singularity

— Уён, — говорит Сухо. — Не переходи черту. Всегда этот голос разума. Кулаки Уёна сжимаются по бокам. Он не любимчик Бэкджина. Он не может выбирать, какие задания брать, опираясь на какое-то дурацкое «кодекс чести», который ему даже не понятен. Если ему нужны деньги, и нужны большие, он сделает всё, что потребуется, в том числе причинит боль тем, кто, возможно, этого не заслуживает. Это ничего личного. Это просто бизнес. Как Сухо может стоять здесь и судить его, как лицемер? — Да пошла твоя черта к чёрту, Ан Сухо, — выплёвывает он, ткнув Сухо в грудь указательным пальцем. — Ты самодовольный ублюдок, знаешь это? Думаешь, что ты лучше меня, но это не так. Ты такой же падальщик, как и все мы. — Дело не во мне и не в тебе, — резко отвечает Сухо. — Он всего лишь ребёнок. — Он бросает руку в сторону мальчика на карнизе. — Нам нужны его родители, а не он! Джэхён вздрагивает. Его руки крепко обхватывают самого себя, он трясёт головой, словно пытается проснуться от кошмара. Уёну кажется, что он — единственный настоящий монстр здесь. — А я тебе говорю, Сухо, — настаивает он, — он знает, где они. Он должен знать, иначе для Уёна всё кончено. Где ещё он достанет деньги на плату за «защиту»? Льёт дождь, и Уён не может перестать думать о той ночи, когда отец швырнул его на кухонный пол. Закричал, оказавшись в сантиметрах от лица Уёна: — Верни мои деньги, мелкий ублюдок! Теперь на теле отца накладывается лицо Бэкджина. Ему нужны эти деньги. Отчаянно нужны. — Я не знаю, клянусь, — голос Джэхёна дрожит. — Пожалуйста, отпустите. У меня есть младший брат. Уён подскакивает к Джэхёну, хватает его за ворот формы. — А вот я думаю, что ты врёшь, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Знаешь, что мы делаем с лжецами, а? Мы отрезаем им пальцы, один за другим. Ты хочешь этого? — Нет, — всхлипывает Джэхён. В глазах у него слёзы, из носа течёт слизь. — Пожалуйста. Я говорю правду. Уён трясёт его, сильно. — Слушай меня, мелкий ублюдок… — Кан Уён, — Сухо тянется схватить его за плечо, но уже поздно. Нам Джэхён уже летит вниз. Дальше всё для Уёна размывается. Он не знал, толкнул ли он Джэхёна, может, и толкнул, просто был так чёртовски зол, что не мог ясно видеть, а на крыше было скользко. Джэхён оступился. Оступился и потом… Потом он упал. Падал, падал и падал. Нам Джэхён ударяется о землю — и всё. Его голова взрывается. Кровь и мозг брызжут по асфальту, словно красный фейерверк. — Мы его не толкали, — тихо и напряжённо говорит Уён. — Он сам упал. Это была история, которую он рассказывал себе каждый вечер перед сном. Шептал в темноту снова и снова, пока это не стало мантрой: Я не убивал Нам Джэхёна. Он сам упал. Сухо издаёт тихий звук где-то в глубине горла. Он не выглядит злым или осуждающим. Только уставшим. Проводит рукой по лицу, которое, кажется, побледнело ещё сильнее с тех пор, как они вернулись в трейлер. Горячая волна поднимается к шее Уёна, обжигающая и жгучая. — Он споткнулся или… или просто, блять, упал, ясно? — заикается он. — Но мы были там, и это выглядело… плохо. Это было хуже, чем плохо. Уроки только что закончились. На школьном дворе всё ещё были учителя и дети. Любой мог поднять голову и увидеть, как Уён и Сухо заглядывают через край крыши. Сухо смотрел вниз на тело Джэхёна целую вечность. — Чёрт, — говорит Уён. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он ходит взад-вперёд по крыше, дёргая себя за мокрые волосы. Бэкджин его убьёт. Выстрелит в голову. А потом выбросит тело в океан. — Уён, — говорит Сухо. — Слушай меня. Уён разворачивается. — Блять, Сухо, я его не толкал, — кричит он. — Ты же видел, да? Я не… он просто упал, о боже, Бэкджин меня убьёт, что мне делать… Сухо бьёт его по лицу. С пылающей щекой и открытым от шока ртом Уён поворачивается к Сухо. Боль отрезвляет. Сухо никогда не бил его вне ринга. — Тебе нужно взять себя в руки и выслушать, что я сейчас скажу, — голос Сухо прозвучал ясно и твёрдо. — Позвони Бэкджину. Скажи, что произошло, и пусть пришлёт сюда патрульную машину. Только чтобы это был кто-то из наших в полиции. Если кто-то из школы спросит, тебя здесь не было. — Он сжимает плечи Уёна. — Понял? Уён кивает. Он понял. Путь до Бэкджина прошёл в полной тишине. Единственное, что слышал Уён, — это дождь и стук собственного сердца. Бэкджин в ярости. Он стоит перед своим столом, татуированные руки крепко скрещены на груди, и смотрит на них с таким презрением, что оно будто впитывается в кожу Уёна. — Так, кто из вас его толкнул? — голос Бэкджина обманчиво лёгкий. — Или вы сделали это вместе? Сухо бросает взгляд на Уёна: — Джэхён… Адреналин Уёна резко подскакивает. — Сухо, — срывается он. — Сухо его толкнул. Голова Сухо резко поворачивается к нему, в глазах сверкает злость. Уён отводит взгляд. Дождь бьёт по стеклу, как кулаки: Верни мои деньги, мелкий ублюдок! Это не личное. Это самосохранение. Сухо отделается предупреждением. Уён выйдет из этого кабинета в мешке для трупов. — Это правда? — приподнимает бровь Бэкджин. Сухо выглядит так, будто вот-вот возразит, и Уён готовится к этому: Он врёт. Это он толкнул Джэхёна, а не я. Но вместо этого Сухо тихо говорит: — Правда. Это я его толкнул. Уён тут ни при чём. Он сглатывает, слишком громко. Стыд, облегчение и вина сжимаются вокруг его груди и горла, словно тиски. Сухо стоит, пока Бэкджин идёт к нему через комнату. Ноги Уёна дрожат так сильно, что он боится упасть. Красный свет с улицы прорывается через окно, искажая лицо Бэкджина. В тёмных тенях он выглядит чудовищем, глядящим сверху на Сухо. — Ты хоть представляешь, сколько мне пришлось потратить сил, чтобы замять твою маленькую выходку? Сухо не отводит взгляда. — Нет оправдания, сэр, — говорит он. — Я приму любое наказание. Губы Бэкджина растягиваются в злой оскал. Уён без труда угадывает его мысли: Вот яйца у этого пацана. Бэкджин бьёт Сухо. Голова резко откидывается назад, кровь из носа брызжет на пол. Он бьёт снова и снова, и снова. Он в ужасе смотрит, как Бэкджин избивает его. Сухо не издаёт ни звука. Стиснув зубы, он переносит каждый удар, выражение лица почти не меняется. Когда он падает, Сухо снова встаёт. И принимает новые удары. Когда Уён наконец набирается смелости оторвать взгляд от своей кружки кофе и посмотреть на Сухо, он видит, что глаза того закрыты. Он сутулится на старом диване и выглядит бледнее прежнего, кожа с серым оттенком. Он что, уснул? Посреди разговора — вот так просто? Но кулак Сухо сжат на коленях, грудь тяжело вздымается. Он не спит, понимает Уён. Он слушает. Пытается вспомнить. — После этого ты захотел выйти из Союза, — говорит Уён. — Бэкджин сказал: если хочешь уйти с головой на плечах, должен заработать это в ринге. Ты дрался всю ночь — почти со всеми в зале. Никто не думал, что Сухо выживет, не то что победит в каждом бою. Но он победил. Каждый соперник выходил и падал, словно поражённый молнией. Белый мат был покрыт такой густой кровью, что казался выкрашенным красной краской. — Я был твоим последним противником, — говорит Уён. Он до сих пор помнит взгляд Сухо в тот день, когда вышел на ринг. В нём не было ни капли того тепла, что он знал по их прежним спаррингам. Только чистое равнодушие и апатия. Уён был просто ещё одним телом на пути. Сухо срезал его, будто он был ничем. Лежа тогда на ринге, слипаясь от крови на лице и шее, он понял, что во всех прошлых боях Сухо позволял ему побеждать. Он сдерживал удары, опускал защиту, смеялся, когда Уён хвастался другим, что он лучше. — На этот раз ты меня взял, Уён-а, — говорил Сухо с улыбкой. — Два из трёх? Сухо никогда не стремился выиграть. Ему просто нравилось драться с Уёном. Тогда Уён не мог принять правду. Слишком больно. Вместо этого он вывернул её наизнанку, пока его бывший лучший друг не стал в голове кем-то чужим. Сухо никогда не нравился ему. Сухо всегда считал себя выше. Сухо держал его рядом только для того, чтобы выглядеть лучше. Он был прав, предав его Бэкджину. Эти слова стали топливом для тренировок, раздувая внутренний огонь до пламени. Через три года Уён всё ещё не стал любимчиком Бэкджина. Им был Кым Сонджэ. Но Уён был лучшим чёртовым бойцом в этом клубе. Глаза Сухо открываются, заставляя Уёна вздрогнуть. Они чуть яснее, но пальцы дрожат, когда он разжимает кулак. Он выглядит совсем плохо. Уён не может понять, это последствия комы или всё, что он услышал, слишком тяжело для него. В четырнадцать лет они уже прожили тысячу жизней. Для Уёна это было слишком даже в лучшие времена, а его память была в полном порядке. — Полиция сказала, что я тренировался в тот вечер, когда упал в ринге, — медленно произносит Сухо, слегка запинаясь в конце. — Но это же неправда, да? Ты был там. И… были другие. Мальчик в очках. О Бомсок. Его худое тело, круглые очки, бормочущий голос и уродливая, ненавистная энергия, исходившая от него волнами. Уён больше всего ненавидел богатеньких, которые не могли сами за себя постоять. Но деньги есть деньги, а месть есть месть. — Это был О Бомсок, — с кривой гримасой говорит Уён. — Он заплатил мне, чтобы я подрался с тобой. Мне и ещё паре парней из Бёксан, мы тогда на тебя напали. В тот момент это казалось судьбой. Божественным вмешательством. Он наконец получил шанс отомстить. — Ты хотел отомстить мне, — говорит Сухо. Его глаза снова закрыты. — И Ён Шиыну. Как он…? — он резко моргает, трясёт головой. Под нос срывается приглушённый, болезненный звук. Голос оголён до проволоки: — Шиын. Уён застывает, поражённый. Он знал, что Сухо и Шиын были близки. Это мог понять любой по тому огню в глазах Сухо, когда он явился тогда, чтобы встретиться с Бомсоком лицом к лицу. Но что же такого было в Ён Шиыне, что заставило Сухо войти в зал и драться один против десяти? Он ведь должен был понимать, что может оттуда не выйти, и всё равно… — Шиын, — повторяет Сухо, как заевшая пластинка. Его голова опускается в ладони, он сжимается, издавая стон. Этот звук ужасно гулко разносится по трейлеру. Между пальцами, в просветах, его зрачки кажутся огромными и расфокусированными. — Что с тобой? — встревоженно спрашивает Уён. — Голова болит? Сухо его не слышит. — Шиын. Я должен… Он резко поднимается на ноги, задевает боковой столик, и чашка кофе опрокидывается. Горячая жидкость расплёскивается по полу. Уён пронзает страх. — Я должен идти. Уён привстаёт, пульс стучит в горле. — Эй, постой, — говорит он. — Тебе нужно сесть. Сухо покачивается. Всё лицо у него белое, как мел. А потом он падает. — Сухо! — он бросается вперёд, игнорируя боль в ступне, и успевает поймать его прежде, чем тот ударяется о пол. Он — словно мёртвый груз, сползающий сквозь руки Уёна. — Эй,— кричит он, тряся его, — Ан Сухо! Прекрати валять дурака! Голова Сухо безвольно падает ему на плечо. Кукла-марионетка, у которой оборвались все нити. — Чёрт, — выдыхает Уён. — Чёрт. Он тащит Сухо к кровати, наполовину неся его, наполовину волоча, пока нога протестует резкой болью. Старается уложить его как можно осторожнее, но теряет равновесие, и Сухо падает на спину, полтела свесившись с матраса. Уён хватается за его плечо и сильно трясёт. — Эй! Открой глаза! Сухо не открывает глаз. Он тяжело дышит, кожа блестит от тонкой плёнки пота. Простуда так себя не ведёт, верно? Может, это грипп, или… может, что-то, связанное с комой — ведь он всё время повторял «Шиын» перед тем, как отключиться… Глаза Уёна расширяются. Ранение. Он расстёгивает куртку Сухо. Тёмно-красное пятно проступает на передней части рубашки. Уён снова выругался. Почему Сухо ничего не сказал? Он осторожно приподнимает и задирает рубашку, собирая ткань в складки у груди. Швы разошлись, и кровь медленно, но равномерно вытекает наружу. Она пульсирует из раны в вялых рывках, стекая по животу и окрашивая пояс брюк, пачкая простыни. Уён делает полшага к комоду, вырывает из ящика чистую футболку и прижимает её к ране. Кровь хлюпает, пропитывая ткань и окрашивая белое в алое. Чёрт. Всё плохо. Одной рукой он удерживает ткань на ране, другой шарит по карманам, выхватывает телефон и торопливо набирает номер службы спасения. Не дождавшись, пока мужчина на линии закончит вопрос, Уён выкладывает адрес трейлера и требует скорую, быстро. — Мой друг истекает кровью, — говорит он. — Быстрее. — Простите, сэр, — отвечает оператор, — но из-за погодных условий машина скорой помощи не сможет добраться до вашего местоположения в ближайшее время. Расчётное время прибытия — два часа. Я могу проинструктировать вас по оказанию первой помощи. — Два, блять, часа? — Уён не сможет дотащить Сухо на спине до больницы, не с его-то ногой. Да и Сухо не протянет два часа, если кровь продолжит идти. И тут в голову Уёну приходит ужасная мысль. Забудь про искупление и сожаления. Он может дать Сухо умереть прямо здесь. Это спишут на несчастный случай. Он тихо истечёт кровью во сне, и даже прятать тело не придётся. Парамедики увезут его, когда приедут. Идеальное преступление. Уёну даже пальцем шевелить не надо. Он смотрит на лицо Сухо, дыхание у него сбивается в короткие рывки. Живи, — когда-то сказал Сухо с яростью. — Живи и дай отпор, Уён-а. Уён издаёт звук — что-то среднее между рыданием и раздражённым рыком и засовывает телефон в карман. Сначала: оценить ситуацию. У Сухо нет температуры. Признаков инфекции в месте ранения тоже нет. Скорее всего, швы разошлись из-за напряжения. Сухо всегда был неугомонным. Когда Бэкджин отправлял команды на задания, особенно долгие, которые могли занять дни или недели, правилом было, что в каждой группе должен быть свой медик как в армии. Уён был единственным, кто смог выдержать обучение, поэтому у него до сих пор в шкафу хранится набор для наложения швов. Значит, всё, что нужно сделать, — зашить рану и молиться, чтобы Сухо очнулся. Зашить и ждать. С этим Уён справится. Вымыв и надев перчатки, очистив рану как мог, он замирает, держа в руках иглу с нитью — пальцы дрожат. Сухо бледен, как снег, и так же тих. Резкий контраст с тем мальчиком из воспоминаний Уёна: ярким, живым, тёплым. Ему страшно. Он всегда полагался на Сухо, а не наоборот. — Ты пережил дерьмо похуже этого, Ан Сухо, — шепчет он. — Даже не думай, блять, умирать у меня на глазах.

***

К тому моменту, как Уён заканчивает, красный солнечный свет просачивается в окно его трейлера, как свежая кровь. Он заклеивает швы пластырем и находит в шкафу чистую футболку для Сухо — чтобы тот надел её, когда проснётся. Потому что он проснётся. Пока Сухо спит, Уён занимается уборкой инструментов и готовкой ужина. Он паршивый повар, но простые вещи приготовить может. Жарит яйца и спам, ставит пароварку с рисом. С прошлой ночи осталась кимчи и обжаренные цукини. Уён старается особо не думать. Просто переходит к следующему делу и ждёт, когда Сухо проснётся. Он всё ещё дышит. Значит, всё в порядке. Уён накладывает Сухо на тарелку гору риса, когда тот стонет и шевелится на кровати, скрипя старым матрасом. Уён резко оборачивается. Сухо моргает, глядя в потолок, щурится. Он чувствует, как узел в груди постепенно расплетается, и подходит к кровати с тарелкой в руках. Губы у Сухо бескровные, но глаза яркие и ясные, когда он фокусируется на него. Уён кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не заулыбаться. Он никогда не был так рад видеть это дурацкое лицо. — Ты выглядишь как дерьмо, — говорит он. — Чувствую себя так же, — Сухо отбрасывает волосы с глаз, морщась. — Ты что, яд в кофе подсыпал? Уён фыркает, хотя мысль оставить Сухо умирать у него действительно была. — У тебя снова разошёлся шов от ножевого, придурок, — огрызается он. — Я тебя зашил. Сухо таращится на него: — Ты что, за мной ухаживал? Ну да. С Сухо всё в порядке — язык у него всё такой же острый. — Может, надо было дать тебе сдохнуть? — хмуро бросает он. В лице Сухо что-то мелькает и тут же исчезает, прежде чем Уён успевает это распознать. — Может, — отвечает он. Уён прочищает горло: — Я ужин сделал. — Он протягивает скромное блюдо как оливковую ветвь. Спам обжарен по краям, яйца чуть пережарены, но есть можно. Сухо кивает и медленно садится, опираясь спиной о стену с тяжёлым вздохом. Берёт тарелку левой рукой и осторожно прикрывает ладонью живот. Уён зашивал его без всякой анестезии, наверное, адски больно. Уён достаёт с тумбочки бутылку обезболивающего: — Вот, это поможет, но будет клонить в сон, — предупреждает он. Это сильные таблетки, которые врач выписал ему для ноги — лошадь свалят. После всё равно надо в больницу, пусть профессионал посмотрит. Сухо отмахивается от лекарства и откусывает спам: — Сделаю, доктор Кан. — По тону ясно, что не сделает. Ещё до комы Сухо ненавидел больницы. У бабушки были проблемы со здоровьем, и он много времени проводил в клиниках по всему Сеулу. Когда заболевал сам, всегда говорил, что лишний счёт оплачивать нельзя. Уён вздыхает и убирает лекарство обратно: — За то, что ты героически терпишь боль, медаль не дают, знаешь ли. Сухо жует медленно: — Это на вкус отвратительно. — Тогда сдохни с голоду, — фыркает Уён и возвращается на кухню, чтобы доложить себе, потом усаживается в кресло. Он вымотан. Уён давно не делал такой сложной работы со швами с тех пор, как ушёл из Союза. Пальцы и плечи сводит, за глазами начинает пульсировать боль. Сухо ковыряет цукини палочками: — Ты всё ещё плохо готовишь. В этом замечании что-то странное, но Уён слишком устал, чтобы понять что именно. И на этот раз у него нет колкости в ответ — цукини и правда вышли так себе, соли насыпал слишком много. Уён включает новости и закидывает ногу на табурет. На экране — отец О Бомсока, в первом ряду, за трибуной, в каком-то зале, в безупречном костюме, сияет во весь рот. За ним висит голубой баннер с надписью: «Депутат О — ведёт нашу страну в будущее». Репортёр радостно сообщает, что депутат объявил о выдвижении в президенты. Он закатывает глаза. Да ну на хрен. — Что? — спрашивает Сухо, жуя рис. Он кивает на экран: — Депутат О. Собрался в президенты. После всего, что он сделал. Чистая показуха. Отец Бомсока заставил Уёна и всех, кто был в спортзале той ночью, подписать соглашение о неразглашении. Сказал, что если кто-то заикнётся о том, что случилось с Сухо, он об этом пожалеет. Хуже любого бандита, что встречался Уёну в Союзе. Сухо смотрит на экран: — Депутат О, — повторяет он. Уён уже хочет сказать «отец Бомсока, ты что, забыл?» — но осекается: — Извини, всё время забываю, что ты ничего не помнишь. Сухо продолжает смотреть телевизор. Даже не моргает, когда говорит: — Это пиздец. — Да… — Уён давится едой. Бьёт себя в грудь и откашливается: — Что? — Я сказал, — ровно повторяет Сухо, — это пиздец. — Он тянется за курткой в конце кровати, проводит пальцами по заплатке на ткани и надевает её на голое тело. Медленно, но без особых усилий. В том, как он закидывает молнию и поправляет воротник, есть что-то новое. — Сухо, — осторожно говорит Уён, откладывая тарелку и выпрямляясь в кресле. — Ты точно в порядке? — Мм, — отвечает Сухо, застёгивая молнию до конца. — Я вспомнил. У Уёна в животе всё обрывается: — Что…? Ты про депутата? Старший мужчина на экране машет толпе и улыбается, словно королевская особа. — Депутата. О Бомсока. Тебя, — говорит Сухо. — Я всё вспомнил. У Уёна в ушах шумит, как мимо пронёсшийся поезд. Сухо сверлит его взглядом, прожигая до самой души: — Расскажи мне всё, что было, пока я был в коме. И не упусти ни одной детали. — Ладно, — сглатывает Уён. — Я расскажу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«Я потерял себя или нашёл тебя?» — Singularity, Ким Тэхён — Ён Шиын выследил нас всех, — говорит Уён дрожащим голосом. — Одного за другим. Ёнбина и Тэхуна. Джончана и Бомсока. Я никогда не видел ничего подобного. Будто он был одержим. Он раздробил мне ногу грёбанной гирей. Мысли Сухо несутся вскачь. В его голове сейчас два Ан Сухо, и они сталкиваются, сливаясь с бешеной скоростью. Пока Сухо гнил в больничной палате, Шиын устроил бойню. Шиын, который аккуратно подчёркивает и выделяет текст в учебниках дорогими ручками своими тонкими руками; Шиын, который кормит бездомных котов и живёт один; Шиын, который глушит шум в классе AirPods-ами и покупает Сухо обед в столовой. В груди Сухо раскрывается пропасть, чёрная и бурлящая горем. Уён смотрит на него с чем-то похожим на ужас, и Сухо задаётся вопросом, видит ли он это — как настоящий Ан Сухо вырывается из трупа амнезика, возрождённый заново. — Где они сейчас? — спрашивает Сухо. — Бомсок и остальные. Уён ёрзает на стуле, ломая руки в замке. — Родители Бомсока и Ёнбина забрали их из Бёкcана, они учатся за границей, — говорит он. — Джончана и Тэхуна перевели в школы в сельской местности. То есть до них Сухо не дотянется. Остался только Уён. — А ты? — Сухо смотрит на ногу Уёна, покоящуюся на ковре. Даже сквозь носок она кажется неестественно громоздкой. — Я бросил учёбу, — пусто говорит он. — И ушёл из Союза. — Бэкджин просто так тебя отпустил? Из Союза не уходят. Нужно сражаться за это право, как когда-то сделал Сухо. Большинство не выживает. Уён качает головой: — Он сказал, что я бесполезен. Что то, что случилось с тобой, — достаточно для наказания. Вот и отпустил. У Уёна был целый год, чтобы переварить случившееся на ринге. Для Сухо же всё так, будто бой был вчера. Предательство и боль остры, как новое лезвие, и режут его на тысячи кусочков. Когда-то Сухо и Уён были друзьями. А Уён ударил его в спину дважды. Он срывается с кровати, за секунды оказывается рядом, хватает Уёна за ворот рубашки. Он всё ещё слаб от кровопотери — Уён мог бы оттолкнуть его, но не делает этого. — Почему ты так поступил? — голос Сухо хриплый, трескается, как его рана на животе. — Мы были друзьями, Уён-а. Мы были братьями. Он помнит ту ночь на детской площадке. Долгие вечера, проведённые за лапшой из магазина, просмотром американского рестлинга и тренировками до изнеможения. Сухо прикрывал и врал ради Уёна. Брал всю вину на себя и позволял своей морали скатываться в грязь. Разве это ничего не значило? Или Уён был так поглощён своими комплексами и заблуждениями, что уже не видел правды, до самого конца? Сухо ненавидит его. Ненавидит. — Отвечай, — сквозь зубы говорит Сухо. — Почему ты так сделал? — Я злился, — мучительно произносит он. — Я был так зол, Сухо. Прости. Этого никогда не будет достаточно, но… прости. Он прав. «Прости» недостаточно. «Прости» не сотрёт ту боль и страдания, которые Сухо пережил после пробуждения. Операции, заново учиться есть и ходить — чёрт, он даже не мог сам сходить в туалет первый месяц. Он не помнил свою бабушку. Не помнил своё, блять, имя. Уён забрал его имя. И Шиына. Шиын был всё это время один. Пальцы Сухо сжимаются крепче, в глазах жжёт от подступающих слёз. — Я не могу простить тебя дважды. — Я знаю, — шепчет Уён, закрывая глаза. Сухо теряет сознание. Приходит в себя, когда Уён лежит в луже крови на полу. Костяшки его пальцев разбиты и пульсируют болью. Другой всё ещё в сознании. Но едва-едва. Сухо не чувствует себя лучше. И не хуже. Он не чувствует ничего. Сухо распахивает дверь трейлера Уёна, и его встречает порыв холодного ветра. Теперь, когда память вернулась, чувства бьют через край. Всё кажется слишком сильным. Ветер — как укус. Снег — ослепительно белый. Боль в груди — абсолютная. — Ан Сухо. Сухо знает, что не стоит, но всё же оборачивается через плечо. Уён лежит, повернув голову к нему. Кровь течёт из носа, сползает по лицу и исчезает в ухе. — Живи, — едва слышно говорит он. — Живи и отбивайся. Следующий час проходит, как в тумане. Автобусы не ходят, а на заснеженных улицах нет ни одного такси. К счастью, подземка всё ещё работает. В туалете станции Сухо отмывает кровь с рук горячей водой и мылом, пока костяшки не начинают жечь. В зеркале на него смотрит выжатая, опустошённая версия самого себя. Сухо потерял всё. Но он собирается это вернуть — даже если придётся вернуть это кровью. В поезде до Ёндынпо Сухо тонет в потоке воспоминаний. Прошлое. Настоящее. Будущее. Он протягивает Уёну булочку с красной фасолью, видит, как Джэхён падает с крыши школы, чувствует кулак Бэкджина, врезающийся в зубы, смотрит на Шиына из заднего ряда класса в Бёксане, прижимает Бомсока к стене караоке-зала, лежит посреди боксёрского ринга, остаётся один в больничной палате. Всё сжимается в одну-единственную наносекунду. Голова Сухо не выдерживает. Мозг будто пытается вырваться из черепа, а шрам на виске жжёт фантомной болью. Чьё-то прикосновение к плечу. Он вздрагивает, распахивает глаза, сжимает кулак в кармане. Перед ним пожилая женщина, которую он не узнаёт. Её глаза — мягкие полумесяцы, в морщинках. На ней розовое пальто с цветами — совсем не в тон серо-чёрной толпе вокруг. — С тобой всё в порядке, молодой человек? — спрашивает она. — Ты выглядишь нехорошо. Куда ты направляешься? Кулак Сухо опускается на колени. На костяшке всё ещё сочится кровь. — Домой, — отвечает он. — Я иду домой. Сухо благодарит аджумму поклоном, поднимается и выходит из вагона, спина его пряма и твёрда.

***

Сухо стоит перед дверью квартиры № 709, а в животе — тугой узел. Слишком много нужно сказать. Слишком много нужно извиняться. Он не знает, с чего начать. Стук в дверь. Ожидание. Сердце бьётся в ушах. Проходит несколько секунд. Тишина. Никаких знакомых шагов по скрипучему полу. Ни тихого: «Кто там?» Неужели Шиын ушёл? Сухо смотрит на время на экране телефона — девять вечера. Занятия давно кончились. Куда он мог уйти в этот час? Если только не отправился искать Сухо… Чёрт. Надо было подумать об этом раньше, чем уходить с Уёном. Они же договаривались встретиться в пять и поговорить. Наверняка Шиын места себе не находит. Сухо пробует повернуть дверную ручку и замирает, обнаружив, что дверь не заперта. В Ёндынпо полно воров и карманников. Шиын должен был знать лучше… Он приоткрывает дверь и заглядывает внутрь: — Шиын? Ты дома? — зовёт он. — Ты оставил дверь открытой. Ответа нет. В квартире тихо, как в гробнице. Коу сидит рядом с кедами Шиына, уши настороженно дёргаются. Сухо снимает свои ботинки, на автомате гладит кота по голове, чтобы успокоиться, и идёт дальше в маленькую квартиру. Он почти его не замечает. Глаза скользят мимо тёмной гостиной, потом мимо пустой кухни. На столешнице — пакет с едой на вынос, нетронутый. И вот он. Среди клубка одеял на кровати, Шиын свернулся на матрасе, спит. Зимнее пальто лежит рядом, будто он сел ждать Сухо, но уснул. Сухо стоит и смотрит. Розовая заячья подушка прижата к его щеке, щёки — тёплые, румяные. Слёзы наваливаются без предупреждения. Сухо моргает, прогоняя их, и заставляет себя сделать шаг. Прошли тысячи лет. И не прошло ни секунды. Он садится на край кровати. Шиын не шевелится, даже когда матрас чуть прогибается. Он спит крепко, лицо его расслаблено. Дрожащей рукой Сухо убирает прядь с его глаз — мягкие, шелковистые волосы скользят между пальцами. — Шиын, — хрипло говорит он. Шиын не просыпается. Сухо снова проводит ладонью по его волосам. Он закрывает глаза, набираясь смелости. До комы Сухо никогда не говорил с Шиыном по-дружески. Он боялся переступить черту; боялся, что только он хочет быть ближе. Всё время ждал, когда другая сторона скажет: «Извини, ты неправильно понял». — Шиын-а, — шепчет Сухо. Веки Шиына медленно открываются. Сухо видит момент, когда сонная растерянность сменяется узнаваньем, лицо его распускается, как цветок на солнце. Сухо улыбается, даже не осознавая. — Ты сонный? Шиын на миг прикрывает глаза, трёт лицо о подушку, словно кивает, потом снова смотрит на него. — Который час? — спрашивает он. — Девять. Шиын удивлённо глядит на часы на тумбочке, потом резко садится. Сухо приходится откинуться, чтобы тот не ударил его лбом. — Девять? — переспрашивает Шиын. — И ты только пришёл? Где ты был, чёрт возьми? — Ты не видел мою записку? — виновато спрашивает Сухо. — Я пошёл гулять. Говорить, что встречался с Уёном, явно испортит им встречу. — Четыре часа?! — возмущается Шиын. В его поджатых губах, сверкающих глазах и в мягкой челке, падающей на лоб, есть что-то такое, что заставляет Сухо хотеть обнять его так крепко, чтобы их рёбра срослись. — Это была долгая прогулка, — Сухо медленно и тепло улыбается. Но, видя, что шутка не оценивается, смягчает голос: — Прости. Я заблудился. Но теперь я здесь. Рот Шиына приоткрывается. — Сухо, это не… Ты часто так путаешься? — он на ощупь хватает куртку, пытается просунуть руку в рукав, но промахивается — всё ещё сонный. — Нам надо в больницу, они сделают сканирование. Ладно, Сухо не стоило этого говорить. Бывший коматозник, заблудившийся в метели, — звучит не слишком обнадёживающе. Он тянется и касается руки Шиына. — Шиын. — В такое время мы не успеем на автобус, — Шиын смотрит в окно на снег, нахмурившись. — Может, мы сможем… — Это я, — твёрдо говорит Сухо. — Сухо. Шиын перестаёт суетиться. Зимнее пальто падает обратно на кровать. Он смотрит на Сухо, по-настоящему смотрит, впервые с того момента, как тот проснулся. — Я знаю, кто ты, — произносит он. В голосе звучит оттенок страха, словно он говорит: я знаю, кто ты… а ты знаешь? — Я помню. — И прежде чем Шиын успевает перебить, Сухо вываливает всё сразу. Ему нужно выговориться. — Я помню всё. Тебя, Бомсока, боксёрский ринг. Всё помню. Шиын просто сидит и смотрит на него. Его взгляд мечется по лицу Сухо — нос, губы, глаза, и снова по кругу. — Что, думаешь, я вру? — сердце Сухо колотится так сильно, что его чуть не тошнит. — Ага, ну-ка… что-то, что знали только мы двое… Подожди секунду. — Он закрывает глаза, прижимает пальцы к вискам, пытаясь разобраться в калейдоскопе воспоминаний, которые ещё только собираются в голове. — Всё ещё немного спутано… Он видит мягкую улыбку Шиына на фоне больницы, чувствует запах говядины и специй в воздухе. Ты такой тёплый. Твои глаза, твои поступки, твои слова, твоё лицо… Это ощущается до боли странно. — Точно! — лицо Шиына меняется, пока Сухо держал глаза закрытыми. Чистое изумление. Нечто хрупкое и почти неуловимое, чего Сухо никогда раньше в нём не видел. — Ты принёс мне суп на говяжьих костях, после того как мы подрались с теми хулиганами на ярмарке, помнишь? Лицо Шиына искажается. Сухо вспоминает, как полчаса ждал у входа в хагвон, сердце подпрыгнуло, когда он заметил Шиына в толпе учеников. Сегодня пятница. Давай, поехали кататься всю ночь. — Мы вместе развозили заказы, — добавляет Сухо. — И катались до рассвета. Он помнит щелчок бильярдных шаров, это раздражающе ровное выражение лица Шиына, которое сводило Сухо с ума и заставляло его любой ценой добиваться реакции. Куда это ты собрался? Два из трёх — по правилам. — Мы играли в бильярд, и ты надрал мне зад, — мягко усмехается Сухо. — Но я позволил тебе выиграть. Из груди Шиына вырывается что-то вроде смешка, но звучит это влажно, как сдавленный вздох. — Нет, не позволил. Сухо начинает смеяться сильнее, потому что иначе он расплачется. От Ён Шиына ничего не скроешь. Тот поднимает голову и смотрит на него, а Сухо сидит с глупейшей улыбкой, глядя на смятое, дрожащее лицо друга. — И ещё, — говорит Сухо. — Ты был моим лучшим другом. Единственным. И тут Шиын начинает плакать. Это как прорыв плотины. Он издаёт тихий, захлёбывающийся звук между рыданиями, словно не может вдохнуть. Сухо в ужасе. Он видел, как Шиын плакал в больнице, но тогда это был другой Сухо, который ничего не понимал. Этот Сухо знает: Ён Шиын не плачет. Тем более не из-за него. — Эй, чего это ты? — Сухо пытается сохранить лёгкий тон, хотя внутри его крутит от паники. — Я думал, ты обрадуешься. Может, мне выйти и зайти снова? — Н-нет, — Шиын трясёт головой. Он вцепляется в рукав куртки Сухо, сильно. — Не уходи. — Слёзы катятся по его щекам, сверкают в свете лампы. — Прости, я перестану… Просто… Не уходи. Он снова судорожно всхлипывает, и грудь Сухо сжимается. Он не уверен, что делать. Всё это похоже на птичку со сломанным крылом, только Сухо никогда не держал ничего настолько хрупкого. Но он всё равно пытается. Его руки, грубые, с мозолями и разбитыми костяшками, обхватывают лицо Шиына. Ён Шиын не ускользает сквозь пальцы Сухо. Он не превращается в лепестки роз, улетающие проклятым ветром. Он не отстраняется. Кожа Шиына поражающе мягкая, его щеки горячие и влажные под ладонями. Медленно, очень медленно, Сухо проводит большим пальцем по его скуле, касается ресниц — они гнутся, мягкие, как ангельские перья. — Шиын-а. Глаза Шиына открываются, тёмные и сияющие — почти как драгоценные камни в тусклом свете. Сухо не думает о том, что будет дальше. В голове не звучит голос: сейчас я его поцелую. Он уже там. И поцелуй длится всего мгновение. Сухо ощущает соль на его губах. Сухие уголки рта, лёгкая дрожь дыхания. Когда Сухо отстраняется, их губы чуть прилипают друг к другу, и Шиын резко вдыхает. Они оба застывают, смотрят друг на друга в упор, с широко раскрытыми глазами. Руки Сухо всё ещё держат его лицо. Он слишком напуган, чтобы их убрать. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Шиын, голос дрожит, полный слёз. В любой другой ситуации Сухо бы подшутил: выглядит он как жалкий мокрый котёнок. Но Сухо просто… Просто поцеловал его. Своими губами. По-настоящему. — Я… — Сухо запинается, пытаясь найти оправдание, которое не прозвучит бредом. Потому что он хотел? Ну да, очевидно. В голове вспыхивают все те сны, где Шиын был голым, или они целовались, или — или… лицо Сухо горит сильнее, чем секунду назад. — Ты плакал, и я хотел сделать так, чтобы стало лучше. Знаешь, как ребёнок падает и сдирает коленку, а мама целует, и боль проходит? Шиын смотрит на него. — Ты что, в начальной школе? — недоверчиво спрашивает он. — Что за логика? — Вот именно! — Сухо смеётся громко и неловко. Его губы всё ещё покалывают. Он чешет затылок. — Я сам не знаю, что на меня нашло. Извини. Шиын всё ещё смотрит. Сухо чувствует себя прозрачным. Он прекрасно знает, что на него нашло. — Давай по-честному, а? — Сухо вдруг выпаливает, чтобы заполнить тишину, пока Шиын не сложил два и два. — Ударь меня. Но не в живот — меня же только что пырнули. И не в лицо — слишком красивое, чтобы ходить с синяком. Так что… в грудь. Отличное место. — Он выпячивает грудь, как супермен, морщится в ожидании. — Давай, удары я держу хорошо. Минуту ничего не происходит. Шиын даже не называет его идиотом. Сухо приоткрывает один глаз: — Эй, ну не тяни… Шиын наклоняется и падает лицом прямо в грудь Сухо. Его костлявые руки обхватывают талию, он сжимает так крепко, что Сухо ощущает очертания его носа и рта, прижатых к ветровке. Сухо замирает. Объятие. Ён Шиын снова его обнимает. Его руки зависают в воздухе над Шиыном. Он не понимает, плачет ли тот, но тело дрожит. Это самый милый «удар», что Сухо когда-либо получал. С тихим вздохом он заключает Шиына в объятия, прижимает к себе и проводит рукой по его волосам. Они долго сидят так: Шиын, вцепившийся в него до последнего, и Сухо, скользящий пальцами по его шее. — Если бы я знал, что ты окажешься таким прилипчивым, я бы ещё давно дал себя огреть по голове и потерял память, — бормочет он. Шиын напрягается и отталкивает его, отворачивая лицо. — Это не смешно. Сухо ухмыляется. — Немного смешно. — Его взгляд падает на кроличью подушку на кровати. На щеке Шиына до сих пор виден след от неё. Он тянется за подушкой, и выражение лица Шиына тут же меняется — он пытается схватить её первым, но тут же понимает, что бесполезно, и прячет руку в одеяло. Сухо держит подушку на коленях, гладит мягкие ушки кролика. — Ты всё это время её хранил, — шепчет он. Шиын молчит. Его уши быстро заливаются розовым, кадык подрагивает. Теперь Сухо ищет другие улики в комнате. И находит их на тумбочке. Два телефона. Один в чёрном чехле, другой — в красном, с треснувшим экраном. Красный — его телефон. Тот самый, что исчез, пока он был в коме. Сухо берёт и его, включает экран. Телефон полностью заряжен. Раньше он никогда не ставил пароль, что теперь кажется ему глупостью, думает он, когда минует пустые красные обои и открывает фотогалерею. Там десятки фотографий. Его самого, бабушки, Ёни, и даже Бомсок встречается пару раз. Но большинство — почти все — это снимки Шиына. Шиын в мотоциклетном шлеме, бросающий Сухо усталый взгляд поверх объектива камеры. На заднем плане — мост Ханган и восходящее солнце, разливающее по горизонту розовый и жёлтый свет. «Хватит дурачиться», — говорит его выражение, — «я устал». Шиын, погружённый в учёбу в библиотеке, рядом стопка книг, почти с него ростом. Он полностью сосредоточен, тёмный взгляд устремлён в тетрадь, в руке ручка. На снимке виден палец Сухо, протянутый к щеке Шиына, чтобы ткнуть его. Шиын, стоящий на другой стороне дороги, ждущий, когда загорится зелёный на пешеходном переходе. Сухо успел поймать момент, когда Шиын заметил его в толпе. Его волосы развеваются на летнем ветру, и в выражении лица нет никакого напряжения. Сухо нравилось это фото, потому что по нему сразу было видно, о чём думает Шиын. «Сухо», — говорит его лицо. — «Сухо здесь». Это хороший снимок. Он доходит до одной чёрно-белой фотографии, от которой у него перехватывает дыхание. Бомсок сделал её на плёночный фотоаппарат и скинул в общий чат. То был жаркий июньский день. Они возвращались домой из школы, и Сухо остановился, жалуясь, как он вспотел, и что им стоит пойти взять ледяной десерт — как вдруг Шиын неожиданно наклонился и прижался лбом к его плечу. Сухо замер. На самом деле, он чуть не отскочил. Его глаза метнулись к Бомсоку, полные недоверия и удивления. Бомсок тоже смотрел на них обоих, не менее поражённый. Если бы Сухо был чуть внимательнее, он заметил бы зажатость в плечах Бомсока, то, как его губы сжались в тонкую линию. Но Сухо был слишком поглощён Ён Шиыном. Он всегда был таким. Может быть, именно это и было половиной проблемы их маленькой троицы в то время. — Ты в порядке? — выдохнул Сухо. Он правда не мог поверить. Неужели Шиын болен? Или это сон? — Жарко, — пробормотал Шиын. Не желая его спугнуть, Сухо постепенно отклонился назад и осторожно коснулся головой головы Шиына, проверяя границы нового жеста. Когда Шиын не отстранился, Сухо расслабился и закрыл глаза. Он наслаждался ощущением влажных от пота волос Шиына на своей шее, пока сквозь деревья пробегал прохладный ветерок, шелестя листьями. Небо было ясным и безоблачным. Лето раскинулось перед ними, бесконечное. И именно в тот момент Бомсок сделал фото. Подушка Сухо. Его куртка. Его телефон. Эта фотография. Всё всё это время было прямо перед глазами. И теперь всё обрушилось на Сухо разом.