Экспедиция «Истинный Север»

Последние сто километров до полюса стали для экспедиции медленным, мучительным восхождением на Голгофу. Время сжалось в тугую пружину, где дни и ночи сливались в серую, однообразную мглу. Они шли не ради науки. Они шли не ради славы. Они шли, потому что это был единственный способ выжить. Шли, чтобы успеть. Кейтлин стала живым воплощением этой гонки. Она спала по три часа в сутки, постоянно сверяя курс, рассчитывая каждый грамм провианта, каждую каплю топлива. Она научилась говорить с собаками – не как Вай, не на языке души, а на языке команд, на который стая, лишившаяся уверенного вожака, неохотно, но все же отвечала. Она научилась читать лед – не инстинктом, а холодной логикой, анализируя цвет снега, направление заструг, находя в этом хаосе систему и порядок. Она стала тверже, чем сталь ее ледоруба. Вай была ее тенью. Она лежала на нартах, слабая, почти безмолвная. Инъекции Камиллы остановили заражение, но лихорадка, хоть и слабая, не отпускала, медленно высасывая из нее жизнь. Иногда она приходила в себя, и ее серые, запавшие глаза с мучительной тревогой следили за Кейтлин, за ее выверенными, почти механическими движениями. Она видела, как Кейтлин взвалила на себя ее ношу, ее стаю, ее мир, и в этом взгляде было нечто большее, чем благодарность. Там была боль от собственного бессилия и страх. Страх за нее. Их роли перевернулись окончательно. Теперь Кейтлин была броней, а Вай – уязвимым сердцем, которое эта броня защищала. Вся тяжесть физической работы легла на Маркуса и Экко. Они шли впереди, прощупывая баграми каждый метр пути, прорубая проходы в торосах. Их молчаливое, сосредоточенное упорство было тем, что удерживало всю экспедицию от полного развала. Хеймердингер помогал им, чем мог, превратившись из восторженного ученого в выносливого, упрямого старика. Центром их маленького, кочующего лазарета стала Камилла. Она неустанно следила за состоянием Вай, меняя повязки, отпаивая ее горькими отварами. — Она крепкая, — сказала она однажды вечером Кейтлин, когда та в очередной раз зашла проверить состояние Вай. — Любой другой на ее месте уже давно бы сдался. Но ее тело борется. У нее есть то, что не заменит ни один антибиотик. У нее есть воля. Вай большую часть времени была в забытьи, но иногда лихорадка отступала, и тогда она приходила в себя. В эти моменты она была почти невыносима. Ее слабость превращалась в ядовитый сарказм, который она обрушивала на любого, кто оказывался рядом. — Эй, малой, — хрипела она, когда Экко приносил ей бульон. — Ты там не перепутал? Не налил мне вместо еды свою машинную смазку? А то на вкус… очень похоже. — Пей давай, Вай, — мягко, но настойчиво отвечал Экко, игнорируя ее колкости. Он проводил с ней почти все свое свободное время, рассказывая о том, как ведет себя генератор, или жалуясь на упрямство профессора. — Они слушают ее? — как-то спросила Вай, кивая в сторону палатки Кейтлин. — Кейтлин пытается, — вздохнул Экко. — Она очень старается. Но… собаки это не приборы. Их не переключишь в другой режим. — Скажи ей… — Вай на секунду замолчала, боряся с приступом кашля. — Скажи ей, чтобы следила за Искрой. Эта рыжая бестия всегда первая чует трещины. Это была ее помощь. Ее способ продолжать вести их, даже лежа на спине. Кейтлин нашла убежище от этой гнетущей реальности в единственном предмете роскоши, который позволила себе взять в экспедицию. В книге. Старой, потрепанной книге в кожаном переплете – «Остров сокровищ». Это была реликвия, книга ее детства. Она читала ее ночью, при свете своего налобного фонарика, в общей палатке. Шум ветра и тихое сопение спящих мужчин создавали иллюзию уюта. В эти моменты она сбегала из ледяной пустыни на тропический остров, полный пиратов, кладов и приключений. В одну из таких ночей она почувствовала на себе взгляд. Вай проснулась. Она лежала на своих нартах, которые затащили в общую палатку для тепла, и молча смотрела на нее. В ее серых глазах, лихорадочно блестевших, не было привычной насмешки. Было только тихое, почти детское любопытство. — Что это? — хрипло спросила она. Кейтлин вздрогнула. — Книга. — Вижу, что не кирпич, — Вай попыталась усмехнуться, но это вышло скорее гримасой боли. — Про что? — Про пиратов. И сокровища, — просто ответила Кейтлин, чувствуя себя неловко. Вай помолчала. — Прочитай… вслух, — попросила она так тихо, что Кейтлин сначала подумала, что ей послышалось. Кейтлин колебалась. Это было… слишком интимно. Слишком неуместно. Но потом она посмотрела в ее уставшие, полные боли глаза и поняла, что не может отказать. Она откашлялась и начала читать с того места, где остановилась. Сначала ее голос был неуверенным, почти формальным. Но потом история захватила ее. Она читала про Джима Хокинса, про долговязого Джона Сильвера, про скрип мачт и соленые брызги. Она не заметила, как прошел час. И еще один. Хеймердингер и Экко давно спали. Только Маркус, дежуривший у входа, тихо дремал, покачиваясь в такт ее голосу. — Он его предаст, да? — вдруг спросила Вай, когда Кейтлин остановилась, чтобы перевести дух. — Кто? Сильвер? — удивленно переспросила Кейтлин. — Ага. Он слишком… скользкий. Говорит то, что другие хотят слышать. Такие всегда предают. Это была не оценка литературного персонажа. Она говорила о своем прошлом. О Силко. — Иногда, — медленно сказала Кейтлин, подбирая слова. — Иногда люди делают плохие вещи не потому, что они злые. А потому, что боятся. Или потому, что думают, что у них нет другого выбора. Вай долго смотрела на нее в полумраке палатки. — А у тебя… был выбор? — хрипло спросила она. И Кейтлин поняла, что она спрашивает не о книге. — Всегда есть выбор, Вай, — тихо ответила она. — Просто иногда он кажется невозможным. Она закрыла книгу. Ее взгляд опустился на лоб Вай, покрытый испариной. Она замерла, а затем, медленно, наклонилась и поцеловала ее в лоб. В эту ночь они говорили не о собаках, не о маршруте, не об экспедиции. Они говорили о доверии, о предательстве, о выборе. Они говорили о жизни. И этот тихий, хрупкий разговор под вой полярного ветра был для них обеих глотком того самого, другого мира, которого им так не хватало. Они достигли цели в тот момент, когда казалось, что силы оставили их навсегда. Точка на навигаторе перестала мигать и замерла. 90°00′00″ северной широты. Географический Северный полюс. Конец мира. Вершина планеты. Но триумфа не было. Была лишь звенящая тишина и вой ветра, пронизывающего до костей. Они стояли на бескрайнем ледяном поле под низким, свинцовым небом, и это место, цель нескольких месяцев их страданий, казалось самым одиноким и бессмысленным местом во вселенной. — Мы… мы дошли? — прошептал Хеймердингер, и его слова были похожи на выдох. Экко молча смотрел на координаты, не в силах поверить. Маркус опустился на одно колено, тяжело дыша. Кейтлин медленно подошла к нартам. Вай лежала с закрытыми глазами, ее дыхание было слабым, прерывистым. — Вай, — тихо позвала Кейтлин. — Мы пришли. Вай медленно открыла глаза. Она обвела взглядом ледяную пустыню, потом ее взгляд остановился на лице Кейтлин. — Ты… смогла, — выдохнула она, и в этих двух словах было все: и удивление, и гордость, и бесконечное облегчение. — Мы смогли, — поправила ее Кейтлин. Она повернулась к команде. — Экко, профессор. Установите станцию, — ее голос был тихим, но в нем снова звенела сталь. — Камилла, Маркус. Лагерь. Нам нужен отдых. Пока команда, двигаясь, как во сне, выполняла приказы, Кейтлин достала из своего рюкзака его. Флаг дома Кирамман. Темно-синее полотно с серебряной шестеренкой в центре. Символ ее долга, ее амбиций, ее прошлого. Она взяла древко и воткнула его в лед. Оно вошло с трудом, со скрипом. Она стояла перед этим флагом, и ветер трепал ее волосы. Она сделала это. Она выполнила обещание, данное отцу. Она достигла цели. Но она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей пустоты и ледяного страха. Потому что женщина, ради которой она на самом деле прошла этот путь, умирала у нее на глазах. Она повернулась. Подошла к нартам, опустилась на колени рядом с Вай. — Мы вернемся, — сказала она, и это была не констатация факта. Это была клятва. — Я вытащу тебя отсюда. Слышишь? Мы вернемся вместе. Вай слабо улыбнулась. — Упрямый… Кексик… — Да, — ответила Кейтлин, и по ее щеке впервые за несколько недель скатилась одинокая, горячая слеза. — Упрямая. И тогда она сделала то, что должно было быть сделано. На глазах у всей своей команды, у этого безразличного неба и этого проклятого полюса, она склонилась и поцеловала ее. Это не был тот яростный, голодный поцелуй из ледяной пещеры. Это было обещание. Ее губы были теплыми и мягкими на сухих, горячечных губах Вай. Она целовала ее нежно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою боль, весь свой страх и всю свою новообретенную, безграничную, неправильную любовь. — Я люблю тебя, Вай, — прошептала она ей в губы так тихо, что ее слова услышал только ветер. Она отстранилась и посмотрела в ее серые, удивленные, но внезапно прояснившиеся глаза. — Ты… ты только что… — прохрипела Вай. Кейтлин видела, как Маркус и Экко замерли, как Хеймердингер уронил какой-то прибор, как Камилла опустила глаза. Ей было все равно. В этом ледяном мире, где смерть была так близко, единственное, что имело значение, – это жизнь. И ее жизнь теперь была здесь, в этой раненой, невыносимой женщине. — Я сделала свой выбор, — тихо, но так, чтобы слышали все, сказала Кейтлин. Она снова взяла руку Вай и крепко сжала ее в своей. Флаг дома Кирамман одиноко трепетал на ветру. Но это был уже не просто символ амбиций. Это был флаг, поставленный на крови, слезах и обещании вернуться. Вместе.