singularity

Кан Уён Они едут на поезде в Сангиль-дон. Сухо выглядит иначе, что неудивительно — в последний раз Уён видел его без сознания, лежащим посреди боксёрского ринга. Теперь волосы у него длиннее, почти спадают на глаза, а плечи под красной ветровкой напряжены и непривычно прямы. Уён замечает очертания шрама, тянущегося по боку головы — белая приподнятая линия изгибается над ухом там, где ещё не отросли волосы. Мальчишка, которого помнил Уён, был самоуверенным и озорным. Этот Сухо кажется… каким-то более тёмным. В его взгляде нет и тени узнавания, когда глаза скользят от ходильного сапога Уёна к его лицу. Сухо его не помнит. Это очевидно. Уён не может решить, чувствует ли он облегчение или отчаяние. — Как ты меня нашёл? — спрашивает Сухо, сжав челюсти. Он настороже, но явно не понимает, чего ожидать. Уён пожимает плечами: — Увидел то видео с тобой и Хёманом. Слышал, что ты снова в игре. Не поверил, вот и пришёл убедиться сам. Выражение лица Сухо становится ещё напряжённее, брови сдвигаются. — Ты следишь за мной? Уён замирает. Когда он ушёл из Союза, он потерял почти все свои связи, но ему и не нужны были шпионы, чтобы узнать, чем занимается Ан Сухо. Об этом гудел весь подпольный мир Союза. — Мне не нужно за тобой следить, — говорит он. — Новости в кругах Союза разлетаются быстро. Это был риск — прийти сюда вот так. Он слышал и другие слухи: что Ан Сухо, великий Красный Дракон, вернулся, но он уже не тот, что прежде. Смешанные чувства вины и любопытства погнали Уёна в Ёндынпо. Прошло долгих десять месяцев. В последний раз он слышал о Сухо, когда тот ещё лежал в коме, дыша через трубку, без признаков пробуждения. А теперь он сидит прямо перед ним — призрак и мальчик, сплетённые в одно. — У тебя амнезия, да? — тихо спрашивает Уён. Все мышцы Сухо напрягаются, готовые бежать или драться. — С чего ты взял? Уён тихо усмехается, уголки губ поднимаются: — Для начала — ты не лупишь меня. — Подожди, — Сухо выпрямляется. — Ты пришёл сюда, думая, что я тебя ударю? Уён снова пожимает плечами. Отчасти он на это и рассчитывал. Он это заслужил. Каждый удар. Каждый пинок. Если бы Сухо захотел его убить, Уён бы даже не сопротивлялся. Когда он не отвечает, взгляд Сухо падает на гипс: — Что с твоей ногой? Уён видит Ён Шиына — его пронзительные глаза, горящие, как два пламени, на бледном лице. Его дерзость тогда привела Уёна в ярость. Этот щуплый пацан реально думает, что сможет меня одолеть? Но дело было не только в этом. Шиын пришёл в школу Уёна, чтобы отомстить или умереть, и всё это — ради Сухо. Он разбил ногу Уёна в щепки и был готов пойти ещё дальше ради Ан Сухо. Извинись не передо мной. Когда-то Уён сделал бы то же самое для Сухо. Вот почему он тогда так злился. Ён Шиын был зеркалом. И Уён должен был разбить это зеркало, чтобы больше не видеть своё отражение. По крайней мере, он пытался. Нога ноет от воспоминания, как гантель опустилась на неё, как приговор; другой парень даже не дрогнул, когда кость треснула. То, как Шиын развернулся и ушёл, оставив его там, кричащего от боли, до сих пор врезано в память. — Ты правда ничего не помнишь? — хрипло спрашивает Уён. А на самом деле хочет сказать: ты правда не помнишь меня? — Кое-какие обрывки, — признаётся Сухо. — Недостаточно, чтобы сложить картину. Бабушка сказала, что мы перестали дружить в средней школе. Уён видит, что он что-то недоговаривает, будто знает больше, чем говорит. Наверняка он проверяет, скажет ли Уён правду. Типичный Ан Сухо. Всегда играет свою игру. Друзья. Уён помнит бабушку Сухо — её маленькие руки, добрую улыбку, горячие обеды, что она собирала ему, когда отец исчезал на недели, оставляя его одного в доме. Пальцы Уёна дёргаются в карманах пальто — ему хочется закурить. — Должно быть, приятно всё забыть, — говорит он. Сухо приподнимает бровь: — Почему ты так думаешь? — Забыть — легко, — отвечает Уён. — А вот помнить? Жить с этим дерьмом? Вот это сложно. Как и Сухо, Уён провёл последний год в операциях и изнурительной физиотерапии. В этом была ирония — они всё ещё шли параллельными дорогами, несмотря ни на что. Разве что нога Уёна так и не зажила, да и внутри он остался таким же сломанным. У него было много времени подумать о прошлом. Когда он оставил Сухо в том ринге, и вся ярость и торжество схлынули, Уён почувствовал только сожаление. Он сожалеет обо всём. — Похоже, у тебя много сожалений, — говорит Сухо, меняя позу. Уён замечает, как тот морщится от боли — пытается скрыть, отворачивая голову, но Уён всё равно видит. Все старые привычки у Сухо остались. Уён быстро его оглядывает. Сухо бледнее обычного. Он бы списал это на зиму, но в глазах — лопнувшие капилляры, а взгляд чуть затуманен. Он страдает. — Ты ранен? — спрашивает Уён, стараясь держать голос ровным. Наверняка у него всё ещё есть последствия комы. Моя вина. Всё моя вина. Сухо выдыхает: — Меня пырнули. Сердце Уёна сжимается. — Чёрт, — говорит он. — Кто? Забавно. Он не имеет на это права. И всё же он злится. Даже чувствует желание защитить. Он клялся, что не допустит этого. Клялся держаться в руках. Сухо усмехается: — Халк. Уён щурится, сначала не понимая, а потом вспоминает того здоровенного громилу с бритой головой и мелкими глазками из клуба. Ему даже хочется рассмеяться. — А-а-а, этот здоровый ублюдок Хичоль, — говорит он. — Он иногда такое устраивает. Когда Сухо бросает на него вопросительный взгляд, Уён расстёгивает куртку и приподнимает футболку. На правой нижней части живота тянется толстый шрам в форме молнии. Хичоль когда-то пырнул и его. Разозлился, что Уён выиграл у него боксёрский матч. Это чуть его не убило. Лицо Сухо расплывается в усталой ухмылке: — И тебя зацепил? Этому ублюдку нужен поводок. Уён смеётся. Ничего не может с собой поделать. Смех вырывается громко, грубо и непривычно. Почти как в старые времена. Где-то в голове звучит его собственный голос: Однажды я упоминал о своём большом поражении в средней школе. Сегодня я собираюсь отомстить ему в официальном матче. Потом он видит, как Сухо наклоняет голову — так же пренебрежительно, как тогда, глядя на Уёна, словно тот был грязью под его ботинком. Разве ты не помнишь, что я избил тебя до полусмерти? Смех застревает в горле Уёна. Улыбка Сухо тоже гаснет. — Значит, — говорит он, — ты проделал весь этот путь, чтобы найти меня. Чего ты хочешь? Мужчина, сидящий напротив, кашляет, и Уён украдкой бросает на него взгляд. На вид он как любой другой мужчина средних лет в помятом костюме, с морщинами усталости вокруг рта, но внешность бывает обманчива. Союз повсюду. — Уходи из Союза. Сейчас, — тихо говорит Уён. Лицо Сухо искажается от непонимания: — Что? — Не знаю, зачем ты снова туда ввязался, — Уён качает головой, — но это неважно. В нынешнем состоянии ты не выживешь, Сухо. Поверь, эти ублюдки из Союза сожрут тебя на завтрак и оставят остатки у порога твоей бабушки. При упоминании бабушки Сухо сжимает зубы: — Тогда скажи мне. Скажи, что было раньше. Вдруг Уён чувствует себя миллионолетним. Как будто Сухо только что попросил его прочитать Библию с начала. Он снова косится на того мужчину — тот опустил голову и хмурится, уткнувшись в телефон. Уён наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени: — Что именно ты хочешь узнать? Нужно действовать осторожно. Он не хочет ляпнуть чего-то лишнего. — Союз. Нам Джэхён. Мы. Всё, — глаза Сухо вспыхивают. Нам Джэхён. Уён не слышал это имя уже много лет. Значит, Сухо кое-что уже успел нарыть. — Долгая история, — легко отзывается он. — У меня есть время. По вагону раздаётся механический сигнал, затем голос в динамиках: Внимание, пассажиры. Мы прибываем на станцию Сангиль-дон. Следующая остановка — Пунсан-дон. Двери с шипением открываются. — Ладно, — вздыхает Уён, поднимаясь. — Но сначала нам нужно кое-куда зайти.

***

С тех пор как они спустились в метро, ветер усилился. Он гонит волны рыхлого снега по дороге, задувает в глаза, пробираясь сквозь толстую стёганую куртку Уёна. В такие холодные дни его нога всегда болит. Рядом Сухо пинает камешек по твёрдому слою льда, следит, как тот отскакивает за мусорный бак. — Ты притащил меня на детскую площадку? — сухо бросает он. — Что, будем по очереди катать друг друга на качелях? Уён закатывает глаза. Амнезия или нет, но Сухо всё такой же упрямый засранец. Хотя комментарий его немного смущает. Площадка и правда не та, что раньше: на металлической горке ржавчина, она наполовину утоплена в сугроб, на турниках не хватает перекладин, а карусель кажется меньше, чем он помнил. — Здесь мы впервые встретились, — говорит Уён. Ветер такой сильный, что его голос звучит искажённо и странно, теряясь в гуле, бьющем по ушам. — Думал, это поможет тебе вспомнить. Сухо смотрит на качели. Металлические цепи тихо покачиваются от ветра. Он не помнит. Щёки Уёна теплеют: — Слушай, я не смогу исправить то, что было между нами, — голова Сухо резко поднимается, губы сжимаются в тонкую линию, — но я могу вернуть тебе это. Воспоминания. Ты в деле или нет? Сухо делает паузу: — В деле. — Окей, — Уён садится на ближайшую качель, она скрипит под его весом. — Тогда слушай внимательно. Повторять не буду. Немного поколебавшись, Сухо усаживается рядом. Уён достаёт из кармана помятую пачку сигарет. Пальцы дрожат, когда он пытается зажечь зажигалку, но на ветру пламя не загорается. Он пробует снова — безуспешно и раздражённо выдыхает. — Дай сюда, — говорит Сухо. — У меня уже горит. К удивлению Уёна, тот пододвигается ближе, зажав сигарету в зубах и придерживая её пальцами, чтобы ветер не погасил огонь. Уён без раздумий наклоняется вперёд. Сигарета загорается, едва коснувшись кончика сигареты Сухо. На миг их лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Сухо отстраняется, выдыхая дым в воздух. Сердце Уёна делает медленный, тяжёлый удар. Он затягивается. — Начну с самого начала, — говорит он.

***

Уён встретил Ан Сухо весной своего последнего года в средней школе. Ночь была необычно тёплой для апреля — душной и влажной, дождь лил стеной, жаля открытые ссадины на лице и пропитывая тонкую фланель пижамных штанов. Отец снова был пьян. А значит — зол. Зол, потому что был уверен, что Уён украл деньги из его кошелька. Только Уён ничего не крал — он бы и не посмел, зная характер отца, — но старый ублюдок слушать не стал. Он сбил Уёна с ног и навалился сверху. — Отдай мои деньги, мелкий ублюдок! — орал он, занося кулаки и снова и снова обрушивая их на лицо сына. — Отдай мои грёбаные деньги! Уён больше не мог это терпеть. Он собирался умереть в этом доме. Умереть на кухонном полу — с кулаками отца в зубах и кровью, заливающей нос. Он нащупал на полу осколок стекла, вслепую взмахнул им и полоснул по щеке. Отец заорал и отшатнулся, когда из пореза хлынула кровь, стекая на лицо Уёна. Тот сбросил его с себя и побежал. Бежал, пока не перехватило дыхание, пока не захлебнулся всхлипами и не смог видеть сквозь слёзы и дождь — пришлось остановиться. Он плюхнулся прямо там, где был, — на детской площадке, из всех мест. Уён не плакса. Он — нет. Он просто до чёрта устал от всего этого дерьма. У него болит лицо, он почти уверен, что один из передних зубов шатается, и он устал. Он не знает, сколько он так сидит, плача и дрожа, когда вдруг дождь прекращается. Хотя он всё ещё его слышит — как он барабанит по металлической горке и по земле вокруг. Он поднимает голову. Парень держит над ним зонт. Уён застывает, ошеломлённый. Он даже не услышал, как тот подошёл. Смутно узнаёт его — из района. Из школы. Ан что-то… Ан Сухо. Точно. Он сидит в конце класса, у окна. Он не имеет о нём какого-то особого мнения. Девчонки в школе считают его красивым. Иногда он видит, как они собираются у дверей класса, хихикают и щебечут, когда он смотрит на них или машет им через окно. Это раздражает. Особенно когда Уён хочет поспать между уроками. Сухо ещё и в спорте хорош. На физре все первым берут его в команду. Баскетбол, футбол, бейсбол. Уён тоже неплох, но не настолько, как Сухо. Это его немного раздражает. Но не настолько, чтобы что-то предпринимать. У него хватает своих проблем. Какой-то школьный выскочка — последнее, что его заботит. За весь год они, может, сказали друг другу слов пять, и четыре из них были: «Пасуй» — когда они оказались в одной команде на баскетболе. Поэтому нет никакого смысла, что Сухо сейчас здесь, держит зонт над его головой, как в каком-то фильме. Сухо наклоняет голову, оценивающе глядя. Свет от фонаря рядом отражается в его глазах, делая их золотистыми в темноте. — Плачешь? — спрашивает он. Он что, издевается? — Нет, — резко отвечает Уён, грубо вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Это дождь. Не говоря ни слова и вообще без приглашения Ан Сухо садится рядом. Одной рукой он всё ещё держит зонт, другой шарит в кармане пальто. Достаёт два круглых предмета, аккуратно завернутых в вощёную бумагу. От них исходит божественный запах. — Это сладкая булочка с пастой из красной фасоли, — говорит Сухо. У Уёна громко урчит в животе. Он не ел со вчерашнего дня. Он так голоден, что слюнные железы начинают работать, а во рту мгновенно собирается слюна от запаха булочек. Сухо чуть приподнимает уголок рта. — Это сделала моя бабушка, — говорит он. — Вкусно. Он протягивает одну булочку Уёну, слегка потряхивая, как будто говоря: «На, бери». Уён так сильно кусает губу, что ощущает на языке вкус крови. — Мне не нужна твоя жалость. Сухо пожимает плечами. — Как хочешь. — Он убирает вторую булочку обратно в карман и начинает разворачивать первую. Сминает вощёную бумагу, засовывает её в карман, откусывает кусок и жует с аппетитом. Они сидят молча долго, глядя на дождь. Уён старается не смотреть краем глаза, как Сухо ест. Сухо всё ещё держит зонт. Причём в основном над Уёном, так что его собственное плечо уже промокло до нитки. Это злит его. Он что, выглядит настолько жалким? Видимо, да. Он весь в крови и соплях, насквозь промок, да ещё и босиком. Кан Уён — самый жалкий парень на всей планете. — Батя часто тебя бьёт? — спрашивает Сухо. Уён продолжает смотреть на дождь, бьющий по асфальту. Сухо живёт в квартире через три двери от него. Наверное, он всё и так слышал и видел. Он должен бы врезать ему за такой вопрос. Но он просто кивает. Он слишком устал. — Не обязательно терпеть это, — качает головой Сухо. — Я ребёнок, — выплёвывает Уён. — Он больше меня. Я ничего не могу сделать. Он пробовал дать отпор. Отец бил только сильнее. И он не может вызвать полицию, если не хочет оказаться на улице или в детдоме. — Может, сейчас так, — говорит Сухо. — Но через пару лет он будет становиться старше, а ты — сильнее. В школе есть секция ММА. Я думал туда записаться чтоб пар выпускать, понимаешь? Давай вместе. Он делает паузу. — Давай станем сильнее вместе. Уён поднимает голову. — Почему ты мне это говоришь? — хрипит он. В мире Уёна никто ничего не делает просто так. Всегда есть подвох. Сухо опускает плечи. — Я своего отца не знал, — говорит он. — А мать меня бросила. Поэтому я живу с бабушкой. Он снова достаёт булочку, разворачивает бумагу. Когда протягивает её Уёну, сахарная корочка сверху блестит. — Мы одинаковые, — говорит Сухо ровным, ясным голосом. — Мы оба сироты. Уён хочет возразить. Хочет сказать, что это не так. Он не сирота, не совсем и Сухо тоже. Но они оба были брошены родителями — во всех смыслах, что имеют значение. Сухо протягивает руку и вкладывает булочку прямо в ладонь Уёна. Булочка всё ещё тёплая. Рука Сухо — тоже. — Так что живи, — говорит он жёстко. — Живи и отбивайся, Уён-а. Уён должен бы его оттолкнуть за эти слова. Уён-а. Они не были близки. Но никто никогда… Глаза жгло, Уён поднял хлеб ко рту и вцепился в него зубами, запихивая в рот целыми кусками. Его слёзы смешивались с дождём, стекали по лицу и капали с подбородка ровными струйками. Хлеб был вкусным. Самым вкусным, что он когда-либо ел.

***

— Значит, это я предложил вступить в клуб, — Сухо говорит неуверенно. Уён кивает: — Клуб тогда был так себе. Зал — обшарпанный и грязный, тренер — бывший гангстер, ставший учителем истории. Кван Сокхён. Он говорил, что встал на путь исправления, но на самом деле был вербовщиком, подыскивающим ребят для своей банды. Он фыркает при мысли о Кван Сокхёне, играющем теперь из себя учителя средней школы. Лицо Сухо становится серьёзным, задумчивым: — У него были связи с Союзом? — Не просто связи, — уточняет Уён, вынимая сигарету изо рта. — Он был правой рукой На Бэкджина. Знаешь, кто это, да? — Он бросает взгляд на Сухо, и тот фыркает. — Наш злобный повелитель? Тот самый На Бэкджин? Уён прячет улыбку, затягиваясь снова. Каждый раз, когда настоящий Сухо пробивается сквозь густой туман амнезии, сердце Уёна сжимается так сильно, что он боится — вот-вот сломает рёбра. — В то время Союз был просто обычной, разношёрстной бандой. Бэкджин тогда тоже не был никаким злобным повелителем. Ему едва исполнилось двадцать, и он просто хотел, чтобы вокруг было больше парней — больше кулаков, понимаешь? На Бэкджин был просто голодным, злым пацаном из худших районов Ёндынпо, таким же, как мы с тобой. Только он был злым пацаном, которому нужна была кровь. Вот и вся разница. — Уёнг усмехается краем губ. — Так что Бэкджин пришёл в наш ММА-клуб. Посмотрел пару наших боёв и сказал, что ему нравится, как мы дерёмся. На самом деле, ему нравился Сухо. Но Сухо сразу дал понять, что они — комплект, «два по цене одного». — И он уговорил нас пойти с ним. Уён до сих пор помнит тот день, когда На Бэкджин пришёл в клуб. Он был высоким и внушительным, с выкрашенными в блонд волосами, зачесанными назад, и телом, покрытым татуировками. Сразу было понятно — этот парень настоящий, не как мелкие позёры, которые шатались вокруг клуба в поисках драки. И Уён помнил, как глаза Бэкджина загорелись, когда он увидел Сухо на ринге. — Вон тот, — сказал он тогда, указывая на Сухо татуированным пальцем. — Как его зовут? Конечно, Уён был хорошим бойцом. Может, даже отличным. Но Сухо был гением, и все это знали. Он мог положить парней постарше и побольше себя, даже не вспотев. — Бэкджин говорил, что у него есть видение единого Ёндынпо, — продолжает Уён. — Говорил, что наступает новая эра, и что мы своими руками создадим новый мир. — И мы на это повелись? — Сухо смеётся недоверчиво. — Мы вступили в банду в четырнадцать лет? Уён раздражённо дёргается, защищая их тогдашние версии, какими бы глупыми они ни были: — Легко судить, когда смотришь со стороны. Но в средней школе всё было настолько плохо, что мэр ввёл комендантский час и приказал увеличить патрули полиции. Это ни черта не помогло. Людей всё равно грабили, резали и били каждый день. Ты не мог выйти из дома, не опасаясь, что какой-то ублюдок не попытается убить тебя из-за твоих обеденных денег. — Уён помнит, сколько раз они с Сухо дрались спина к спине, просто чтобы дойти до дома целыми. Район был джунглями. — А Бэкджин… он уничтожил конкурентов за одну ночь и объединил все банды в одну группу — Союз. Да, это было не идеально. Но это было самое безопасное время в нашей жизни. В Союзе ты уже не был пустым местом. Мы были людьми Бэкджина, и нас никто не трогал. Сухо смотрит на Уёна так, будто видит больше, чем должен. И да, Уён знает. Он был глупым пацаном с лишней злостью, которого легко было обмануть и направить. Но таким же был и Сухо. Он выпускает дым через нос: — В общем, когда другие банды заставили распуститься и войти в Союз, понятно, что вражда между старыми участниками всё ещё оставалась. Сухо кивает: — Логично. — Тогда Бэкджин и придумал бойцовский клуб, — Уён слегка раскачивается на качелях, набирая инерцию, сигарета болтается в зубах. Его ноги уже начинают неметь. — Это был отличный способ для Союза зарабатывать на ставках, а заодно — безопасный выход для старых обид, не создавая проблем для верхушки. Хотел подраться — делай это в ринге. Таковы были правила. Пару раз кто-то пытался вызвать полицию или выкладывал видео, писал анонимные посты. Но всё оборачивалось против них. — Одной из задач Уёна было находить стукачей и тащить их обратно к Бэкджину — пинками и волоком. — В полиции тоже были люди Союза. Если он узнавал, что это ты вызвал копов — жизнь превращалась в ад. — А как Союз стал таким большим? — спрашивает Сухо с жаром. — Они держат весь департамент полиции. Тут точно деньги замешаны, да? — Верно. Бэкджину было мало бойцовского клуба и района. Он хотел империю, — говорит Уён. Снежинка падает ему на нос, он вздрагивает и смотрит на низкие, плотные серые облака. — Чтобы построить империю, нужны деньги. Так что он начал с малого. Отправлял нас в каждый бизнес в Ёндынпо, и мы объясняли, как теперь всё будет: если они дают нам часть прибыли — мы защищаем их от других банд. Не успели — значит, надо было наказать. Наша работа — добыть эти деньги любой ценой. — Мы были обычными громилами, — усмехается Сухо. Уён чувствует, как в нём загорается раздражение. Даже без памяти этот парень — правильный до тошноты: — Когда ты в этом, оно не кажется неправильным, — твёрдо отвечает он. — Это было как семья. Как братство. Сколько раз они с Сухо шли есть после работы? Хлебали дешёвую лапшу, ещё с кровью на костяшках. И было что-то особенное в том, чтобы драться бок о бок. Они были не просто громилами и хулиганами. Они были братьями. Пока Уён всё не испортил. Он с трудом сглатывает: — К тому же, у тебя был свой кодекс. — Кодекс? — хмурится Сухо. — Ты не хотел трогать невинных людей — это была черта, которую ты отказывался переступать, — говорит Уён. Через дорогу группа школьников выходит из автобуса. Они проходят мимо площадки шумной стайкой разноцветных рюкзаков, пальто и звонкого смеха. — Так что Бэкджин отправлял тебя с более опытными ребятами, чтобы трясти настоящих преступников — ростовщиков, наркоторговцев, всяких уродов. Это была опасная работа, но ты справлялся. Даже для пацана. Сухо справлялся не просто хорошо. Он был беспощаден. Бэкджин всегда отправлял их на задание в составе четырёх человек. Был старший группы — обычно кто-то на пару лет старше Уёна и Сухо. Разница в возрасте объясняла естественное лидерство, но отрицать было невозможно у Сухо явно был талант к руководству. Он был генератором идей. Было одно задание: нужно было поймать ростовщика, который присваивал себе деньги за «крышу» вместо того, чтобы отдавать их Бэкджину. Он был бегуном, так что действовать надо было быстро — иначе через час его и след простынет. Сухо придумал блестящую идею — поджечь игорный притон этого бедолаги. Они перекрыли все выходы, кроме одного. И ростовщики побежали наружу, один за другим, как крысы. Сухо хватал их прямо у дверей и ставил на колени. — Построй их, — сказал Сухо. — Мы выбьём ответы. Воры терпели побои. Даже когда они были все в крови, с синяками и едва держались в сознании — никто не заговорил. Кулаки Уёна начинали ныть. Сухо подошёл к последнему в ряду — мужчине в вызывающей шёлковой рубашке и с фальшивыми золотыми кольцами. Тот откинулся назад и плюнул кровью Сухо в лицо. — Мы тебе ни хрена не скажем, — прошипел он. — Передай этому ублюдку Бэкджину, что он тоже может катиться к чёрту. Сухо вытер кровь с щеки тыльной стороной ладони. Уён видел, как под поверхностью закипает огонь. Сухо был в ярости. На его лице расползлась медленная, злая улыбка. — Уён-а, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Держи его руку. Похоже, наш друг решил упрямиться. И Уён прижал руку мужчины к асфальту. Сухо взял у старшего группы кувалду, под озадаченным взглядом того и остальной команды. Он прикинул вес, размахнулся и со всей силы опустил кувалду на вытянутую руку, дёргающуюся и пытающуюся вырваться. Ростовщик закричал. Уён вздрогнул, холодный пот скатился по его спине, пока Сухо присел перед визжащим мужчиной, держа окровавленную кувалду на плече. — Чтобы деньги, которые ты украл, были на счету к полуночи, — сказал он. — Иначе вернёмся и сломаем вторую руку. Понял? Уён смотрел на Сухо как на хёна. В такие моменты он казался таким крутым — колотил мерзавцев и вершил справедливость по-своему, даже если временами Уёну становилось от него немного страшно. Ан Сухо не знал пощады — ни на ринге, ни на улице. Красный дракон средней школы Сонгиль. Это был он. Уён не мог понять, ошеломлён ли Сухо этим воспоминанием или нет. Он просто сидел на качелях, курил и смотрел куда-то вдаль. Похоже, он не приблизился к возвращению памяти ни на йоту. Уён вздохнул, уронил сигарету в снег и раздавил её носком кроссовка. Потом поднялся. — Пошли, тут мороз, — сказал он. — Мой дом рядом. Сухо не двинулся с качелей. Уён повернулся и пошёл по тротуару, лениво волоча ботинок по снегу. — Я тебя не в ловушку веду, придурок, — бросил он через плечо. — Двигайся. Нога отваливается. Трейлер Уёна был недалеко от парка. Потрёпанная металлическая коробка, почти не дом, но всё же его. Внутри — раскладная кровать в углу, кресло и место под телевизор. Он скинул куртку, снял один кроссовок и пошёл на кухню. Сухо наблюдал, как Уён двигается по маленькому пространству, включая кофеварку и доставая из шкафа две керамические кружки. — Ты всё ещё пьёшь её с адским количеством сахара? — спросил он. — Ага, — ответил Сухо. Вот в чём дело с людьми: даже когда ненавидишь их, всё равно помнишь мелочи. Уён знал, что был день рождения Сухо, когда Бомсок устроил драку. Знал, что Сухо любит кофе с передозировкой сахара и сливок. Знал, что у него есть шрам на внутренней стороне локтя с того раза, когда он закрыл Уёна от ножа во время драки. Он знал всё это и всё равно причинил ему боль. Когда кофе был готов, Уён принёс обе кружки в то, что можно назвать гостиной, и протянул Сухо его. Сухо устроился на диване, а Уён сел в старое кресло. Он нагнулся и расстегнул липучку на ботинке. Носок чуть отсырел от снега, но он не стал снимать его. Он не хотел, чтобы Сухо увидел его покалеченную ногу. Ён Шиын раздробил кости плюсны в порошок. Долгое время его стопа была скрученной в узел массой плоти, а пальцы едва узнавались. Благодаря операции она стала выглядеть лучше. Но ходить нормально Уён всё ещё не мог. Сухо уставился на его ногу в носке, и тогда Уён откашлялся и сказал: — На чём я остановился? — Я колотил какого-то парня кувалдой, — без улыбки ответил Сухо. Уён засмеялся, как будто это было смешно. Потому что, в каком-то смысле, было. — Точно. Тут как раз появляется Нам Джэхён. У его родителей был ресторанчик с курицей в Ёндынпо. Дела шли неплохо. Они даже подумывали открыть ещё одну точку в Сеуле — наверное, поэтому Бэкджин и заинтересовался. — Лицо Уёна стало задумчивым. — При всей своей дикости На Бэкджин был толковым бизнесменом. В другой жизни мог бы стать настоящим генеральным директором, а не тем боссом, который таскает нож в кармане пиджака. Родители Джэхёна отказались платить за крышу Союзу. Так что он отправил меня и ещё пару ребят разнести их ресторан. Мы сказали, что если к следующей неделе денег не будет, то мы придём уже за ними. Уён почти физически чувствовал неодобрение, которое исходило от Сухо. Он сделал глоток кофе. Горячее обожгло горло. — Это было не лично. Но Бэкджин не шутил, когда дело касалось его кошелька. Если бы я не принёс ему плату за крышу, он бы меня самого до полусмерти избил. Уён в последнее время совершал слишком много ошибок. Он не был таким хладнокровным, как Сухо, во время заданий. Он терял деньги, упускал цели, терял членов Союза из-за невнимательности и вспыльчивости. — Ты говорил, что мы семья, — медленно произносит Сухо, глядя в кружку с приторно сладким кофе. — Но этот Бэкджин тебя избивал? И я просто позволял этому происходить? — Ты не позволял, — огрызается Уён. — Мы начали отдаляться друг от друга. Ты ходил на свои задания, я — на свои. А когда ты спрашивал про синяки, я говорил, что получил их на работе. У Сухо всё же были подозрения. Каждый раз, когда они встречались в коридоре их жилого комплекса, он затаскивал Уёна к себе и заматывал его бинтами и марлей, как мумию. На лице у него появлялось это суровое выражение, и он спрашивал: Кто-то издевается над тобой? Ты ведь знаешь, что можешь мне рассказать, да? Но Уён не мог рассказать. Сухо был любимчиком Бэкджина. Он никогда не нарушал правил, и потому не видел его жестокую сторону. Уён боялся, что если скажет правду, Сухо ему не поверит. Но даже сейчас в его взгляде всё тот же огонь, что и тогда. — Братья не относятся друг к другу, как к дерьму, — говорит он. — Оставь себе эти банальности и щенячьи глазки, у меня уже мурашки, — Уён отмахивается, но по коже и правда пробегает холодок. Если бы у Сухо вернулась память, он бы не был таким понимающим. Он сказал бы, что Уён заслужил каждый удар от Бэкджина и был бы прав. Сухо ставит кружку на столик и откидывается на диван с тяжёлым вздохом. — Что было потом? — Потом настала следующая неделя, — вспоминает он. — И родители Джэхёна исчезли. В ресторане никого, все столы, стулья и украшения вынесли. Ни дома, ни в ресторане их больше не было. Будто испарились. — Они сбежали, — догадывается Сухо. — Я их не виню, — пожимает плечами Уён. — Но я потерял ещё одну цель. Бэкджин был в ярости бы. — Даже сейчас одна мысль о тихом гневе Бэкджина пробирает его до костей. — Это было единственное, о чём я думал. Поэтому я попросил тебя о помощи. Уён соврал и сказал Сухо, что родители Джэхёна были клиентами Союза, которых поймали на хищении денег у Бэкджина. Он знал, что Сухо ни за что бы не помог, если бы узнал, что это владельцы ресторана. Конечно, Сухо сразу согласился. Он всегда был готов помочь Уёну, даже когда именно он был источником всех проблем. — Мы притащили Джэхёна на крышу школы, — продолжает он. — Этот сопляк клялся, что не знает, куда они делись. Но что за родители просто так бросают своего ребёнка? Это казалось мне нелепым. Трусливая, дрожащая фигура Джэхёна вызывала у Уёна ярость. Они были ровесниками, но он был таким… слабым. Его идеально выглаженная форма, детское лицо, дрожащая нижняя губа — всё это раздражало. — Наши родители нас бросили, — замечает Сухо. — Почему тебе было так трудно поверить, что его родители поступили так же? Уён с трудом сдерживает закатывание глаз. — Джэхён был не таким, как мы. Отличник, в хороших кроссовках, в дорогой одежде. Было видно, что его родители о нём заботились, — говорит он. — Но суть в том, что он сказал, что дома остались только он и брат. И я ему не поверил. — И что, — ровным голосом произносит Сухо, — мы его с крыши сбросили?