Экспедиция «Истинный Север»

Экспедиция «Истинный Север» Дневник. Личные записи. Дата: 29 декабря. Местоположение: Географический Северный полюс. Цель достигнута. Миссия… на грани провала Мы здесь. Я пишу эти слова, сидя в общей палатке у шипящей печки. За тонкой стенкой брезента — вершина мира, край света, точка, ради которой я поставила на кон все. Здесь должен был быть триумф. Шампанское, которое мы тащили сотни километров. Торжественные радиограммы в Пилтовер. Гордость в голосе отца. Ничего этого нет. Есть только вой ветра, усталые лица моей команды и тихое, прерывистое дыхание женщины, которая лежит в двух метрах от меня и, возможно, умирает. Шампанское не открыто. Рация молчит. А гордость… Гордость — это очень странное чувство. Сегодня я не чувствую гордости за то, что флаг дома Кирамман развевается над этим ледяным адом. Я чувствую что-то другое, более глубокое и пугающее. Я чувствую гордость за то, что она все еще дышит. Я поцеловала ее. На глазах у всех. Я до сих пор ощущаю на своих губах ее горячее, лихорадочное дыхание и привкус горьких трав. Этот поцелуй не был порывом, не был безумием, как тот, в ледяной пещере. Это был самый трезвый, самый выверенный и самый осознанный поступок в моей жизни. Я, Кейтлин Кирамман, специалист по расчетам и стратегиям, наконец-то сделала то, что не поддавалось никакой логике. Я последовала за сердцем. Я сказала ей, что люблю ее. И это тоже не было ложью, сказанной в агонии момента. Я поняла это в ту самую секунду, когда увидела ее, сломленную и плачущую, над телом мертвой собаки. Я поняла, что эта грубая, циничная женщина, которая разрушила все мои планы, стала самым важным планом в моей жизни. Я поняла, что дойти до этого проклятого полюса без нее — это не победа, а самое сокрушительное поражение. Джейс. Его лицо возникает в моей памяти, как призрак из прошлой жизни. Красивый, правильный, надежный. Наш союз был идеальным планом. Согласованным графиком наших жизней. Он обещал мне мир и порядок. Уважение. Будущее. Но он никогда не заставлял мое сердце биться так, как оно бьется сейчас, когда я просто прислушиваюсь к ее дыханию. Он никогда не смотрел на меня так, как смотрит она, когда думает, что я не вижу, — со смесью восхищения, раздражения и чего-то еще, темного и защитного. Мой мир, такой понятный и предсказуемый, рассыпался в прах. И я не хочу его собирать. Моя экспедиция называлась «Истинный Север». Какая ирония. Я думала, что ищу географическую точку. Точку абсолютного нуля, где все меридианы сходятся. А нашла… свой собственный истинный Север. Он не отмечен на картах. Его нельзя рассчитать с помощью приборов. Он – в хриплом дыхании раненой женщины. В шрамах на ее теле. В тепле ее ладони. В ее невыносимом характере и в ее отчаянной, безграничной верности своей стае, частью которой я, кажется, стала. Мы можем не вернуться. Я смотрю на Камиллу, и ее лицо, как всегда, бесстрастно, но в ее глазах — тревога. Я смотрю на Вай, и вижу, как лихорадка снова начинает раскрашивать ее щеки нездоровым румянцем. Путь назад будет еще страшнее, чем дорога сюда. У нее почти не осталось сил. Но я сделала свой выбор. Истинный север — это не точка, где останавливаешься. Это направление, в котором ты готов идти до самого конца. И мое направление теперь — она.

***

Они пробыли на полюсе два дня. Два дня тишины, отчаяния и надежды, которые тянулись, как вечность. Вай то впадала в забытье, то приходила в себя, слабая, но упрямо цепляющаяся за жизнь. Камилла не отходила от нее, методично делая инъекции, отпаивая травами, которые казались последней, призрачной надеждой. Тридцатого декабря состояние Вай стабилизировалось. Лихорадка немного спала, она впервые за несколько дней смогла съесть несколько ложек бульона и даже слабо усмехнуться, когда Хеймердингер попытался объяснить ей термодинамику северного сияния. Надежда, хрупкая, как тонкий лед, вернулась в лагерь. Именно тогда, вечером тридцать первого декабря, к Кейтлин подошел Экко. Его лицо было серьезным, почти торжественным. — Мисс Кирамман, — начал он. — Команда просила передать. Завтра — Новый год. Кейтлин растерянно посмотрела на него. Даты, праздники – все это осталось где-то там, в другом мире, на другой планете. — Они считают… мы считаем, — поправился Экко, — что мы должны это отпраздновать. Мы дошли. Вай поправляется. Мы заслужили хотя бы один вечер, чтобы… просто выдохнуть. За его спиной стояли остальные. Хеймердингер с надеждой смотрел на нее. Маркус, как всегда, молчал, но в его глазах читалось согласие. Даже Камилла едва заметно кивнула. И Кейтлин сдалась. Она достала ее. Ту самую бутылку пилтоверского шампанского, которую она тащила сотни километров. Они разожгли большой костер из остатков тюленьего жира. Хеймердингер произнес торжественную, хоть и немного путанную речь о величии науки. Экко вырезал из куска льда смешную фигурку, похожую на йордла. Они ели лучшее, что у них было, и впервые за долгое время в лагере раздавался смех. Кейтлин подошла к нартам, где, укутанная в шкуры, лежала Вай. Она принесла ей кружку, в которой было немного шампанского, разбавленного горячей водой. — С Новым годом, каюр, — тихо сказала она. Вай слабо улыбнулась. — Забавный у вас тут праздник. Шум, гам… — Это называется надежда, — ответила Кейтлин, присаживаясь рядом. — Они верят, что мы вернемся. — А ты веришь? — хрипло спросила Вай, глядя ей в глаза. — Я не верю, — ответила Кейтлин. — Я знаю. Именно в этот момент, когда казалось, что хрупкий мир и покой воцарились в их лагере, начался концерт. Сначала это был один-единственный, протяжный, тоскливый вой. Коготь. Он сидел на снегу, подняв свою массивную голову к небу, где плясали зеленые всполохи северного сияния, и пел свою древнюю, волчью песню. Через секунду к нему присоединился Перец, чей вой был ниже и глуше. Затем в хор вступила Искра, ее голос был высоким, почти визгливым, полным какой-то дикой, необузданной радости. Буран и остальные собаки не отставали. Через минуту весь лагерь утонул в оглушительной, первобытной какофонии. Восемь собачьих глоток изливали в полярную ночь всю свою накопленную тоску, страх и радость жизни. Команда, которая только что начала расслабляться, в панике повскакивала на ноги. — Что это?! — вскричал Хеймердингер, хватаясь за сердце. — Волки?! Опять?! — Хуже, — мрачно сказал Экко, вглядываясь в темноту. — Они как будто с ума сошли! Маркус схватил ружье. Камилла — медицинский кофр. Кейтлин тоже напряглась, инстинктивно ища глазами угрозу. Но ее не было. Была только эта оглушительная, абсурдная серенада. Она посмотрела на Вай. Та лежала, откинувшись на подушки, и на ее бледном, изможденном лице играла широкая, абсолютно счастливая усмешка. — Что… что это с ними? — крикнула Кейтлин, пытаясь перекричать вой. Вай хохотнула, но смех тут же перешел в приступ кашля. — Расслабились, принцесса? — выдохнула она, отдышавшись. — Это они вам новогоднюю серенаду поют! Чувствуют, что вожак на поправку пошел. Радуются. Или просто от скуки воют, кто их разберет. Она посмотрела на перепуганные лица команды, которая все еще ждала нападения. — Тихо, стая! — крикнула она так громко, как только позволяли ее ослабшие легкие. Вой на мгновение стих. А потом возобновился с новой силой. Собаки решили, что вожак присоединился к празднику. И тогда Кейтлин не выдержала. Она рассмеялась. Громко. Свободно. Отпуская весь страх и все напряжение последних недель. Она смеялась, глядя на паникующую команду, на воющих, как на концерте, собак и на эту раненую женщину, которая умудрялась находить иронию даже на пороге смерти. Этот смех был лучшим лекарством. Он разрушил остатки льда. Он сказал громче любых слов: мы живы. Мы здесь. И пока мы вместе, мы справимся с чем угодно. Даже с новогодним концертом стаи полярных псов.