Экспедиция «Истинный Север»

Белые дни слились в один длинный, монотонный вздох. После катастрофы с расколом льда установилось хрупкое, напряженное перемирие. Вай больше не саботировала график открыто, а Кейтлин перестала спорить с ее решениями, касающимися собак или выбора места для ночлега. Они заключили молчаливый пакт о ненападении, который был более нервным и утомительным, чем открытая война. Частью этого пакта стало обучение. — Завтра становишься на задние нарты. Маркус поедет со мной, — бросила Вай одним из вечеров, даже не оторвавшись от заточки своего ножа. — Если я или Маркус сломаем ногу, кто-то должен будет уметь управлять собаками. И этот кто-то, принцесса, к сожалению, вы. Так начался персональный ад Кейтлин. Оказалось, что управлять восьмерыми живыми, своевольными существами — это не то же самое, что прокладывать курс на навигационной карте. Нарты не слушались команд «налево» или «направо». Они жили своей жизнью, вибрировали, норовили перевернуться на каждом торосе. — Тормоз не жмут, а наступают! — кричала ей Вай, обернувшись с передних саней. — Всем весом! Чувствуй его! Кейтлин со всей силы нажимала на тормозную планку, но собаки, чувствуя неопытность каюра, тянули еще сильнее. — Они тебя не слушают! — доносилось снова. — Голос! В голосе должна быть сталь, а не извинения за беспокойство! Ты не в пилтоверском салоне! Кричи! И Кейтлин, наследница рода Кирамман, стоя на летящих по льду санях, срывала голос, пытаясь воспроизвести эти короткие, гортанные окрики: «Хей! Джи! Хо!». Собаки, которые разом послушали ее на тонущей льдине, сейчас единодушно игнорировали ее. Это было унизительно. Вечером все ее тело ныло от напряжения. — Ты слишком много думаешь, — сказала ей Вай, когда они остановились на привал. Она подошла и встала позади Кейтлин на ее нартах, так близко, что та почувствовала жар ее тела сквозь слои одежды. — Ты пытаешься их просчитать. А их надо чувствовать. Вот так. Она положила свои руки поверх ее рук на перекладине. Ее ладони были теплыми и грубыми, они полностью накрыли ее тонкие, в перчатках. — Почувствуй, как они тянут. Каждая по-своему. Не борись с ними. Направляй. Слегка смещаешь вес, вот так… И они понимают. Это не приказ. Это просьба. В этот момент, стоя на нартах, окруженная собаками, чувствуя ее дыхание на своем затылке и тепло ее рук, Кейтлин впервые поняла, что у этого дикого, непредсказуемого Севера есть свой язык. И чтобы выжить, ей придется его выучить. Сцена с дневником произошла через два дня. Это была ошибка. Глупая, случайная ошибка. Они разгружали сани, и Кейтлин, вытаскивая свой ящик со снаряжением, случайно зацепила его. Замок открылся, и часть содержимого вывалилась на снег. Среди разлетевшихся барометров, образцов льда и запасных батарей лежал он. Ее дневник. Тонкая книжка в темно-синей кожаной обложке. Прежде чем Кейтлин успела отреагировать, Вай, стоявшая рядом, машинально нагнулась и подняла его. На секунду воцарилась тишина. Вай держала в руках этот маленький кусочек пилтоверского порядка, и на ее лице промелькнуло любопытство. — Надеюсь, здесь нет государственных тайн, Ваше Высочество? — спросила она, и в ее голосе прозвучали знакомые язвительные нотки. Она хотела просто отдать его. Но дневник, отсыревший и замерзший, раскрылся в ее руках сам. Взгляд Вай скользнул по строкам. Кейтлин увидела, как изменилось ее лицо. Как легкая насмешка исчезла, уступая место… чему-то другому. Непониманию. А затем — ледяной ярости. …наблюдать за этой дикаркой… ее инстинкты — лишь суеверия, пережиток прошлого… Невыносимая, грубая, но почему-то единственно необходимая… Вай медленно подняла глаза. И взгляд ее серых глаз был похож на два осколка льда. Он пронзил Кейтлин насквозь. Она захлопнула дневник с таким резким хлопком, будто дала пощечину. — Дикарка? — тихо переспросила она. И в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Вот, значит, как видит меня научный ум Пилтовера. Инструмент. Грубый. Но необходимый. Она шагнула к Кейтлин и почти вплотную сунула ей в руки дневник. Их пальцы столкнулись. Ток. — Спасибо за откровенность, мисс Кирамман. Теперь я хотя бы знаю, с кем имею дело, — прошипела она, разворачиваясь. — Значит так, начальник. Инструкция по применению дикарей. Не трогайте меня. Не говорите со мной, кроме как по делу. И молитесь всем своим пилтоверским богам, чтобы этот «необходимый инструмент» не сломался. Потому что чинить его будет некому. Она развернулась и зашагала прочь, к собакам. Кейтлин осталась стоять, прижимая к груди свой дневник, свое оружие, которое только что выстрелило в нее саму. Ее щеки пылали. Унижение и страх смешались в тугой, тошнотворный комок. Она только что допустила самую страшную ошибку в своей жизни. Она позволила врагу заглянуть за линию фронта. Она сделала шаг, чтобы пойти за ней, извиниться, объяснить… Но что она могла сказать? Что это правда, но уже не совсем? Что ее мир рушится и она сама не понимает, что чувствует? Она опустила голову и увидела, что вся остальная команда старательно делает вид, что они абсолютно ничего не слышали. Профессор внезапно нашел самый интересный сугроб в своей жизни, Экко уставился на генератор так, будто тот собирался взлететь, а Маркус с невероятным усердием начал проверять целую упряжь. И это притворное безразличие было хуже любого открытого осуждения. Она была одна. Одна со своим стыдом и своей катастрофической ошибкой. Позже вечером, когда она снова осталась одна со своим дневником, рука сама вывела незнакомые, почти запретные строки…

***

Экспедиция «Истинный Север» Дневник. Личные записи. Дата: 29 октября. Статус: Ошибка. Системная. Критическая. Проклятье. Вот единственное слово, которое сейчас крутится в моей голове. Проклятье! Проклясть этот дневник, проклясть мою неосторожность, проклясть ее циничную усмешку и то, как она подняла его с этого проклятого снега. Она читала. Я видела. Видела, как на секунду ее серая, непроницаемая маска треснула. Видела, как в глубине ее глаз промелькнуло… нечто похожее на боль. Неужели она способна ее чувствовать? Эта… "дикарка". Я пишу это слово сейчас, и оно обжигает. Обжигает, потому что это ложь. И не ложь одновременно. Она груба? Да. Неотесанна? Абсолютно. Она действует так, будто законы цивилизации для нее не существуют. Но она не… простая. Сегодня, когда она учила меня стоять на нартах, ее руки легли поверх моих. На мгновение. И я почувствовала… все. Мощь в ее ладонях. Тепло, пробивающееся даже сквозь толстые перчатки. И эту невероятную, животную уверенность, которая текла по ее венам вместо крови. В этот момент я не думала ни о Джейсе, ни об отце, ни о миссии. Я думала только о том, как близко она стоит и как ее голос, низкий и хриплый, звучит у самого моего уха. Я записала в этот проклятый дневник свой страх. Свое раздражение. Свое нежелание признавать, что ее первобытный мир оказывается эффективнее моего мира расчетов. Но я не записала главного. Я не записала то, почему я так пристально за ней наблюдаю. Почему я замечаю татуировку на ее шее или шрам над бровью. Почему я ловлю каждый ее жест и каждое слово, пытаясь разгадать, расшифровать, понять. Я убеждала себя, что это — анализ угрозы. Контроль над самым непредсказуемым элементом экспедиции. Ложь. Все это ложь. Она не просто угроза. Она… загадка. Она бесит меня. Она выводит меня из себя своим пренебрежением, своим цинизмом. Она разрушает мой идеальный мир каждым своим действием. И в то же время… она спасла нас. Она учит меня выживать. Она коснулась моих рук, и мое сердце пропустило удар. Она прочитала «невыносимая», но не дошла до строчки «единственно необходимая». А даже если бы и дошла, что бы это изменило? Она права. Я смотрю на нее как на инструмент. Как на странное, дикое существо. И боюсь. Боюсь признаться себе, что этот интерес — не научный. Он совершенно другого толка. Пугающего. Неправильного. Теперь она ненавидит меня. Не презирает, как раньше. Не иронизирует. Ненавидит. Этой тихой, ледяной ненавистью, которая гораздо хуже открытой войны. И, как ни странно, от этого мне еще хуже. Миссия под угрозой. Не из-за льда. Из-за моей глупости. Кажется, настоящий холод — это не то, что снаружи. Это то, что сейчас между нами. И я сама его создала. Проклятье.