singularity

— Сухо. — М-м? — Один только голос Шиына, тихий и низкий, вызывает у Сухо дрожь в позвоночнике. Он даже расправляет спину, словно солдат, которого вызвали по имени. Сухо удивляется, всегда ли его тело так реагировало на этот голос. — Тебе не обязательно держать меня, — говорит Шиын. — Я не убегу. Сухо опускает взгляд. Их руки сомкнуты между ними, пальцы Шиына сжаты в неестественную позу — Сухо так крепко держит его, будто боится отпустить. Со стороны они могли бы показаться двумя парнями, просто держащимися за руки. А не одним, держащим другого, как пленника. — Точно, — кашляет Сухо. — Прости. Он отпускает руку, и Шиын тут же прячет её в карман худи. Повисает неловкая тишина. Поговорить бы. Но с чего начать? Шиын знает о Сухо всё. А Сухо — абсолютно ничего о Шиыне. В голове роятся сотни вопросов: Что со мной случилось? Что было между нами? Почему ты мне всё время снишься? Почему Союз охотится за тобой? Почему мне так не всё равно? — Как ты относишься к омлетам? — выпаливает Сухо. — …К омлетам? — Шиын склоняет голову в замешательстве. — Завтрак, — поясняет Сухо, чувствуя, как жар заливает лицо. Что, чёрт побери, он несёт? Он кивает в сторону своего дома: — Я могу приготовить тебе что-нибудь, пока мы будем говорить. И ты согреешься. Ты выглядишь замёрзшим. Шиын смотрит на силуэт дома Сухо через улицу, наполовину освещённый тёплым светом с крыльца. Его горло подрагивает. — Мне не стоит, — говорит он сдавленно. Прежде чем Сухо успевает возразить, Шиын поднимает руку и указывает пальцем: — Ты его знаешь? Сухо прослеживает направление — наполовину ожидая увидеть какого-нибудь мужика, прячущегося в гортензиях бабушки. Но это вовсе не человек. Это Коу, лениво переходящий дорогу, хвост вразлёт. — Кота? — Сухо изумлён. Они серьёзно будут говорить про кота? Шиын кивает, присаживаясь, чтобы поприветствовать Коу, который подбегает и трётся головой о его протянутую ладонь. — Он уже несколько дней мяукает у моей двери. Я подумал, что он бездомный. Да что за… — Сухо тоже присаживается, чтобы оказаться на уровне глаз с котом. — Почему ты ведёшь себя как брошенный ребёнок, а? Я тебя разве не кормлю? Коу полностью его игнорирует, довольно урча, пока Шиын гладит его по спине. Сухо чувствует себя преданным — особенно после того, как эта мелкая тварь едва не изуродовала ему руку. Если уж играть в ласкового, можно было обойтись и без когтей с клыками. — Как его зовут? — спрашивает Шиын. С такого близкого расстояния Сухо видит усталые складки у его глаз, разбитую губу, впалые щёки. Он выглядит измождённым. — Коу, — выдыхает Сухо. — Надо было назвать его «неблагодарный ублюдок». Уголки губ Шиына чуть подрагивают. Это не совсем улыбка, но почти. Ему смешно. От этого осознания Сухо снова заливает жар. Он резко встаёт, чтобы Шиын не заметил, как он покраснел. Чёрт. Почему я так нервничаю? Механически он тянется к сигаретам и зажигалке в кармане. Закладывает сигарету за губу, уже почти щёлкает зажигалкой, когда слышит тихий, но ясный звук неодобрения. Это Шиын. Он смотрит на него исподлобья. Сухо думает, что он скажет: тебе не стоит курить или это вредно для здоровья, но он молчит. Просто смотрит. Сухо затягивается, убирает сигарету двумя пальцами от губ и выдыхает дым в воздух. Делает это снова, и всё это время Шиын не отводит от него взгляда. Во снах Сухо падает в эти глаза, как в бездну. Кружится вниз, как Алиса в кроличью нору. Теперь он понимает, почему. Если он хочет получить ответы от Шиына, ему нельзя отвлекаться. Он должен быть начеку. — У тебя есть имя? — спрашивает Сухо, делая последний вдох и швыряя сигарету на землю. Он тушит её носком кроссовки. Парень колеблется, взгляд его соскальзывает на серого кота, свернувшегося у его ног. — Грэй, — говорит он. — Меня зовут Грэй. Сухо усмехается. Да он просто циркач. — Это твоё настоящее имя? Или ты только что его придумал? Шиын поднимает на него глаза из-под густых ресниц. Его взгляд — тёмный, бездонный, жидкий. — Это важно? — Для меня — да, — Сухо наклоняет голову. — Зачем ты врёшь, Шиын-сси? Это было испытание. Если он врёт о собственном имени, что ещё он может скрыть? Тело Шиына напрягается. Сухо даже не уверен, дышит ли он. Его взгляд — такой же, как у Коу в ту ночь, перед тем как он укусил Сухо и убежал. Дикий. Сухо вздыхает, наклоняется и поднимает кота. — На, — говорит он, опуская Коу в руки Шиына. — Помоги подержать его. Шиын издаёт сбитый с толку, раздражённый звук, но не отпускает кота и не встаёт. Он просто меняет позу, усаживаясь по-турецки на жухлой траве. Коу тут же вытягивается, кладёт голову ему на колено, уши подрагивают, усы вздрагивают. Он явно доволен. Сухо садится рядом. Близко, но не вплотную. — Знаешь, когда я очнулся, первое слово, которое я сказал — это было Шиын, — говорит он. — Я не помнил, как меня зовут. Но помнил тебя. Шиын резко поднимает голову. Он смотрит на Сухо по-настоящему, губы приоткрыты, между бровей появляется тонкая складка. Сухо застал его врасплох. Когда он пришёл в себя, бабушка сказала, что он сорвал с лица кислородную маску и попытался встать с кровати. Она подумала, что его память в порядке — он будто искал кого-то, звал Шиына. Но на деле это было тело, работавшее на инстинктах. Сознание барахталось в темноте, как слепой, наталкиваясь на глухую стену. Когда он наконец пришёл в себя — по-настоящему — он даже своего имени не помнил. Шиын вдыхает — неровно, с дрожью в плечах. Сухо ждёт. Когда он наконец говорит, голос у него охрипший, едва слышный: — Что ещё ты помнишь? — Я помню, что я чувствовал. — Что ты чувствовал? — переспрашивает Шиын. — Это сложно объяснить, — признаётся Сухо. — Будто есть другой Сухо, у меня в голове. Он знает всё, но заперт. И я не могу до него достучаться. Он вспоминает окровавленные ногти на ладонях после того, как услышал, как Хёман говорил о Шиыне в спортзале. И ту ярость, когда увидел видео из класса. — Иногда, — говорит он, — дверь приоткрывается. И я чувствую, что он чувствует. — Он поднимает глаза, виновато улыбается. — Звучит безумно, да? Шиын медленно качает головой. — Я думаю, именно поэтому я узнал тебя тогда, в переулке. — Сухо кладёт руку себе на грудь. — Я почувствовал это здесь. Звучит по-идиотски. Но именно здесь, в сердце, он это чувствует. В первые дни в больнице, когда он пытался вспомнить, Сухо не видел лица Шиына. Не слышал его голос. Его память приносила ему лето. Прохладный ветер. Зелёные листья. Солнце на коже. Даже в самый лютый холод, среди болезненных операций и реабилитации — Шиын был там. Без лица, без имени. Он был летом. Шиын моргает, глядя на руку Сухо, сжатую на его груди. Его дыхание сбилось, но он молчит. Просто смотрит, широко распахнув глаза. Сухо не может струсить. Он давно хотел это всё сказать. Возможно, это его единственный шанс. — И ещё… глаза. Я помню твои глаза. Незаметно его рука поднимается. Большой палец касается скулы Шиына, прямо под глазом. Сухо клянётся… клянётся, что уже был в этом моменте. Или в чём-то очень похожем. Он чувствует дыхание Шиына — горячее, нервное — на своих губах. Стоп. Что он делает? Резко Сухо отдёргивает руку, уши пылают. Он едва удерживается, чтобы не прижать запястье к ноге — чтоб больше не двигалось само по себе. — У меня есть вопрос, — говорит он натянуто. — Какой? — Шиын чуть покраснел. Сухо вспоминает красный цветок, распускающийся изо рта безликого мальчика. Вкус крови на языке. — Мы… были…? Взгляд Шиына пронзает насквозь. Сухо кажется, что тот видит всё: его мышцы, его кости, его сердце. Как он вообще справлялся с этим до комы? Он пытается снова, сбивчиво: — Просто… мне иногда снятся сны. И мы там… ну… Были и другие сны. Безликий мальчик, голый и в крови, манящий его глазами. Или Сухо, лежащий в розовом саду, заросший цветами, пока Шиын касается его лица, груди, его… Сухо прикусывает губу. Не может сказать это вслух. — Я спрашивал у бабушки… и она сказала, что не уверена, так что… Сухо — трус. Он может сломать человеку руку, но не в силах произнести слово парень или встречались. Это открытие почти так же унизительно, как и взгляд, которым Шиын одаривает его сейчас — будто у Сухо выросли третья рука, третий глаз и крылья. — Нет. Мы не были вместе, — говорит Шиын коротко и глухо. — Если ты это имел в виду. Он вдруг проявляет живой интерес к Коу, который начал играть с его шнурками, перебрасывая их лапками туда-сюда. — М-м, — только и говорит Сухо. — Понятно. Но в его голове кусочки пазла не складываются. — Ты точно уверен? Потому что мне кажется… — Уверен, — отрезает Шиын, тяжело выдыхая. — Ничего такого не было. — Тогда… — Ты был моим лучшим другом, — голос его смягчается. — Единственным. Сухо позволяет этим словам осесть в тишине. Единственным. У него снова по спине проходит дрожь. — Если я был твоим лучшим другом, тогда где ты был всё это время? — Он изо всех сил старается говорить ровно, не выдавая обиды. — Бабушка сказала, ты приходил ко мне каждый день. Почему ты перестал? Ты хоть понимаешь, как сильно я… …нуждался в тебе. Шиын не отвечает. Сухо чувствует, как он уходит внутрь себя, отдаляется, словно растворяется. — Это из-за тех парней в переулке? Из-за Союза? — Сухо продолжает, напирает. — Мне не нужна защита, Шиын. Я сам могу о себе позаботиться. Шиын моментально меняется. Только что он сидел, расслабившись, привалившись к дереву, с рукой на спине Коу. Но теперь он резко выпрямляется и хватается за рукав куртки Сухо. От резкого движения кот подпрыгивает и с удивлённым «мяу» выскакивает из его рук. — Откуда ты это знаешь? — требовательно спрашивает Шиын. Его глаза широко распахнуты, в них паника. Сухо сглатывает, сбитый с толку внезапной яростью. — После того, как ты убежал, они притащили меня в какой-то спортзал в Ёндынпо. — Что ты им сказал? — хватка на его рукаве становится мёртвой. Всё лицо Шиына побелело. Он как мрамор. — Ничего. — Сухо быстро отвечает. — Я сказал, что не знаю тебя. — И они просто… отпустили тебя? — Да, — говорит Сухо. Его живот сжимается. По выражению лица Шиына он понимает, что сейчас не самое подходящее время рассказывать о том, как он вступил в их бойцовский клуб. Или как сломал Хёману руку. — Тебе повезло, — Шиын качает головой. Всё его тело дрожит. Он поднимается, но ноги не держат, он чуть не падает. — Я не знаю, что они тебе рассказали, но тебе нужно всё забыть. Меня. Всё. Забудь. Каждое слово звучит, как удар в грудь. — Живи своей жизнью. Так будет лучше. Сухо встаёт, сердце колотится. Какой жизнью? У него нет жизни. Только настоящее, растянутое как резина: работа и кошмары, мигрени и визиты к врачам, запах выхлопа, жжение в мышцах, когда он бежит, поднимает вес, бьёт по груше — снова и снова и снова. Повторить. Повторить. Повторить. И хуже всего — вот он, Шиын, стоит перед ним: тонкий, в изношенном сером худи, посреди зимы, с усталым, вымотанным лицом. Шиын тоже не живёт. — Если я всё забуду, — говорит Сухо, — то что будет с тобой? — Это тебя не касается, — огрызается Шиын. — Ты даже не помнишь меня. Зачем ты так стараешься? Ничего больше не осталось, Сухо. — Его голос срывается, словно молния разрывает небо. — Ты гонишься за призраками. Сухо медленно кивает, сдвигая челюсть. Болит там, где его ударил Хёман. Болит всё. Может, он и гонится за призраками. Но он сам — тоже призрак. — Тогда зачем ты принёс мазь? Антисептик до сих пор валяется на асфальте. Он видит, как Шиын колеблется. Эмоция мелькает у него на лице — и исчезает, прежде чем Сухо успевает её распознать. Шиын поднимает подбородок, взгляд вцепляется в Сухо. — Из-за вины, — говорит он ровно. Сухо замирает. Будто оступился на лестнице. — Что? — Это моя вина, — голос Шиына звучит громче. — То, что ты впал в кому. Что ты ничего не помнишь. Это всё из-за меня. Где-то в голове Сухо — взрыв. Уши звенят. Дышать нечем. Десять месяцев он цеплялся за образ Шиына. Если бы только нашёл его — всё бы встало на свои места. Вернулась бы память, исчезли бы кошмары. Они могли бы продолжить с того места, где остановились. Исправить всё. Бабушка говорила… Говорила, что Шиын плакал над ним. — Я тебе не верю, — шепчет Сухо. Шиын приближается, его кроссовки мнут опавшие лепестки, пока он не оказывается прямо перед Сухо. — Не важно, что ты думаешь, что чувствуешь, — сквозь зубы произносит он. — Это правда. Они смотрят друг на друга. Сухо тяжело дышит, его взгляд блуждает по лицу Шиына, отчаянно ища в нём истину. Шиын не моргает, губы сжаты в тонкую линию. Сухо не может его прочесть. Он не может понять, правда ли это. Потому что он не знает Шиына. Он вообще ничего не знает. У него есть только чувства — как сказал Шиын — а им можно доверять не больше, чем кошмарам. Вспомни, твердит он себе. Вспомни. Но в его голове — пустая белая комната. Там же и мальчик без лица. Помоги мне, Сухо. Помоги мне. А потом — Шиын, навалившийся на него в переулке. — Я больше не хочу тебя видеть, — выдыхает он, прижимая нож к горлу Сухо. — Может, если я убью тебя ещё раз, ты исчезнешь навсегда. Сухо охватывает ярость, обжигающая изнутри. — Эй, — он хватает Шиына за воротник худи, подтягивая к себе, так что их глаза оказываются на одном уровне. — Хватит говорить загадками. Расскажи, что произошло, — сквозь зубы произносит он. — Что ты сделал? Губы Шиына дрожат. У него маленькая родинка у уголка рта. Такая крошечная, что её можно заметить только вблизи. Сухо поднимает взгляд обратно к его глазам. Зрачки Шиына расширяются. — Отпусти, — огрызается он, вырываясь из хватки. Затем он лезет в карман пальто и бросает у ног Сухо коричневый бумажный пакет. — Держись от меня подальше. И от Ёндынпхо. И от Союза. Сухо не тянется к нему. Он дал себе слово: когда узнает, кто отправил его в кому, отомстит втройне. Но когда Шиын разворачивается и уходит по тротуару, Сухо не делает ничего. Он наклоняется и поднимает пакет из аптеки. Внутри — мазь, упаковка стерильных марлевых салфеток, два рулона бинта, пластырь, лейкопластырь и стикер. Наносить тонким слоем на кожу два раза в день для предотвращения инфекции, — аккуратным, чётким почерком написано на нём. Сухо переворачивает бумажку. Ни подписи. Ни инициалов. Шиын собирался просто оставить это на крыльце и уйти. Значит, это чувство вины. Жалость. Не забота. Не… не что-то другое. Когда Сухо поднимает взгляд, Шиына уже нет.

***

В понедельник утром Сухо просыпается под грохот будильника — телефон вибрирует под подушкой. Рядом с ним Коу зевает, потягивается и трётся мордочкой о подбородок Сухо, пока тот вслепую тянется к телефону. — Доброе утро и тебе, приятель, — хрипло говорит Сухо. После ухода Шиына он забрал Коу в дом. Было слишком холодно, чтобы хоть кто-то мог выжить снаружи. Да и Сухо нужна была компания. Коу с благодарностью устроился рядом в постели, будто всегда там и был, только всё время поглядывал в окно, ярко-голубые глаза насторожены, будто чего-то или кого-то ждал. Сухо задёрнул шторы. Выходные он провёл, всё портя. Спалил всё мясо на гриле в ресторане, уронил на ногу комод (ай), дважды доставил еду не по адресу. Стало настолько плохо, что аджумма спросила, не начались ли у него снова мигрени. В итоге она отправила его домой в воскресенье, где он остаток дня провёл, уныло играя с Коу и помогая бабушке делать кимчи. Повседневность всего происходящего шокировала. Он вступил в преступный синдикат. Искалечил подростка. Но ни один полицейский так и не постучал в дверь. Даже Сонджэ и Донсик не написали за все выходные. Можно было почти поверить, что всё, что произошло в пятницу, было просто сном. Почти. Телефон Сухо завибрировал. Новое уведомление из Instagram. Странно. Он не выкладывал ничего с тех пор, как впал в кому. Нахмурившись, Сухо открывает личные сообщения. Сначала он видит своё: Привет. Я увидел(а) твой комментарий под одним из видео Кан Уёна на YouTube. Ты знаешь что-нибудь ещё о том, что с ним произошло? Или кто это сделал? junkunn98: Кто спрашивает? Сухо резко садится в постели, за что получает любопытный взгляд от Коу. Это тот самый комментатор с прямой трансляции Уёна на YouTube. Он совсем про него забыл. У него до сих пор есть то видео, которое отправил Хёман — где он избивает Уёна до полусмерти, размазывая по рукам кровь, как перчатки. Сухо пересматривал его десятки раз, надеясь вспомнить хоть что-то. Вместо этого — только новый материал для кошмаров. Иногда на видео били Уёна. Иногда — это Уён избивал его. Но хуже всего было, когда на месте нападавшего оказывался Шиын — тот самый мальчик без лица — а Сухо мог только стоять в стороне и смотреть, как Уён разбивает его бледное лицо кулаками, мягкие волосы прилипают к щекам от крови. Старый друг, — печатает Сухо, пальцы дрожат. Если Шиын не собирается рассказывать, что произошло в прошлом, Сухо придётся выяснить всё самому. junkunn98: Старый друг, да? ㅋㅋ junkunn98: Слушай, я особо ничего не знаю. Как я уже говорил, не я, а мой кореш учится с Кан Уёном. Всё, что я слышал — это слухи. Говорят, его наняли для драки, но всё пошло наперекосяк. Второй чувак просто сорвался с катушек и разнёс ему лодыжку. Разбил её, блин, гантелей, если можешь в это поверить. Сухо откидывается назад, прислоняясь к изголовью кровати. А если второй чувак — это он? Неужели это он сломал Уёну лодыжку? Уён учился в Бёксан Хай? — спрашивает он. junkunn98: Неа, он ходил в Юнсон Хай и в среднюю школу Сынгиль. Мой друг видел его пару недель назад в Саниль-доне. Наверное, он всё ещё там живёт. Если тебе действительно интересно, можешь поспрашивать и, возможно, узнаешь, где он сейчас. Средняя школа Сынгиль. Значит, Сухо и Уён учились в одной школе. Слишком уж много совпадений. Скорее всего, именно Сухо был тем, с кем Уён должен был драться. Но кто его нанял? И зачем? Уёну и без денег хватало причин захотеть поквитаться с ним. В голове всплывает Шиын: Я сделал это с тобой. Спасибо за инфу, — отвечает Сухо. — Я у тебя в долгу. junkunn98: Без проблем. Надеюсь, ты найдёшь, что ищешь, старый друг. — Сухо-я? Сухо прячет телефон под подушку и поворачивается к открытому дверному проёму. В нём стоит бабушка, одной рукой опершись на косяк. На ней белый фартук с жирными пятнами. — Я тебя уже дважды звала на завтрак, ты не слышал? — спрашивает она. — Извини, я слушал музыку, — врёт Сухо. Это стало чем-то вроде рефлекса — врать и скрывать от бабушки, что происходит на самом деле. — Ну-ка поторопись, — цокает она, — у тебя сегодня первый день в школе. Дорога долгая. — Я сейчас. Сухо быстро принимает душ, надевает синюю школьную форму, поправляет кривой бейджик и взъерошивает влажные волосы. Используя бинты и мазь, которые купил Шиын, он меняет повязку на руке и клеит квадратный пластырь на челюсть, чтобы скрыть синяк. Слиться с учениками Энджана ему будет несложно. Он уже выглядит как один из них. На кухне бабушка приготовила ттве-джи кукпап — суп с рисом и свининой. Пахнет потрясающе: перцем, мясом, специями и домом. Она, должно быть, начала готовить ещё вчера — бульон для такого блюда требует времени. — Садись, — она указывает деревянной ложкой на стол. — На голодный желудок учиться нельзя. Когда Сухо рассказал ей про Энджан, она была на седьмом небе от счастья. Он наплёл историю про «программу для восстановления пропущенного образования», мол, туда берут таких, кто не смог закончить школу по уважительным причинам. Она сразу поверила. И, несмотря на все его протесты, потащила его в торговый центр — они целый день выбирали канцелярку, новый рюкзак и обувь. Сухо чувствовал себя самым ужасным внуком на свете. Что бы она подумала, узнай она, что он не учиться туда идёт, а драться в подпольном клубе? Если бы она увидела, как он ломает руку Хёману? Или дерётся с теми парнями в переулке? Несмотря на чувство вины, скручивающее его изнутри, Сухо садится за стол и принимается за еду. Она любит смотреть, как он ест. — Очень вкусно, — говорит он, щеки полные. — Ты лучшая! Она подвигает к нему тарелку с солёными креветками, и он добавляет их в суп, перемешивая с рисом и соевым соусом. — Кукпап всегда был одним из твоих любимых, знаешь? — говорит она с мягкой улыбкой. — Ну, думаю, это один из плюсов амнезии, — Сухо загребает очередную ложку, — могу заново открыть для себя любимую еду. Они на время замолкают. В углу Коу заглатывает влажный корм, чавкая и разбрызгивая подливу по линолеуму. Сухо делает себе пометку: купить ему замедляющую миску по дороге домой. Он отпивает чай и кашляет. — У меня был альбом за восьмой класс? — спрашивает он, стараясь звучать непринуждённо. Она моргает, удивлённая: — Да. Я покупала тебе альбомы за каждый год. Сейчас принесу. Она уходит в гостиную и через минуту возвращается с глянцевой, толстой книгой. Протягивает её Сухо. Он осторожно перелистывает страницы. Вот классное фото — он смотрит в камеру с пустым выражением лица, подбородок задран, волосы длинные, прикрывают глаза. Он переворачивает страницу — и замирает. Разворот посвящён клубам школы. В правом нижнем углу — фото Сухо и Кан Уёна в спортзале, рядом с боксёрской грушей. Сухо обнимает Уёна за плечи. Они оба улыбаются. Они были друзьями. — Почему? — бабушка наклоняется ближе, заинтересованная. — Ты что-то вспомнил? — Может быть, — неуверенно отвечает Сухо, не зная, стоит ли говорить правду. — Мне приснился сон. Всё перемешано, но… он там был. — Он постукивает пальцем по фото. — Кто он? Может быть, она знает, что случилось между ними. Она хмурится. — Это Уён-а. Он был очень… тяжёлым мальчиком, — говорит она. — Его отец пил. Исчезал на недели, оставляя Уёна одного дома. Поэтому он почти всё время ночевал у нас. Вы были как братья. Делали всё вместе. Как братья. Но Сухо разбил ему лицо на ринге? — В конце восьмого класса вы поссорились. Ты сказал мне больше никогда не упоминать его имя. И если он появится, велел его прогнать. — А как мы познакомились? — резко спрашивает Сухо. — Ты помнишь? Бабушка колеблется. Она не любит говорить о прошлом. Боится, что это расстроит его или разочарует. В больнице она рассказала ему сокращённую версию последних восемнадцати лет, а остальное Сухо смог восстановить по кусочкам. Отец — какой-то мажор из Каннама, любивший тусоваться в бедных районах Сеула. Именно там он и встретил маму Сухо — в клубе-дыре, где пускали несовершеннолетних с фейковыми айди. Когда мама забеременела, родители парня отправили его учиться за границу, и с тех пор его никто не видел. Он даже не был на рождении Сухо. Сухо жил с матерью то у неё, то у бабушки, пока та снова не исчезала на очередные вечеринки. На девятый день рождения мать отвела Сухо к бабушке и не вернулась. Последний раз она звонила почти десять лет назад с таксофона в Токио и просила денег. Бабушка тогда разорвала с ней все связи. — В средней школе ты связался не с теми, — тихо говорит она, теребя руки на столе. — Ты ведь был так ранен, Сухо-я. После того, как мама ушла… думаю, тебе нужно было хоть что-то контролировать. Хотелось принадлежать хоть куда-то. И, наверное, Уён и те ребята дали тебе это чувство. У Сухо пересыхает во рту. — Какие ребята? — Из ММА-клуба, — объясняет она. — Там ты и познакомился с Уёном. После вступления в клуб ты начал сбегать по ночам. Пропускал школу. Ввязывался в драки. Ты полностью отдалился от меня. Я уже не знала, как до тебя достучаться. — Она качает головой, взгляд затуманенный, где-то в прошлом, которого Сухо не помнит. — А потом однажды ты вернулся домой весь в крови. У Сухо сжимается грудь. За глазами начинает пульсировать боль — верный признак приближающейся мигрени. — Что случилось? Она вздыхает. — Ты не сказал ни слова. Как я ни умоляла — только извинялся, снова и снова. Я никогда не видела тебя таким… будто часть тебя умерла. — Она шмыгает носом и берёт салфетку, чтобы промокнуть слёзы. — Я просто обняла тебя и держала, пока ты плакал. А на следующий день ты вышел и устроился на несколько подработок. Сказал, что хочешь закончить школу и чтобы я тобой гордилась. Драки. ММА. Весь в крови. Кан Уён. Кандидат в Союз. Все думали, что ты станешь профессионалом, а потом ты просто исчез… У Сухо ком в горле. Это — Союз. Сухо точно был с ними связан. — Почему ты раньше мне ничего не сказала? — Я не хотела, чтобы ты волновался, — с искренностью говорит она. — Ты и так столько пережил… я подумала, ты забыл это не просто так. Сухо смотрит в свою недоеденную миску с супом. Аппетит исчез. Чем он занимался до комы? Кто вообще такой Ан Сухо? Бабушка накрывает его руку своей и сжимает. — Ты всё это сделал сам. В четырнадцать лет. Я не знаю, что тогда с тобой случилось… но ты добрый, Сухо. И я верю, ты снова найдёшь свой путь. — Её улыбка дрожит. — Просто иди вперёд. Шаг за шагом. Слеза скатывается по её щеке. Она быстро стирает её и начинает убирать тарелки, стекло звякает о стекло. — Я уберу, — говорит она. — А ты доедай. Она поднимается со стула и делает пару шагов, но вдруг теряет равновесие — из её рук выскальзывает тарелка и с грохотом разбивается на кухонной плитке. — Бабушка! — Сухо подскакивает и в мгновение оказывается рядом, подхватывая бабушку до того, как она успевает упасть. — Всё хорошо, малыш, — говорит она, тяжело опираясь на него. — Просто немного устала. Он уже достаёт телефон из кармана: — Мне остаться дома? Я позвоню врачу, запишу тебя… — Не нужно, — отмахивается она. — Если станет хуже, позвоню Миёну. А ты давай иди в школу, хорошо? — Глаза её блестят. — Я так горжусь тобой. У Сухо в глазах предательски щиплет. Это и вина, и любовь — всё сразу. — Айш… только не плачь, а то и я начну, — он обнимает её, нежно сжимая. Она такая маленькая, что ему приходится склонить голову, чтобы прижаться щекой к её макушке. — Позвони, если что. Я сразу вернусь. — Знаю, — Она отстраняется и ласково гладит его по голове. — Потому что ты мой любимый внук. Сухо улыбается: — Я единственный,бабушка. Когда бабушка укладывается в постель, а кухня прибрана, Сухо натягивает чёрное худи поверх школьной формы, сверху — ветрозащитную куртку, и завязывает шнурки на новых кроссовках. Прошлое не должно стоить ему будущего. Он может окончить Энджан, как хочет бабушка, и при этом разобраться в том, что произошло десять месяцев назад на ринге. Две жизни. Красный Дракон и Союз. Внук и старшеклассник. Сухо проведёт черту. И проследит, чтобы никогда её не переступал.

***

Сухо подъезжает к старшей школе Энджан на мотоцикле в 7:55 — за пять минут до звонка. Главное здание школы почти полностью поглотили мёртвые лианы кудзу, словно паутина. Их хлыстоподобные плети обвили железные ворота, крышу и ржавые строительные леса у окна, заклеенного пластиком и изолентой. Это не место, где учатся. Оно выглядит мрачным. Забытым. Где-то внутри — Ён Шиын. Снимая шлем и встряхивая волосы, Сухо чувствует на себе взгляд. Он оборачивается. Дело не в одном взгляде. Их десятки. Толпа парней с суровыми лицами выстроилась полукругом вокруг его мотоцикла на парковке. — Это правда он? — спрашивает мальчишка с пирсингом в перегородке. — Это он, брат, — откликается другой, в бини. — Те же глаза, тот же нос, всё то же самое. — Он перевёлся? — кто-то шепчет. — Он теперь учится у нас? Сухо чувствует себя странно, но не реагирует. Перекидывает рюкзак через плечо и медленно направляется вверх по дороге, сквозь грязный снег. Ученики расступаются перед ним, как Красное море. Прямая линия незнакомых лиц по обе стороны, все смотрят прямо на него. И что, всех новеньких встречают с таким парадом? Он чувствует себя айдолом в аэропорту. У ворот его уже ждёт Донсик, серый шарф обмотан вокруг шеи. — Привет, хён, — говорит он. Его подбитый глаз выглядит лучше: синяк поблёк до желтовато-коричневого, и глаз теперь открывается полностью. — Что с ними такое? — спрашивает Сухо, кивая назад большим пальцем. Толпа хихикает в ответ, шепчется. Донсик склоняется ближе, выражение лица заговорщическое: — Все видели видео с тобой и Хёманом на выходных. В интернете просто взрыв. Сухо поднимает бровь. — Какое видео? — Которое Сонджэ выложил. — Он достаёт телефон, запускает YouTube и показывает экран. Рождение Дракона: Возвращение Ан Сухо Камера наезжает на Сухо, видно только его верхнюю часть. Его губы искривлены в кривую, самоуверенную улыбку. — Ты хочешь говорить или драться, Хёман? Сухо перематывает дальше и замирает на кадре, где рука Хёмана ломается с чистым хрустом. Он громко выдыхает. А как же первое правило клуба? Не говорить о клубе, блять. — У него уже 50 тысяч просмотров, и число растёт, — восхищённо сообщает Донсик. — Ты легенда, Сухо! Сухо снова смотрит на толпу. Некоторые из них смотрят с тем же восторгом, что и Донсик. Другие — боятся, отводят глаза, как только Сухо встречается с ними взглядом. Но остальные… Остальные выглядят голодными. Они его оценивают. Внутри них горит жажда — жажда доказать что-то. Смогу ли я победить его? Он действительно так силён, как говорят? А если я смогу забраться на вершину? Кым Сонджэ только что нарисовал огромную красную мишень на спине Сухо.