singularity

Ринг освещён единственным прожектором, всё остальное тренировочное пространство погружено в абсолютную темноту. Сухо знает, что это всего лишь игра света, но всё равно кажется, что стоит ему ступить за пределы клетки — и он провалится в бездну, из которой уже не выбраться. А внутри ринга — цвета крови. Цвета дракона. — Ан Сухо не продержится и раунда, — доносится из темноты чей-то голос. — Хёман выбьет из него всю дурь, и кулак выйдет у него из затылка. — Не недооценивай Сухо, — отвечает второй голос. Это Донсик, понимает Сухо. — Ты не видел, как он дрался с Мину. Хёман не продержится и первого раунда. — Спорим? 130 тысяч вон и твой парень уйдёт отсюда с переломанным носом. — Договорились, — отвечает он. — Лёгкие деньги. — Ах ты мелкий… — Тихо. — говорит Сонджэ. Парни замолкают тут же. Сухо щурится, пытаясь разглядеть что-то за проволокой клетки. Он видит только блики на линзах очков Сонджэ. — Что за задержка? — раздражённо спрашивает тот. — Где Хёман? Дверь раздевалки распахивается, и Хёман выбегает, спотыкаясь на ходу. — Простите, босс, — говорит он. — Я… разминался. Тянул время. Он просто тянул время. Сухо разминает плечи. Он напряжён и вовсе не из-за боя. Что-то зудит в голове, словно полузабытое видение: другой боксёрский ринг, другая ночь. Рука в гипсе. Тонкие, поджатые губы, перекошенные от злости. Мне не за что извиняться. Голова начинает болеть. Он отгоняет воспоминание, пока не началась мигрень. С ним это случается — стоит только слишком сильно стараться вспомнить. — Знаешь, — начинает Хёман, избегая взгляда Сухо через клетку, — мне кажется, это плохая идея… — На ринг. — перебивает Сонджэ. Его тон не оставляет места для возражений. Хёман поднимается по лестнице, клетка скрипит, когда за ним захлопывается дверь. Он весь в поту. Капли катятся по лицу и капают на мат. Его шорты — кислотно-зелёные, с надписью «champ» на английском по центру. Жалкий, думает Сухо. Такие, как Хёман, учатся только тогда, когда кто-то сильнее даёт им сдачи. Сухо положит конец этой показухе. — Правила знаешь? — спрашивает Мину, назначенный рефери. Татуировка скорпиона на шее выглядит особенно резко в этом освещении. — Конечно знаю, — Хёман надувает грудь. — Я тебе не новичок. Можешь ещё отступить, Ан. В поражении нет позора. Сухо улыбается. — Я в порядке. — У меня как минимум на десять кило больше, — Хёман улыбается в ответ, нервно и фальшиво. — Это же нечестное преимущество, не так ли? Сухо закатывает глаза и откидывает голову назад. Он знает, что выглядит как заносчивый придурок — так и должно быть. — Ты говорить собрался или драться, Хёман? — Оооо! — хором реагируют пацаны на трибунах, топая ногами по деревянным балкам. Это звучит как барабаны войны. — Бой! Бой! Бой! Бой! — Ладно, — капа сидит в Хёмане неловко, из-за неё у него раздуваются щёки. — Давай покончим с этим. Слова Сухо сработали. Давление толпы — всегда безотказно. Они приближаются и касаются перчатками. Знак уважения. Но Хёман при этом кривится. — Готовы, — говорит Мину. Сознание Сухо замирает. Всё исчезает, кроме этого ринга. Кроме Хёмана. Он становится сжатым кулаком. — Бой! Хёман бросается на него с рёвом. Ливень ударов — он целится в лицо. Сухо поднимает защиту в последнюю секунду. Хёман сразу идёт в атаку — он надеется выбить Сухо из строя, прежде чем тот успеет даже замахнуться. И это не худшая стратегия, учитывая разницу в их весовой категории. Кулаки Хёмана обрушиваются на предплечья Сухо, пытаясь пробить защиту, добраться до рёбер. Он силён. Но слишком уж небрежен. За пределами ринга ребята кричат и хлопают в ладоши: — Давай, Хёман! — Ты справишься, Сухо! Сухо намеренно опускает левую руку, оставляя голову открытой. Костяшки Хёмана скользят по его челюсти — удар лишь слегка задевает подбородок, но боль вспыхивает ярко. — Ха! Он попал! — кричит кто-то из толпы. — Вот так, Хёман! Порви его! — Подожди. — говорит Донсик. И это даёт Сухо нужное окно. Печень Хёмана полностью открыта. И теперь он в зоне досягаемости. Сухо бьёт — раз, два, три — в живот, быстро, как автомат. Хёман сразу же сгибается пополам, кашляет и захлёбывается, его лицо — белая маска боли и шока. Ещё один удар — теперь в лицо и Хёман падает на землю, корчась, кровь сочится из уголка рта. Сухо не останавливается. Он забирается на него сверху, наносит удар за ударом. Глухие звуки его кулаков точны и выверены. Нос, подбородок, глаза, снова — нос, подбородок, глаза. Глухие удары. У Хёмана раскрывается рана на щеке, губа лопается, разбрызгивая кровь. Хёман собирается с силами, хватается за запястья Сухо: — Слезь с меня, ублюдок! — орёт он. Скотина умеет держать удар. Это ему Сухо отдаст должное. Они катятся по ковру. Хёман оказывается сверху, снова замахивается в лицо, но Сухо разворачивает бёдра, втыкает колено между ними, сбивает Хёмана с равновесия и с силой швыряет его обратно на пол. Обхватывает шею руками, сжимает. Парень издаёт хриплый звук, глаза наливаются кровью, вылезают из орбит. — Сукин сын, пусти меня! Сухо сжимает. И сжимает. И сжимает. Лицо Хёмана темнеет, становится багрово-фиолетовым. — Он его душит! — кричит кто-то. Всё размывается. У Сухо бывали такие кошмары. Он дерётся на ринге, залитом кровью до такой степени, что скользит в ней, вся одежда промокла. Вокруг — десятки нападающих, но лиц их не видно. У всех фарфоровые маски с глазницами в форме полумесяца. Единственный выход — драться. И он дерётся. Хёман слабо цепляется за бицепсы Сухо, пытается вырваться, но бесполезно. Сухо перекрыл кровоток к мозгу. Он почти вырубился. Сухо мог бы закончить всё прямо сейчас. Чёрт! Вот это мужик! Что-то внутри Сухо ломается. Он разворачивается и со всей силы бьёт головой Хёмана об пол. Голова подскакивает, тот оглушён. Сухо меняет позицию и захватывает его правую руку, фиксируя её между ног. Это уже перебор. Сухо начинает тянуть. Сухо-я? А если он и правда девочка? Твоя бабушка на рынке в Хондэ торгует, да? Сначала он чувствует, как рвётся сустав в локте. Сухо должен бы остановиться. Но он не останавливается. Хёман перешёл черту. Так почему нельзя ему? Сухо продолжает тянуть. Раздаётся хруст — как будто стекло раскалывается. Кость прорывает кожу, торчит острым белым копьём сквозь мясо. Хёман вопит. Сухо чувствует, как к нему тянутся руки — это Мину, он тянет его назад, кричит, чтобы он остановился, бой окончен, Сухо победил. Сухо отпускает изуродованную руку и встаёт. Предплечье болтается на кости, беспомощное и бесполезное. Хёман всё ещё орёт. Сухо смотрит на него сверху вниз, наклонив голову. Раздражает. Даже свиньи так не визжат. Он смутно улавливает суету вокруг — Мину что-то говорит про больницу, Сонджэ отдаёт приказы, топот ног, двери хлопают. — Я. — говорит Сухо. — Чхве Хёман. Сопли и слёзы стекают по дрожащему лицу Хёмана, когда он поворачивается к нему. Он, похоже, впадает в шок. — Извини за это, — говорит Сухо. — Я просто дурачился. Лицо Хёмана искажается. Зрачки расширяются, ноздри раздуваются, губы скалятся. — Ты ёбаный монстр, — выплёвывает он. Монстр. Вот он — новый Ан Сухо. Он улыбается.

***

— Донсик, — говорит Сонджэ. — Принеси ему воды. Он вскакивает с места на трибуне и мчится к автомату. Он возвращается с бутылкой воды, глядя на Сухо широко раскрытыми глазами. — Спасибо. — Сухо выпивает всё залпом. Он и не заметил, как пересохло во рту, пока вода не коснулась губ. — Что ты собираешься делать с деньгами? — С чем? — запинается Донсик. По словам Мину, матч длился 7 минут и 12 секунд. Хёмана унесли на носилках, он всё ещё орал во всё горло. Его везли в одну из ночных клиник, которую Союз подкупил, чтобы те молчали об подобных травмах. Кровавое пятно на мате исчезло. Всё вымыто и продезинфицировано, словно ничего и не было. Сухо уже снова в повседневной одежде — футболка, джинсы, красная ветровка. Союз — пугающе отлаженная машина. — Ты же выиграл пари, да? — напоминает ему Сухо. — А, точно. — он откашливается. — Хочешь сходить в мясной ресторан как-нибудь? Я угощаю. Сухо не может понять, боится ли он или нет. На его лице — странная смесь восхищения и ужаса. — Звучит неплохо. У тебя мой номер остался? Донсик кивает с готовностью. Из всех, кого Сухо встретил, Донсик кажется самым надёжным. Если он собирается вступить в Союз, кто-то должен быть у него на стороне. — Мне нужно поговорить с Сухо наедине, — говорит Сонджэ. — Ты свободен на сегодня. Плечи Донсика заметно опускаются от облегчения. — Отлично сработано, Сухо. Увидимся. — Он машет и уходит через тренировочную зону, петляя между парнями, которые всё ещё бурно обсуждают бой. Сонджэ оборачивается к Сухо, глядя поверх оправы очков. — Пойдём на улицу. Мне нужно покурить. Они выходят через заднюю дверь. Ветер срывается прямо в лицо Сухо, пробирая сквозь тонкую ткань куртки. С тех пор как солнце село, похолодало. Сухо садится в один из двух деревянных складных стульев, расставленных на асфальте. Между ними — маленький столик с пепельницей и старой банкой из-под супа, набитой окурками. Кончик носа и пальцы Сухо уже немеют. Он не верит, что мальчишка ходил по холоду только в ветровке. Он вообще добрался домой? Был ли в тепле? В безопасности? Сонджэ достаёт из кармана зажигалку и пачку сигарет. Он закуривает свою, прикрыв огонь ладонью от ветра, затем протягивает пачку Сухо. — Сигарету? — спрашивает Сонджэ. Сухо колеблется. — Ага, — говорит он, вытаскивая одну. — Почему бы и нет. Он зажимает её губами, и Сонджэ наклоняется вперёд, поднося огонь к кончику. Сигарета вспыхивает, тлея красным. — Ты раньше курил? Сухо делает затяжку, вдыхая едкий дым, потом выпускает его через нос. Он не кашляет. Это мышечная память, осознаёт он. — Раньше курил. — говорит Сухо. Должно быть, это правда. Сонджэ сдвигает к нему по столу пачку и зажигалку. — Оставь себе. У меня в офисе ещё есть. — Спасибо. — говорит Сухо, озадаченно. Он не знает, как воспринять этот подарок, но всё равно убирает пачку и зажигалку в карман. Сонджэ откидывается на спинку стула и долго курит молча. Сухо тоже курит. Вкус у табака так себе, но он чувствует лёгкое опьянение, приятное тепло в груди. Он наблюдает за Сонджэ краем глаза. У того длинные волосы, волнистые на концах, обрамляющие уши и шею. Чёткая линия подбородка. Наверное, он красивый, если не выбивает людям зубы кулаками. — Прости за Хёмана, — говорит Сухо, хотя вовсе не чувствует вины. Он вообще почти ничего не чувствует, кроме лёгкого удовлетворения. — Я переборщил. Сонджэ выдыхает струю дыма в воздух: — Да не, я понимаю. Чхве Хёман — один из самых невыносимых ублюдков, которых я встречал. Рано или поздно ему бы всё равно досталось. Это ещё мягко сказано. — Понятно. Так, — Сухо прочищает горло. — Как вообще работает этот бойцовский клуб? — Всё просто. Люди покупают билеты на матч, потом делают ставки на победителя. Если ты выигрываешь — получаешь 55% от выручки. Остальное — нам. Проиграл — не получаешь ничего. Высокие ставки, но и награда высокая. — 55, — повторяет Сухо. — Разве это не маловато? Другой парень бросает на него взгляд из-под лобья. — Ты должен учитывать затраты на производство, спонсорство и рекламу. Это же не из воздуха берётся, да? Сухо сдерживает усмешку. Мошенники. Настоящие. — Ты в деле или нет? — Сонджэ стряхивает пепел с конца сигареты, пепел сыплется на землю. Сухо делает вдох. Он уже зашёл слишком далеко. Обратного пути нет. — Я в деле. Но с одним условием. — Говори. — Мою бабушку не трогаете. — Голос у него становится жёстким. — Если хоть раз её коснётесь — я ухожу. (И убью тебя.) — Справедливо. — говорит Сонджэ без колебаний, будто ждал этого. — Договорились. — Он протягивает руку. Сухо тянется через стол и пожимает её. Он думает, что на этом всё — каждый пойдёт своей дорогой, пока Сонджэ не позовёт его снова, как Бэтмен. Но Сонджэ резко хлопает ладонями по столу, и Сухо вздрагивает. — Ты голодный? — спрашивает Сонджэ, в глазах лихорадочный огонёк. — Что? — Сухо едва не срывается с места. Он ест? Разве дьяволы не питаются душами грешников? — Еда, — поясняет Сонджэ, приподняв бровь. — Хочешь? У нас есть рамен. Сухо кивает. Он умирает от голода. — Сейчас принесу. Ну, значит, даже дьявол не прочь поесть рамена. Сонджэ возвращается с коричневым бумажным пакетом и двумя стаканами лапши быстрого приготовления, ставит один перед Сухо и снова садится. Он засовывает пакет под стул и снимает очки, кладя их на стол. Пар от лапши, наверное, запотевает очки, догадывается Сухо. Забавно. Впервые с момента их знакомства Сонджэ выглядит как обычный подросток. Они едят молча. Сухо не назвал бы это «дружеской» тишиной — ему на самом деле не по себе, но Сонджэ, похоже, этого не замечает. Или просто ему плевать. Когда Сухо доедает почти до дна стакана, он облизывает губы — острый соус жжёт уголки рта: — Можно тебя кое-что спросить? Сонджэ глотает и кивает. — Почему ты не рассказал Хёману обо мне? — Про твою стычку с Хичолем и остальными? — Сонджэ пожимает плечами. — Любопытство, наверное. Хотел услышать твою версию. Он перемешивает лапшу деревянными палочками, пар поднимается в воздух. — Так что ты делал на рынке? Сонджэ уже знает, где он живёт, и где работает его бабушка, так что нужно быть осторожным. Его проверяют. — Помогал знакомой с её фруктовой лавкой, — объясняет Сухо. — Увидел, как ваши ребята тащили какого-то пацана — сначала подумал, что это ограбление, типа, среднешкольника бьют. Узнал его только в переулке. Тогда и понял, что мы когда-то учились в одной школе. Всё это — в какой-то мере правда. — В одной школе, — повторяет Сонджэ. — Какой именно? Это, скорее всего, отразилось бы в личном деле. — Пёксан. — отвечает Сухо. — Он был, по-моему, в моём классе. Или на математике? Точно не помню. Мы не были близки. Это тоже отчасти правда. Сухо ничего не помнит, но Сонджэ об этом знать не обязательно. — Понятно, — говорит Сонджэ медленно, пристально глядя на него. — То есть оказался не в том месте, но в нужное время. — Похоже, это мой дар в последнее время, — отвечает Сухо. — Хм. — Сонджэ делает ещё один глоток лапши, шумно втягивая её. — Знаешь, когда я пробивал вас, у обоих оказались засекреченные досье. Всё в чёрных квадратах, как в американских фильмах. Помнишь тот? «Борн». Джейсон Борн. Я такого ещё не видел. У Сухо сердце подскакивает к горлу. Он и сам подозревал, что в ту ночь произошло что-то страшное — может, был замешан сын копа или чиновника. Засекреченное дело. Разве это не подтверждение? — Одно дело — если бы только у одного из вас было редактированное досье. Но тут вы оба внезапно появляетесь в Ёндынпо и наводите суету. Удобно, не находишь? — В голосе Сонджэ слышится подозрение. — Ты избиваешь Хичоля, потом отрываешь Хёману руку прямо на ринге… — Его взгляд замирает на лице Сухо, будто он пытается что-то в нём разглядеть. — Будто у тебя личная вендетта. Сухо выдыхает. Вендетта у него действительно есть. Он хочет найти тех, кто отправил его в кому, и избить их до полусмерти. Они отняли у него всё. Он просто хочет вернуть свою жизнь. — Думаю, ты пересмотрел кино, — осторожно говорит Сухо. — Ты ведь знаешь про мою аварию, да? Я целый год туда-сюда по больницам. — Ах да, та самая тренировка, я читал об этом, — говорит Сонджэ. — Ты потерял сознание во время занятий. Это из-за этого у тебя шрам? Он указывает пальцем на висок. Сухо подносит руку к голове и касается выпуклого шрама над ухом. Он в основном скрыт под волосами. Кроме редких головных болей, он о нём почти не вспоминает. — Ага, — говорит он. — Я был в коме какое-то время. Был отёк мозга, пришлось делать операцию. Пауза. — А теперь ты вернулся с того света, — замечает Сонджэ. Сухо пожимает плечами: — Типа того. Сонджэ не моргает. Сухо чувствует себя муравьём под лупой — солнце жжёт его заживо. — А Ён Шиын? Сухо чувствует, как сжимаются лёгкие. На лице он не показывает ничего. — Так его зовут? — спрашивает он. Сонджэ улыбается, как волк. Все зубы наружу. — Ага. Это его имя. Я нашёл тебя, — думает Сухо. Наконец-то нашёл. Он берёт палочки — просто чтобы занять руки и не дать им начать дрожать. — Как я уже говорил, мы учились вместе сто лет назад, — легко отвечает он. — Я не имею к нему никакого отношения. Это и правда не ложь. Он не знает Шиына. Уже нет. Ответ, похоже, срабатывает. Сонджэ заметно расслабляется. Он откидывается на спинку стула, древесина поскрипывает. — Хорошо. — говорит он, вытирая соус с уголка губ костяшкой пальца. — Я не люблю героев. — А тогда вы кто? Злодеи? — с сомнением спрашивает Сухо. Сонджэ правда пересмотрел фильмов. — Типа того. — протяжно говорит он. — Вопреки здравому смыслу, я сейчас решаю тебе довериться. Так что не облажайся. Сухо это застает врасплох. Он удивлённо на него смотрит: — Почему? Ты же даже меня не знаешь. Сонджэ закатывает язык за щеку, явно колеблясь. — Ты напоминаешь мне одного человека, — наконец говорит он. — Ты не выглядишь как человек, склонный к сентиментальности, — парирует Сухо, не подумав. Сонджэ смотрит на него. У него те самые пугающие глаза — акульи, плоские, безжизненные. На мгновение Сухо кажется, что он сейчас получит в лицо. Потеряет зуб, как Хёман, или сломает нос и тогда всё полетит к чертям. Но Сонджэ не кидается на него. Он внезапно расхохатывается. Безумным, психопатским хохотом, который разносится по переулку. Это так неожиданно, что Сухо почти жалеет — лучше бы ударил. — Ты смешной, Ан Сухо, знаешь? — всё ещё смеясь, говорит он. — Ха-ха, — с натянутой улыбкой отвечает Сухо. — Спасибо. Псих. Настоящий. Лицо Сонджэ всё ещё искажено весельем, когда он снова на него смотрит: — Ты в какой школе сейчас учишься? Всё ещё в Пёксан? Сухо качает головой: — Я ушёл после того, что случилось в прошлом году. Сейчас готовлюсь к экзамену на аттестат. Он пообещал бабушке закончить школу — так или иначе. — Уже нет. — Сонджэ наклоняется и поднимает с пола бумажный пакет. — Что значит — «уже нет»? — Сухо хмурится. — Поздравляю, — говорит Сонджэ, вталкивая пакет ему в грудь. — Ты теперь ученик старшей школы Энджан. Хёман выбыл, мне нужен новый заместитель. Ты подойдёшь. Сухо заглядывает внутрь. Там школьная форма цвета индиго, аккуратно запакованная в пластик. — Увидимся в понедельник, одноклассник, — говорит Сонджэ. Когда водитель Сонджэ высаживает Сухо у дома, уже за час ночи. В доме темно. Он открывает дверь ключом и крадётся внутрь, приоткрывая дверь спальни Бабушка у лестницы. Она спит крепко, грудь ровно поднимается и опускается. Наверху Сухо переодевается в пижаму, чистит зубы. В голове всё ещё роятся мысли о прошедших часах. Сломанная рука Хёмана. Юнион. Энджан. Сонджэ. Шиын. С момента драки с Хичолем не прошло и суток, а кажется, будто прошла целая жизнь. Сухо думает, что ему будет трудно уснуть, но как только голова касается подушки, он засыпает. Он стоит на крыше. Рядом — мальчик без лица. Вокруг них — голоса. Тихие, как эхо, почти неразличимые. «…называется ликвидацией… беги… тебе больно будет… даже не оборачивайся.» Мальчик разворачивается и бежит. Сухо — за ним. …и замирает. У его ноги трётся кошка — пушистая, тёмная, с белым пятном на морде. Её глаза сверкают в темноте, как две монеты. Она трётся щекой о его колено и тихо мяукает, будто чувствуя его боль. Сухо выдыхает, опуская руку. — Ты что, за мной следишь? — хрипло спрашивает он. Кошка усаживается рядом, аккуратно сворачиваясь клубочком, и начинает вылизывать лапу, будто он ей не интересен. Но не уходит. Сухо смотрит на неё, потом на свои трясущиеся руки. Всё внутри у него будто расколото — сон всё ещё не отпустил, цветок вместо рта, кровь, голос Шиына, зовущий на помощь. Помоги мне, Сухо. Помоги мне. Он зарывает лицо в ладонях, кулаки прижаты к глазам, как будто это может вытеснить образ, который продолжает гореть под веками. Он не знает, что это значит — сон ли это или память. Возможно, и то и другое. Порыв ветра проносится по улице, и кошка снова мяукает. Сухо опускает руки. — Хочешь остаться? — спрашивает он тихо. — Я был бы не против. Он вытаскивает сигарету из пачки, но не зажигает. Просто держит её между пальцами, чувствуя знакомую тяжесть, как якорь. Что-то, что удерживает его в настоящем. Кошка зевает, кладёт морду на лапы. — Я не знаю, что это значит, — говорит он ей, почти шёпотом. — Всё, что я чувствую — будто я заблудился. И… будто он тоже где-то там, потерянный. Только… хуже. Глубже. Кошка издаёт мягкое, ободряющее мурлыканье. Сухо закрывает глаза. Его плечи дрожат, но он больше не плачет. Просто сидит. Ждёт, пока боль отступит — или хотя бы утихнет. Он думает о лице, которого не помнит. О голосе, который всё ещё звучит в его голове. Я найду тебя, — думает он. — Обещаю. Серый кот смотрит на него снизу вверх яркими, внимательными глазами. Это Коу — не такой уж дикий бездомыш, с которым Сухо уже несколько месяцев делится ужином. Измученные, полные слёз края его зрения проясняются. На сердце становится чуть легче. — Привет, — говорит Сухо, откладывая пачку сигарет и почесывая кота под подбородком. — Я тебя пару дней не видел. Уже начал волноваться. Коу, по сути, единственный друг и собеседник Сухо. Что вовсе не грустно. Совсем. Сухо косится на миску с едой, что стоит под навесом. Там всё ещё остались кусочки жареной курицы. — Айш, ты никогда не доедаешь, — ворчит он. — Как ты собираешься отбиваться от тех здоровых котов, если ты такой тощий, а? Он звучит гнусаво и жалко. Коу моргает. Выражение у него такое, будто он только что мысленно послал Сухо к чёрту. — Знаю я этот взгляд, — бурчит Сухо. — «Я и без тебя справился, Ан Сухо, мне не нужны твои куриные ужины.» Грубовато и обидно, если честно. Я думал, мы друзья. Коу не впечатлён этой сентиментальностью. Впрочем, он вообще редко бывает впечатлён чем-либо из сказанного Сухо. Сухо продолжает гладить его по голове, не забывая про любимое место за ушами. Вот в чём суть Коу — он делает вид, что его всё раздражает, но на самом деле он обожает ласку и тепло. — Как думаешь? — с неуверенностью спрашивает Сухо. — Эта история с Союзом — плохая идея? Коу издаёт мягкое мрррп. Он не одобряет. — Ты прав, — вздыхает Сухо. — Но я больше не могу просто сидеть сложа руки. Шиын… — он замолкает. — Шиын в беде. Коу не реагирует. Он просто сворачивается калачиком у ноги Сухо и тут же засыпает. Сухо фыркает, но краешком губ улыбается. Он нашёл этого кота однажды ночью, в картонной коробке у мусорных баков. Коу был насквозь мокрый от дождя и злой, как чёрт. Когда Сухо попытался его поднять, кот разодрал ему руку в кровь. Он должен был оставить его тогда. Кот явно не хотел, чтобы его спасали. Но после смены Сухо всё равно пошёл в зоомагазин и купил корм и миски с маленькими лапками на донышке. Чувствовал он себя при этом идиотом. Наверняка кот уже ушёл. Но на следующий день Коу вернулся. Не подошёл — просто наблюдал из-за бака. Сухо поставил еду и ушёл. Так они жили целый месяц. Сухо приносил еду — Коу ел. Как по расписанию. А потом, в один из дней, Сухо вышел из дома, а Коу уже сидел у него на крыльце, будто ждал. Руки у Сухо всё ещё были в заживших царапинах с той встречи, так что он протянул ладонь очень медленно, ожидая шипения или побега. Коу не сделал ни того, ни другого. Он аккуратно стукнулся лбом о ладонь и лизнул шрамы на пальцах. Он извинялся. Прости. Я тогда испугался. Я был один. Никто никогда не был добр ко мне. С тех пор они лучшие друзья. Стараясь не сдвинуть ногу и не разбудить спящего кота, Сухо откидывается назад, опираясь руками о бетон — холод бьёт в ладони. Его взгляд цепляется за дерево на другой стороне улицы. Это сакура. В полном цвету. Зимой. Это самое странное, что он когда-либо видел. Цветы распустились больше чем на месяц раньше срока. Сухо не ботаник, но знает, что земля сейчас слишком холодная. И всё же… На фоне ночного неба лепестки будто светятся. Мягко-розовые, почти лавандовые, как в техноцветной анимации. Глаза щиплет. Он снова на грани слёз. И вдруг — боль накрывает его с головой. Он зажмуривается. Сакура всё ещё горит на внутренней стороне век, яркая, неоновая. Когда он открывает глаза снова — Под деревом стоит мальчик. Сухо открывает рот. Он почти уверен, что секунду назад его там не было. Издали фигура кажется крошечной, как сам цветок, будто мальчика занесло сюда порывом ветра. Его глаза — сияют. Блестят. Сердце Сухо начинает колотиться. Это Шиын. Он смотрит, не понимая, снится ему это или нет. Шиын смотрит в ответ. Сон внутри сна. Почти сразу Шиын разворачивается на пятках и начинает уходить. Он всё ещё хромает. Сухо не может позволить ему уйти, пусть это и сон. Он даже не помнит, как аккуратно убрал Коу с ноги или как пересёк дорогу бегом. Но теперь его рука обвивает запястье Шиына — и тот настоящий. Сухо чувствует тепло его кожи, бешеный пульс. Шиын здесь. И он реален. — Подожди… — выдыхает Сухо. Ты только что появился. Куда ты идёшь? — Отпусти меня! — Шиын дёргается, его голос срывается в панике, вторая рука отчаянно пытается разжать пальцы Сухо. В суматохе из кармана Шиына выпадает что-то и глухо ударяется об асфальт. Тюбик с лекарством. Антибактериальная мазь для ран. Это… было для Сухо? Рука Сухо соскальзывает ниже, обхватывая ладонь Шиына. Он сжимает её крепко, как может. Ему плохо от того, как сильно он держит — это должно быть больно — но он не может отпустить. Просто не может. — Пожалуйста, я просто хочу поговорить, — он умоляет. Шиын снова слабо дёргает руку. Когда Сухо не отпускает, он опускает голову. — Почему ты не отпускаешь? — голос у него усталый, сбитый с толку. Потерянный. Сухо сам задавал себе этот вопрос тысячу раз. Это не имело смысла. Шиын оставил его одного после комы. Пока он блуждал в пустоте амнезии, тот ни разу не появился. Ни звонка, ни сообщения. Он даже не знал, жив ли Сухо… до той встречи в переулке. А потом снова исчез. Как и сейчас. Почему Сухо не может забыть всё? Почему не может просто… отпустить? Но, глядя на Шиына сейчас, он, наконец, понимает: — Я не знаю как, — шепчет Сухо. Шиын поднимает лицо. Его взгляд мечется между глазами Сухо, туда-сюда. Он плакал, как будто потерял душу, когда увидел тебя, — говорила бабушка. Сухо с трудом сглатывает. Он впитывает в себя каждую черту. Блестящие, чёрные глаза Шиына. Склон носа. Приоткрытые губы, цвета цветущей сакуры. Вот это лицо он забыл. — Хорошо, — тихо говорит Шиын. — Давай поговорим.