singularity

Особняк О Джинвона прекрасен. Главный вход обрамляют взмывающие вверх колонны, арочные французские окна и величественная лестница, ведущая к двум массивным дубовым дверям — настолько тяжёлым, что двум служанкам пришлось приложить немало усилий, чтобы открыть их. Обе с облегчением выдохнули, когда заперли замок за Сухо и остальными гостями. Белокаменное здание странно светилось в лунном свете, отчего вся усадьба выглядела особенно жутко — словно замок Дракулы или что-то в этом роде. Сухо считал ультрасовременную квартиру, в которой Бомсок жил в Сеуле, по-настоящему роскошной. Но этот загородный особняк — уже за гранью показной вычурности. Единственный способ, которым депутат мог обзавестись домом такого уровня, — если бы он был чертовски королевской крови. А О Джинвон уж точно не из таких, значит, деньги здесь кровавые. Бэкджин и Джинвон — деловые партнёры. Сухо был в этом уверен. Ему просто нужно найти доказательства. Спрятавшись в затенённом углу бального зала, Сухо залпом допивает уже третий бокал шампанского, отчаянно стараясь не схватить один из этих вычурных мягких стульев и не разнести им голову депутата О. Этот ублюдок весь вечер кружит по залу, пожимая руки и бубня о светлом будущем страны. Сухо уже полтора часа наблюдает, как богатые люди едят, пьют и смеются — и ни следа интернет-троллей с комплексами или бандитов с мачете. Скука смертельная, но это идеально. Почти пора привести план Шиын в действие. Сухо ещё раз проверяет положение Сонджэ в зале. Тот стоит у французских окон, в чёрном костюме, внимательно сканируя толпу взглядом — туда, обратно, туда, обратно. Поскольку Сухо и Сонджэ — самые молодые члены охраны Союза, Дэбом строго приказал им не высовываться и просто наблюдать. Остальные рассредоточены по залу; их легко узнать по полностью чёрным костюмам и рациям на поясах. В самом центре зала депутат О поднимается из-за стола и тихонько звякает бокалом шампанского о серебряный нож. — Добрый вечер, — говорит он, и его голос разносится по просторному помещению. — Хочу поблагодарить всех, кто нашёл время в своих плотных графиках и присоединился ко мне сегодня на этом приёме. По залу прокатывается негромкий гул. — По мере того как выборы приближаются, я не могу не оглядываться на прошедшие годы своей жизни, — продолжает депутат О, его глаза морщатся, на губах играет мягкая улыбка. Выражение настолько фальшивое, словно на нём чужое лицо, натянутое и приколотое поверх его злого черепа. — Я всегда был человеком служения. Много лет я работал адвокатом по уголовным делам, а до этого был сержантом в армии. Моя мечта — служить этой стране, поэтому я благодарю каждого из спонсоров, которые щедро пожертвовали на мою кампанию… Бла-бла-бла. Сухо как раз закатывает глаза, когда его наушник внезапно потрескивает. — Чувак, это так круто, — восторженно звучит голос Баку. — Я чувствую себя как в шпионском фильме. Баку, Шиын, Хёнтак и Джунтэ сидят в фургоне, припаркованном прямо за территорией особняка депутата О. И с самого начала вечера они без умолку болтают у Сухо в ухе. — Как ты вообще заставил это всё работать, Джунтэ? — спрашивает Хёнтак. — Наушники были проектом, которым мы с ребятами из техклуба в Энджане занимались ради интереса, — взволнованно объясняет Джунтэ. — Обычные вкладыши слишком громоздкие и заметные, да? Поэтому мы придумали, как модифицировать серьги-гвоздики, чтобы внутрь помещались крошечные динамики. Стильно и незаметно. Наушники и правда крутые. У большинства ребят из Союза есть проколы, так что это вообще не вызывает подозрений. Сухо уже начинает задумываться, не считает ли Шиын, что настоящие серьги пошли бы ему, когда Баку вдруг заявляет: — Ан Сухо. Если у тебя получится провернуть это, я клянусь, поцелую тебя в губы. — Даже не думай, — бормочет Сухо в бокал с шампанским. Он и так на нервах из-за этой миссии «пробраться в дом богатого ублюдка и украсть нелегальные документы». Последнее, что ему нужно, — поцелуй от Пак Хумина. — Переживёшь, — говорит Баку, и по голосу слышно, что он ухмыляется. — Шиын может тебя потом поцеловать и всё исправить. Сухо давится шампанским. — Ён Шиын, — яростно шепчет он. — Ты им сказал, что мы целовались?! Шиын уже рассказал друзьям про Бомсока и кому Сухо. Не осталось ли вообще ничего святого? — Нет, — вздыхает Шиын, его голос мягкий и спокойный у самого уха Сухо. — Но ты только что это сделал. Подтверждение Шиына вызывает взрыв хаотичных голосов, от которого Сухо морщится. Качество звука в наушнике отличное — к его несчастью. — ВЫ ПОЦЕЛОВАЛИСЬ?! — вопит Баку. — КОГДА ЭТО БЫЛО?! — Чёрт возьми! — восклицает Хёнтак. — Плати, — заявляет Джунтэ. — Мы же договорились на 70 тысяч вон, верно? — Что вообще происходит?! — требует Сухо, затем кашляет и быстро оглядывается, не заметил ли кто его вспышку. Все по-прежнему смотрят на депутата, который, без сомнений, сейчас врёт о том, как спас дюжину котят из горящего дома или какую-нибудь подобную чушь. — Вы что, делали на нас ставки?! — Естественно, — самодовольно отвечает Джунтэ. — Я сказал, что вы начнёте встречаться в течение двух недель. Хёнтак ставил на месяц. — Когда я до вас доберусь… — И что ты сделаешь? — смеётся Хёнтак. — Зацелуешь нас до смерти? Шиын издаёт приглушённый звук смущения. У Сухо подскакивает давление. — SUHO AND SIEUN SITTING IN A TREE K-I-S-S-I-N-G! — начинают хором распевать трое на английском. — FIRST COMES LOVE, THEN COMES MARRIAGE, THEN COMES BABY IN A BABY CARRIAGE! — Я… — Подождите, а как они вообще заведут ребёнка? — перебивает Джунтэ с неподдельной обеспокоенностью. Хёнтак фыркает. — Как-нибудь разберутся. — Шиын был бы отличной мамой, — добавляет Баку, ничуть не помогая ситуации. — Посмотрите, какой воспитанный и вежливый Коу. Он бы управлял хозяйством, как на флоте. Сухо чувствует, как у него горят щёки. Он может только догадываться, какое сейчас лицо у Шиына. — Клянусь богом, если вы сейчас же не заткнётесь, — цедит он. — Я вас… — Ты чего там бормочешь в углу? Сухо резко оборачивается. Это Кым Сонджэ. Он смотрит на Сухо с лёгким интересом, приподняв одну бровь. Сухо мог поклясться, что в последний раз видел его на другом конце зала. — А, Сонджэ, привет, — говорит он громче, и голоса в наушнике резко обрываются тишиной. — Я сказал, что хотел бы, чтобы он заткнулся. Депутат, я имею в виду. — Он кивает в сторону О Джинвона. — Это же сплошная чушь. Сонджэ вздыхает и прислоняется к стене рядом с Сухо. — Добро пожаловать в политику. — Да уж, но я терпеть его не могу, — честно отвечает Сухо. Он бросает взгляд на часы: 21:00. Шиын уже должен пробираться к дому, если его друзья наконец перестали валять дурака. — Я пройду круг. Свяжись со мной по рации, если что-то понадобится. Сонджэ рассеянно кивает, его взгляд теряется где-то далеко за стёклами очков. Сегодня он заметно тише обычного. Сухо думал, что это из-за гала-вечера, но теперь кажется, что мыслями он за тысячу километров отсюда. Сухо хмурится, снова смотрит на часы, потом на Сонджэ. — Ты в порядке? — В порядке, — говорит Сонджэ. Он встряхивается, а затем произносит более твердо: — Тебе пора идти. Пока ассамблея отвлекла всех на себя. Сухо его почти не слышит. Он уже пробирается сквозь толпу политиков и светских львов. Некоторые гости уже заняли свои места и принялись за ужин — жареные овощи и порции дорогого стейка, настолько сырого, что на ножах остаются кровавые разводы, а сок капает прямо на тарелки. Сухо кривится и выскальзывает через боковую дверь в пустой коридор. Он быстро проходит мимо чередующихся рядов окон и картин в стиле Ренессанса, изображающих кровавые битвы и религиозную иконографию, в которой, как уверен Сухо, ассамблея О ничего не смыслит. Богатеям просто нравится эстетика, не более того. Как и инструктировал Шиын, Сухо выучил планировку особняка по чертежу, который дал ему Сонджэ. Скоро должна показаться дверь рядом с кухней, ведущая вниз, в винный погреб... — Господин Пак просит еще стейка, — раздается мягкий женский голос из-за угла. Сухо вздрагивает и шагает в темную нишу рядом с картиной «Икар», молясь, чтобы тени скрыли его. — Чем больше крови, тем лучше. — Это уже четвертый, — жалуется официант. — Он что, дикое животное? Не замечая его, персонал проходит мимо. Сухо быстро выбирается из ниши и ныряет в погреб. Он закрывает дверь с негромким щелчком и преодолевает ступеньки через одну, пока не оказывается в просторном темном зале, окруженном грубыми деревянными полками с сотнями бутылок вина — сплошь винтаж и абсурдная дороговизна. Единственное окно в комнате открыто, пропуская полоски лунного света и необычайно теплый ветер, от которого Сухо бросает в дрожь. Окно как раз такого размера, чтобы в него мог протиснуться один «книжный червь». — Шиын-а? — шепчет Сухо. — Ты здесь? Это я. Шиын выходит из-за стеллажа с вином. На нем тот же наряд, что и на остальном обслуживающем персонале: накрахмаленная белая рубашка, заправленная в черные брюки, а волосы зачесаны назад и уложены гелем так, что несколько прядей падают на лоб. У Сухо отвисает челюсть. — Заткнись, — фыркает Шиын и отворачивается, чувствуя себя неловко. — Я же ничего не сказал. — Сухо приходится прикусить губу, чтобы сдержать расползающуюся по лицу ехидную ухмылку. Шиын с досадой теребит рубашку. — Я выгляжу как идиот. Его ворчливый вид, впрочем, как-то странно дополняет весь образ. Шиын выглядит мило. Горячо. Даже... аппетитно. Но уж точно не как идиот. Затуманенный мозг Сухо зациклился на бледнеющем фиолетовом синяке под челюстью Шиына — там, где недавно был его рот. Ему хочется оставить еще один след прямо рядом. И еще один. И еще... — Ты выглядишь очаровательно, — говорит Сухо. Он хватает Шиына за воротник рубашки и притягивает ближе, отчего тот издает сдавленный горловой звук от неожиданности. — Что у нас сегодня в меню, м? — Когда глаза Шиына расширяются, Сухо медленно и осознанно улыбается. — Кажется, я хочу попробовать что-нибудь сладкое. — Уф, — на самом деле произносит Шиын. Но при этом он становится того же оттенка, что и красное вино, так что Сухо считает это победой. — Ну, что думаешь? — Сухо принимает несколько поз в своем костюме, целясь в невидимых врагов из «пальца-пистолета», прищурив один глаз. — Бэкджин купил нам эти пафосные шмотки. — Все черное, приталенное, идеально по фигуре — он никогда не носил ничего настолько шикарного. Теперь он и правда похож на Джеймса Бонда. Шиын молча и оценивающе сверлит Сухо взглядом, пока тот сдувает невидимый дым со своего «пистолета» просто ради того, чтобы позлить. — Все нормально, — говорит Сухо, подмигивая. — Можешь просто сказать, что я выгляжу сексуально. Сухо готов поклясться, что у Шиына сейчас такое же лицо, как у Коу, когда тот споткнулся и рассыпал кошачий корм по всему полу. — Ты пьян? — спрашивает Шиын, и в его голосе сквозит явное неодобрение. — Выпил пару бокалов шампанского, — признается Сухо. — Это был единственный способ пережить речь ассамблеи О. Взгляд Шиына смягчается. Затем он откашливается и слегка касается галстука Сухо, зажав ткань между указательным и большим пальцами. — Ты выглядишь... соответствующе вечеру, — натянуто произносит он. Лицо Сухо светлеет — от Ён Шиына это звучит почти как восторженная похвала. Но в то же время это его немного смущает: Шиын редко балует его подобным. Теплое, пушистое чувство разливается в груди, пузырясь, словно то самое шампанское. Щеки Шиына в темноте горят, как два факела. — Давай выбираться отсюда, пока нас не нашла кухонная прислуга. С новыми силами Сухо ведет его прочь из винного погреба, легко ступая по старым деревянным ступеням. Он приоткрывает дверь, высовывает голову настолько, насколько осмеливается, смотрит налево, направо. Убедившись, что путь свободен, он указывает на коридор с длинной красной ковровой дорожкой посередине. — Лестница в той стороне, — шепчет он. Наверху не меньше десяти комнат. Они расходятся веером от лестничной площадки в разные стороны. Сухо и Шиын обмениваются настороженными взглядами. — Стоит разделиться? — шепчет Сухо, снова глядя на часы. 21:08. Если он возьмет на себя одну половину комнат, а Шиын — другую, они закончат быстрее, и Сонджэ не успеет задаться вопросом, куда он пропал. Шиын качает головой и обхватывает запястье Сухо ладонью. — Мы идем вместе, — шепчет он в ответ и затаскивает Сухо в ближайшую комнату, закрывая за ними дверь. Сухо все еще не привык к тому, что Шиын касается его так непринужденно. Это действует на нервы покруче любого стресса. В комнате стоит огромная кровать с балдахином, застеленная белыми простынями, а дальнюю стену занимают переполненные книжные шкафы. Гостевая спальня, судя по всему. Им нужно найти кабинет ассамблеи О или хозяйские покои, но Сухо и Шиын все равно обыскивают комнату. Они проверяют содержимое тумбочек и ящиков, заглядывают под кровать, Сухо даже заглядывает за картины. О Джинвон мог спрятать вещи под половицами или в стенах. По опыту Сухо, именно там мафиози любят прятать свои заначки — в самых неожиданных местах. Когда их поиски снова не дают результата, Сухо и Шиын переходят в следующую комнату. Потом в ещё одну. И ещё. И ещё. И ещё. Они осматривают ещё три гостевые спальни и небольшой кабинет, в котором нет ничего значимого — лишь официальные документы, связанные с предвыборной кампанией депутата. Сухо обливается потом не от усталости, а от тревоги. Часы показывают 21:21. Он задвигает последний ящик стола и поднимает голову, нахмурившись. — Нашёл что-нибудь? Шиын выпрямляется, отрываясь от старинного сундука в углу комнаты. Он качает головой, мрачный. Чёрт. Неужели всё впустую? Может, Сухо ошибся, и депутат О хранит весь компромат где-нибудь в офисе в Сеуле. Если так, то Сухо вообще не представляет, как они с Шиыном собираются вломиться в коммерческое здание и при этом не облажаться по-крупному. — В конце коридора есть ещё одна комната, — говорит Шиын, выглядывая в дверной проём. — Проверим её. Они крадутся по коридору. Сухо прислушивается, не раздаются ли шаги или голоса на лестнице, но вокруг жуткая тишина. Похоже, депутат приказал персоналу не пускать гостей на второй этаж. Эта комната меньше остальных. Внутри только односпальная кровать, комод и письменный стол. По сравнению с роскошным убранством других комнат эта выглядит пустой — почти стерильной. Шиын сразу направляется к комоду, а Сухо подходит к столу. На закрытом ноутбуке лежит один-единственный лист бумаги. Добрый вечер. Меня зовут О Бомсок, приёмный сын О Джинвона. Сердце Сухо спотыкается. Горло сжимается. Он поднимает руку и ослабляет галстук. — Шиын, — зовёт он, не оборачиваясь. — Иди сюда, почитай. Шиын перестаёт рыться в комоде и подходит, вставая рядом. С ним рядом Сухо делает глубокий вдох и начинает читать с начала: Добрый вечер. Меня зовут О Бомсок, приёмный сын О Джинвона. В возрасте трёх лет меня отдали в детский дом из-за пренебрежения со стороны моих биологических родителей. О Джинвон и его жена великодушно приняли меня в свой дом и показали, что такое настоящая безусловная любовь. Под их опекой я смог побывать во многих странах, есть вкусную еду и учиться в лучших школах, которые может предложить Корея. До недавнего времени я обучался за границей — в престижной международной школе на Филиппинах. Я бесконечно благодарен… Письмо обрывается в никуда — нижняя половина листа разорвана в клочья. Вокруг стола разбросаны скрученные белые обрывки бумаги, текст выдран чёрной ручкой. — Это комната Бомсока, — ошеломлённо говорит Шиын. — Но я думал, он учится за границей… В коридоре раздаётся грохот, затем шаги. И они быстро приближаются к этой комнате. — Чёрт, — шипит Сухо, хватая Шиына за руку. — Под стол. Он ныряет вниз и тянет Шиына за собой, подтаскивая кресло на колёсиках, чтобы загородить обзор. Он садится так, что Шиын оказывается между его ног, прижатый спиной к его груди, их головы низко опущены. Дверь спальни распахивается. Сердце Сухо дёргается, бешено колотясь о рёбра. — Если ты не собираешься произносить речь, тогда сиди в своей комнате и не высовывайся, — шипит женский голос. — Депутат с тобой позже разберётся. Ответа нет, но Сухо видит вторую пару обуви — мужские классические туфли и чёрные брюки, стоящие напротив красных каблуков женщины. — Когда я соглашалась на эту работу, я не думала, что мне придётся нянчиться с таким неблагодарным сопляком, — резко бросает она. Дверь с грохотом захлопывается. Другой парень тихо проходит по комнате, затем снимает обувь и аккуратно ставит её рядом с кроватью. Дыхание Шиына учащается — неглубокие, прерывистые выдохи. Сухо накрывает ладонью его рот, заставляя замолчать, и Шиын оборачивается, широко распахнув тёмные глаза. Сухо прижимает указательный палец к губам. Это отчаянная попытка, но если они будут тихо сидеть, возможно, смогут переждать, кем бы ни был этот… Парень внезапно замирает. Он медленно поворачивается к столу и делает шаг. Шиын напрягается в его руках. Сухо его понимает — задняя сторона его собственной шеи горячая и скользкая от пота. Парень делает ещё шаг к столу. Потом ещё. И ещё, и ещё — пока не оказывается прямо перед ними, и Сухо различает узор нитей на штанинах его брюк. Кровь грохочет в ушах Сухо. Не может быть. Просто не может. Кресло на колёсиках отъезжает в сторону. Все мышцы в теле Сухо каменеют — им придётся прорываться с боем. Парень опускается на колени. В проёме под столом появляется бледное лицо. Круглые очки. Школьная стрижка. Тонкие губы. О Бомсок. Сложно выглядеть достойно или грозно, когда тебя только что нашли прячущимся под столом твоего бывшего друга. Особенно если этот бывший друг — тот самый человек, который отправил тебя в кому на целый месяц и стёр тебе память. Но Сухо всё равно резко поднимает Шиына за руку и автоматически встаёт между ним и Бомсоком — он действует на одних рефлексах, инстинкт защиты подавляет желание бежать. Сухо и Бомсок смотрят друг на друга, как будто целую вечность. Время растягивается, закручивается и возвращает их обратно — в Бёксан. На боксёрский ринг. Последнее, что Сухо помнит, — как он умолял Бомсока прийти в себя, лёжа посреди ринга, с кровью во рту и звоном в ушах. А потом нога Бомсока врезалась ему в череп. И Сухо очнулся в больнице — с пустотой в голове, как в выдолбленной пещере. Бомсок заговаривает первым: — Сухо, — выдыхает он, его взгляд лихорадочно скользит по лицу и телу Сухо. — Ты… ты… — Жив, — отвечает Сухо, его голос острый, как лезвие. — Да. Не благодаря тебе. Рот Бомсока захлопывается. Он всё ещё не моргнул. Он смотрит на Сухо так, словно тот — труп, только что выбравшийся из могилы. Затем его лицо искажается, глаза наполняются слезами, из груди вырывается прерывистый выдох. Сухо видит, как приближается это «прости», и сжимает руку Шиына сильнее. Вся кровь в его теле несётся, разогревая кожу, кружит голову. Если он услышит, как О Бомсок скажет «мне жаль», он потеряет контроль над последними остатками своего рассыпающегося самообладания. — Если ты собираешься извиняться, оставь это при себе, — резко бросает Сухо. — Что ты вообще здесь делаешь, О Бомсок? Бомсок опускает голову, лицо скрывается в тени длинной чёлки. — Это дом моего отца, — шепчет он. — И это моя комната. Сухо каменеет. Точно. Это Сухо и Шиын — незваные гости. И всё же… Рядом с ним Шиын дёргается — и Сухо понимает, что сжимает его с железной хваткой, наверняка пережимая кровь. Он разжимает пальцы, но Шиын молчит. Его лицо мертвенно-бледное. — Я не знаю, что вы здесь делаете, — дрожащим голосом говорит Бомсок, поправляя очки. — Но вам лучше уйти, пока охрана моего отца вас не нашла. Сухо сам является частью этой охраны. Бомсок костлявым пальцем указывает на единственное окно в комнате. — Если вылезете через это окно и пойдёте через лес, там нет камер. Я встречу вас у дороги. — Встретишь нас? — наконец произносит Шиын, его голос едва слышен. — О чём ты вообще говоришь? Бомсок хмурится. — Разве вы не за местью пришли? — Мы не собираемся тебя избивать, идиот, — рявкает Сухо. — Мы даже не знали, что ты вернулся в Корею. — Я прилетел сегодня утром, — плечи Бомсока напряжённо подняты, он старается не двигаться и почти не смотрит на Сухо, пока говорит. Сухо скрипит зубами. — В интернете поползли слухи, что отец издевается надо мной. Поэтому он вытащил меня с Филиппин, чтобы подправить свой имидж. Сегодня вечером я должен был выступить с речью и превозносить его как великого отца. — Его низкий, дрожащий голос густеет от сарказма. — Но я отказался. И меня сослали в комнату. Слова повисают в воздухе, и Сухо пытается их осмыслить, но шок и злость парализуют его на месте. — В любом случае, — продолжает Бомсок. — Если вы здесь не ради мести, то зачем? Сухо и Шиын переглядываются. — Вы хотите уничтожить моего отца? — спрашивает Бомсок. — Я, возможно, смогу вам помочь. Вся эта ситуация настолько абсурдна и немыслима, что Сухо начинает смеяться. — Помочь. Ты слышал, Шиын? О Бомсок хочет нам помочь, — говорит Сухо. Алкоголь в крови смягчает ярость, превращая её в горечь и неверие. — С какого чёрта мы должны тебе верить? — Давай просто уйдём, — напряжённо говорит Шиын. Он снова берёт Сухо за запястье. Бомсок начинает расстёгивать манжеты рубашки, затем задирает рукава до локтей. Шиын резко втягивает воздух. Бомсок словно состоит не из кожи, а из синяков. От запястий до предплечий тянутся фиолетовые вздувшиеся следы. Будто его прижали и избивали чем-то твёрдым и тупым. Сухо смотрит, и в его голове — пустота. Затем Бомсок с гримасой приподнимает рубашку. Те же самые ушибы тянутся по его груди и рёбрам — куда более тяжёлые, чем на руках. Им уже дали время «созреть»: под кожей расплылся синевато-чёрный цвет. Когда Бомсок делает вдох, его худое тело судорожно дёргается, словно лёгким тяжело нормально сжиматься. Он опускает рубашку. Перед глазами Сухо всё плывёт. — Этот полоумный и отличить бы не смог кросс-хук от апперкота, даже если бы получил прямо в лицо, — усмехается депутат О. — И уж поверь, я знаю, о чём говорю. — Он тебя бьёт, — глухо говорит Шиын. — Твой отец. Бомсок кивает, плотно сжав губы. — Слухи правдивы. Я хочу, чтобы он пал, не меньше вашего, — цедит он сквозь зубы. — Он никогда не был мне отцом. Когда Сухо и Шиын продолжают молча смотреть на него, Бомсок судорожно выдыхает и снова поправляет очки. — Вы двое были лучшими друзьями, которые у меня когда-либо были, — говорит он. — И которые когда-либо будут. Внутри у Сухо всё болезненно скручивается. Там ярость — невообразимая злость и боль, но и утрата тоже. Они втроём — Сухо, Шиын и Бомсок — были тремя мальчишками в гриль-ресторане, ели самгёпсаль в листьях салата и смеялись. Они были тремя мальчишками в заброшенном парке аттракционов, бок о бок сражаясь с бандитами и хулиганами. Тремя мальчишками в караоке, в бильярдной, на шумной улице, где руки Сухо лежали у них обоих на плечах. Они были просто тремя мальчишками. — Я не могу исправить то, что сделал с вами, — настаивает Бомсок. — Я буду нести это до конца жизни. Но позволь мне помочь. Я хочу помочь. Между ними снова повисает долгая тишина. Шиын смотрит на Сухо. — Решать тебе. В его взгляде ясно читается: я с тобой. При любом раскладе. Сухо втягивает воздух через нос. Смотрит на часы. 21:35. Чёрт. Они потеряли слишком много времени. Если они собираются найти доказательства против Союза, если хотят покончить с этим — нужно действовать прямо сейчас. — Ладно, — выдыхает Сухо. — Хорошо. Какой у тебя план? — У моего отца есть личный кабинет в хозяйской спальне. Но просто так туда не войти, — быстро объясняет Бомсок. — Там электронный замок, и код он меняет каждый день. — Тогда как мы туда попадём? Бомсок поднимает взгляд. — Воздуховоды, — говорит он. Сухо и Шиын одновременно смотрят на потолок. — Ты хочешь, чтобы мы ползли по вентиляции? — скептически спрашивает Шиын. Его рука всё ещё сжимает запястье Сухо — тёплое, успокаивающее прикосновение посреди всего этого безумия. Бомсок кивает. — Однажды я подслушал, как отец говорил в своём кабинете с этим бандитом, На Бэкджином. Так я и узнал, что вентиляция соединена. Она выдержит наш вес, если двигаться медленно. Я уже пробовал. Он сглатывает. — В его столе есть фальшивый ящик, полный документов и бухгалтерских книг, которыми он обменивался с Бэкджином. Вы можете забрать их и разоблачить его. Сухо хрипло усмехается. — Фальшивый ящик… — бормочет он. — Я так и знал. Я же говорил тебе, Шиын? — Он замирает, мысли в голове начинают работать с удвоенной скоростью. — Подожди. Если ты знал про ящик, почему сам не забрал документы и не сдал своего отца? — Мне было страшно, — признаётся Бомсок. — Отец сказал, что если когда-нибудь поймает меня за тем, что я роюсь в его вещах, он убьёт меня и закопает тело в розовом саду позади дома. Во рту у Сухо пересыхает. О Джинвон вполне способен закопать собственного сына. Он бездушный ублюдок, лишённый раскаяния. — И ты больше не боишься? — спрашивает Сухо. — Вы двое, — тихо говорит Бомсок. — Вы всегда были теми, кто делал меня смелым. Сухо отводит взгляд, мышца на его челюсти дёргается. — Это может быть ловушка, — негромко говорит он Шиыну. — Я могу пойти один, — предлагает Бомсок. — Вы можете подождать здесь, если мне не доверяете. — И позволить тебе сбегать и доложить кому-нибудь, что мы здесь? — Сухо резко возражает. — Ни за что. Бомсок краснеет. — Тогда… — Мы пойдём вместе, — решительно говорит Шиын. — Все трое. Только так мы сможем следить друг за другом. Они смотрят друг на друга: Бомсок — на Сухо и Шиына, Сухо и Шиын — на Бомсока. Сухо это не нравится. Но какой у них выбор? Он вздыхает. — Значит, в вентиляцию. Бомсок хватает стул, подкатывает его к центру комнаты и ставит под люком в потолке. Он забирается наверх и быстрыми, уверенными движениями выкручивает винты, затем передаёт крышку Шиыну, который кладёт её на стол. Сухо подходит к двери спальни и запирает её. Он старается не думать о том, насколько это всё знакомо — они снова работают втроём. Это как нож в спине, который всё крутят и крутят. — Ты уверен, что никто не зайдёт проверить тебя или что-то в этом роде? — бурчит он. — А если нас поймают? — Я призрак в этом доме, — отвечает Бомсок, глянув вниз со стула. — Сюда никто не заходит. Сухо снова смеётся — резко, хрипло. Он чувствует себя так, будто сходит с ума, будто вся эта ночь — просто сон из той комы. Не говоря ни слова, Бомсок подтягивается и залезает в вентиляцию; его ноги в носках болтаются в воздухе, пока он полностью не исчезает внутри. Сухо с трудом сдерживает смех, прикрывая рот рукой. — Не могу поверить, что ты пьян, — бормочет Шиын, косо глядя на него. — Не могу поверить, что ты — нет, — огрызается Сухо. — Я бы эту ночь трезвым точно не пережил. Он толкает Шиына вперёд, положив обе руки ему на плечи. — Давай, ты следующий, сладкий. Оп-ля. Шиын хмурится, но позволяет Сухо помочь ему забраться на стул, чтобы подтянуться и пролезть в вентиляцию следом за Бомсоком. Когда Шиын благополучно оказывается внутри, Сухо замыкает процессию, тихо кряхтя от напряжения, протискиваясь в узкий проём. Воздуховод тесный — металлические панели со всех четырёх сторон, рассчитанный так, чтобы по нему могли ползать обслуживающие рабочие. Поблизости видны вентиляторы и фильтры — на случай поломок и ремонта. — Чёрт, тут пыльно, — кашляет Сухо. — В какую сторону кабинет твоего отца? Все трое лежат на животах, выстроившись цепочкой. Бомсок оглядывается через плечо. — Налево, — говорит он. — И помните: медленно и осторожно. Они ползут по узкому воздуховоду, дюйм за дюймом. Медленно. Осторожно. Сухо нельзя назвать клаустрофобом. Но в вентиляции жарко, а пыль оседает на горле и нёбе. Благодаря худощавому телосложению Шиыну и Бомсоку двигаться легче, а вот широкие плечи Сухо то и дело врезаются в стенки, заставляя конструкцию дрожать. Он всё время представляет, как проваливается сквозь потолок прямо на ничего не подозревающих гостей О Джинвона. Вот это был бы вечер, который запомнился бы надолго. Что-то толкается в локоть Сухо. Он щурится в полумраке, едва освещённом флуоресцентным светом, пробивающимся через решётки. — Перестань меня пинать, Шиын. — Я тебя не пинаю, — ворчит Шиын. Сухо на ощупь ищет его ногу, ладонь скользит по лакированной туфле, по мягкой ткани носка. И правда — его ступни находятся у самого темени Сухо, а не у локтя. Тогда что, чёрт возьми, его трогает? Нечто снова толкается в локоть. И на этот раз издаёт звук. Писк. — А-а! Блять! — вскрикивает Сухо, размахивая рукой и с грохотом ударяясь ею о стенку воздуховода. Крыса пугается и уносится прочь, шурша лапами и исчезая в боковом ответвлении. — Это была крыса. Эй, О Бомсок, у тебя в вентиляции крысы. Какой ещё богатенький сынок живёт с крысами в вентиляции? — Ты можешь перестать говорить «вентиляция»? — бурчит Шиын, продолжая ползти за Бомсоком. — Вентиляция, вентиляция, вентиляция, — повторяет Сухо. — И что ты собираешься с этим делать? — Ты сейчас реально раздражаешь, — говорит Шиын. — Думаю, ты должен это знать. Сухо хватает Шиына за щиколотку и крепко дёргает. — Эй, Ён Шиын. — Вы двое всё такие же, — говорит Бомсок. А затем тише добавляет: — Я рад. Сухо и Шиын замирают. — Такие же, — повторяет Сухо, и слова эхом отскакивают от стен вентиляции. — Это ты о чём? Ничего больше не «так же». Сухо чувствует себя так, будто заново родился в совершенно другом мире, в новом теле, и ему пришлось учить все правила с нуля. Если бы ты спросил прежнего Ан Сухо, любит ли его Шиын, хочет ли он быть с ним так же, как хочет Сухо, — он бы расхохотался тебе в лицо и назвал сумасшедшим. Но теперь Ён Шиын — книга, которую Сухо одержим желанием прочитать от пролога до эпилога, до самых пустых форзацев в конце. Если Шиын ему позволит. Если Шиын его примет. Бомсок перестаёт ползти. Он не оборачивается. Сухо слышит, как тот громко сглатывает. — Вы всегда… — он колеблется, опустив голову между плеч. — Были неразлучны. Вот и всё, что я имел в виду. Смех Сухо вырывается чем-то средним между фырканьем и хохотом. — Вау, да ты у нас гений. Тебе кто-нибудь когда-нибудь это говорил? — Сухо, — шипит Шиын. — Что? — шампанское делает лицо Сухо горячим, раскрасневшимся; ему хочется окунуть голову в холодную воду. — Нет смысла это скрывать. Это Бомсок. Их старый друг. И парень, который втоптал его в кому. Сухо снова хочется смеяться. — Мы здесь, — хрипло говорит Бомсок. Он заглядывает в открытый вентиляционный люк; полосы света режут стёкла его очков. Он выкручивает винты с крышки, прячет их в карман и ныряет вперёд, исчезая в отверстии. Следом протискивается Шиын, затем очередь Сухо. Когда Сухо спускается в комнату, Бомсок и Шиын уже у стола. Это массивная дубовая махина, занимающая полкомнаты; вдоль стен тянутся книжные шкафы. В углу стоит тёмно-синий бархатный диван, рядом — барная тележка с вином и крепким алкоголем. Кабинет выглядит как декорация из фильма, а не как реальное место. Сухо вздрагивает, когда в комнате раздаётся механический щелчок. Бомсок осторожно приподнимает ящик стола, открывая скрытый отсек. Сухо подскакивает ближе, заглядывая через плечо Шиына. Там пачка документов, связка американских долларов, перетянутая резинкой, и — пистолет. Предохранитель включён, но Сухо невольно думает, заряжен ли он. Бомсок отодвигает деньги и оружие в сторону и берёт бумаги. — Вот, — говорит он, протягивая их Сухо. — Думаешь, это поможет? Сухо делит стопку пополам и передаёт часть Шиыну. Они быстро пролистывают документы, выискивая хоть что-нибудь — что угодно — против Союза. — «Jeongil Logistics». «KHG Uniforms». «Daegwang Industries», — вслух читает Шиын, сузив тёмные глаза. Он ведёт пальцем по списку, похожему на многолетние транзакции. — Депутат отмывал деньги через фиктивные компании Бэкджина. Здесь неучтённых средств минимум на пятнадцать миллиардов вон. А может, и больше. Сердце Сухо замирает. Он поднимает толстую тетрадь, победная ухмылка дёргает уголки его губ. — Бухгалтерская книга бойцовского клуба, — говорит он и раскрывает её. Страница за страницей побед и поражений, выплаченных и невыплаченных долгов. — Четыре года нелегальных ставок. И твой отец тоже клал часть прибыли себе в карман. — Он смотрит на Шиына, затем на Бомсока. — Если это всплывёт, его похоронит. Сухо не стал бы называть это товариществом — но на мгновение все трое оказываются полностью на одной стороне. Он видит это по напряжённому, сияющему взгляду Шиына и по дрожащей, неровной улыбке Бомсока. Момент мгновенно рушится — в коридоре раздаются шаги. Трое замирают. Шаги громкие. Тяжёлые. Их больше одного. Судя по звуку — минимум четверо. В тот же миг Бомсок возвращает фальшивый ящик на место и задвигает его. Он подбегает к окну и распахивает его; ночной ветер врывается в комнату. — Быстро, — шепчет он, напряжённо. — В окно. Сухо не колеблется. Он суёт документы в руки Шиына и поднимает его, перекидывая через подоконник, крепко обхватив за бёдра. Затем сам выбирается наружу, на крышу. Ветер треплет волосы и одежду, лунный свет слепит, пока глаза не привыкают. Шиын оборачивается, прижимая бумаги к груди. — А ты? Бомсок качает головой. — Камеры повсюду. Я просмотрю записи и удалю любые следы того, что вы бродили по дому, с его компьютера, — говорит он. — Будто вас здесь никогда не было. Рот Сухо открывается раньше, чем он успевает подумать: — Но ты же сказал… Ты сказал, что отец тебя убьёт. Лицо Бомсока закрывается. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает. Когда открывает их, взгляд у него жёсткий. Решительный. — Просто уходите, — говорит он. — Бегите. Сухо и Шиын мчатся по крыше, перебираясь через острые черепицы и кирпичную трубу, торчащую в ночное небо, как копьё, к металлической трубе, ведущей вниз. Они не оглядываются. Спустившись по трубе, Сухо и Шиын несутся через территорию: огибают идеально подстриженные живые изгороди и кусты, пробегают мимо каменного фонтана, выбрасывающего дуги воды, сверкающие в лунном свете; прохладный туман оседает на коже Сухо. С каждым тяжёлым вдохом он чувствует приторный аромат белых роз, окружающих всё поместье. Тут и там среди роз стоят греческие статуи — Зевс и Посейдон, Аид и Арес. Белые лица скульптур и цветы сливаются в размытое пятно, и Сухо бежит быстрее. Ещё быстрее. Шиын отстаёт, дыхание сбивается, ноги работают из последних сил. Сухо тянется назад и хватает его за руку. Они бегут вместе. За лесом Сухо едва различает облупившуюся красную краску фургона Баку и рывок старого мотора, который заводится с кашлем. Они почти там. Сухо крепче сжимает руку Шиына. Они вырываются из-за линии деревьев, и Баку уже наполовину выехал на дорогу, направляя фургон к ним. Баку опускает стекло и высовывается наружу, подняв брови почти до линии волос. — Вы достали это? — спрашивает он. Хёнтак наклоняется с пассажирского сиденья, полный ожидания, а Джунтэ выглядит так, будто вот-вот взорвётся от нервов, сгрызая ноготь до мяса. Сухо ухмыляется. — Достали. Шиын поднимает стопку бумаг. Баку, Хёнтак и Джунтэ ликуют, толкаются и вскидывают кулаки. Сухо тоже хотелось бы радоваться, но нервы у него натянуты, как струны. Они ещё не в безопасности. Не до тех пор, пока На Бэкджин и О Джинвон не окажутся в новостях — в наручниках. — Праздновать некогда, — говорит Сухо, сдвигая боковую дверь фургона. Он помогает Шиыну забраться внутрь, положив руку ему на поясницу. — Увозите Шиына отсюда. Шиын поворачивается на сиденье, хмурясь. — Ты с нами не поедешь? — Мне нужно вернуться на приём, — отвечает Сухо. — Будет слишком подозрительно, если я просто исчезну. Меня начнут искать. — Шиын колеблется, и Сухо улыбается как можно спокойнее. — Не будем спотыкаться на финише, ладно? Наконец Шиын кивает. — Ладно, — говорит он. На губах мелькает что-то похожее на улыбку. — Увидимся дома. Сухо широко улыбается. — Увидимся дома. — Он наполовину закрывает дверь фургона, потом снова распахивает её. — Подожди. А прощальный поцелуй мне не положен? Шиын недовольно фыркает и быстро оглядывается через плечо, словно проверяя, не слышали ли друзья. Но все трое пялятся на них огромными глазами, с дёргаными, неверящими выражениями лиц. — О боже, — стонет Хёнтак. — Вы что, всегда такими будете? Баку тянется за пакетом картофельных чипсов со вкусом барбекю, лежащим на панели, закидывает один в рот и шумно хрустит. — Нет, пусть продолжают. Я один раз видел дораму ровно с таким же моментом. Джунтэ хихикает. — Не переживай, Шиын, мы отвернёмся. Лицо Шиына заливается ярким румянцем. Сухо смеётся, смущённо. — Да шучу я, — говорит он. Он вовсе не шутил: поцелуя он действительно хотел, но унижать Шиына перед друзьями ещё больше не собирался. — Всем пока. Он уже собирается по-настоящему закрыть дверь, когда Шиын тянется сквозь проём, хватает Сухо за галстук и резко дёргает на себя, сталкивая их губы. И это вовсе не лёгкий чмок. Шиын целует его жёстко, по-настоящему. У Сухо перехватывает дыхание. Его охватывает ощущение полёта — будто он мог бы взбежать на гору и жить вечно. Где-то на заднем плане он слышит, как Джунтэ и Баку шокированно ахают, а Хёнтак снова стонет, но Сухо плевать. Он обхватывает ладонью затылок Шиына, пальцы скользят по мягким волосам, и он отвечает на поцелуй. Когда Шиын отстраняется, Сухо моргает, оглушённый. Его кружит и ведёт — в самом лучшем смысле. — Не «прощай», — говорит Шиын, его глаза блестят. — Удачи. Сухо широко улыбается.

***

Когда фургон исчезает за поворотом, Сухо бежит обратно через сад. Он смотрит на часы. 21:47. Сухо отсутствовал почти час. Он вздыхает и достаёт рацию, готовясь к нагоняю от Сонджэ — или, что хуже, от Дэбома. — Сонджэ, — говорит Сухо в устройство, — дом под контролем, всё чисто. — Принял, — отвечает Сонджэ. — Ты возвращаешься? Что-то шевелится на периферии зрения. Сухо оборачивается и замечает мужчину, идущего через розарий, небрежно ломая кусты. На нём нет костюма или чего-то хотя бы отдалённо парадного. Джинсы, чёрный худи с накинутым капюшоном, медицинская маска — такая, какую надевают при простуде. Через плечо перекинут рюкзак. — Подожди, — говорит Сухо в рацию. Он ускоряет шаг, но не бежит, не желая спугнуть его раньше времени. — К дому приближается подозрительный мужчина. Рост около шести футов. Чёрный худи, маска, рюкзак. Видимого оружия нет. Я подойду. — Где ты? — срочно спрашивает Сонджэ, голос трещит в динамике. — Я к тебе выдвигаюсь. — Восточная сторона дома, в розарии —начинает Сухо. Мужчина в худи внезапно оглядывается через плечо — и срывается с места. — Чёрт, — Сухо бросается за ним. — Он бежит к дому. — Подожди меня! — повышает голос Сонджэ. — Нет времени, — Сухо суёт рацию в карман и ускоряется, его парадные туфли гулко стучат по земле. Сухо с уверенностью может сказать, что бегает быстрее большинства людей — но этот парень быстр. Он уже на середине длинной извилистой подъездной дороги, ведущей к дому депутата, а Сухо ещё даже не добрался до края газона. Мужчина выхватывает телескопическую дубинку и разбивает переднее окно. Звук бьющегося стекла разносится по ночи, затем он запрыгивает внутрь, рюкзак глухо ударяется о спину. Сухо выдёргивает рацию и вдавливает кнопку передачи: — Он разбил окно и проник внутрь. Я его больше не вижу. Где вы? — Уже выдвигаемся к тебе, — отвечает Сонджэ. — Мы видим окно, но он уже исчез. Перед домом Сухо перелезает через разбитое окно, осторожно обходя острые осколки, торчащие из рамы. Сонджэ, Дэбом и остальные стоят в коридоре, но мужчины нигде не видно. Какого чёрта он так быстро исчез? У О Джинвона что, есть в доме тайный тоннель? — Так, все — рассредоточиться. Он далеко уйти не мог, — командует Дэбом. — Сухо, Сонджэ и Янджин — со мной. Дохван, Хангёль и Минсон — на западное крыло. Найдём этого ублюдка. Они быстро идут по коридорам, почти бегом, останавливаясь у закрытых дверей и тёмных ниш. Сонджэ каждые несколько шагов косится на Сухо, нахмурившись. — Что? — спрашивает Сухо, всё ещё тяжело дыша после погони. — Ты пялишься. У меня что, что-то на лице? — Он вытирает щёку тыльной стороной ладони. Может, пыль из вентиляции. — Ты вернулся, — говорит Сонджэ. Он всё ещё смотрит, его тёмный взгляд пронзителен за стёклами очков. Сухо отходит, открывает боковую дверь и заглядывает внутрь. Полуванная. Пусто. — И? — Я видел тебя раньше через окно, — продолжает Сонджэ. — Ты бежал через газон. Я подумал, ты уходишь. — И пропустить такую шикарную вечеринку? — фыркает Сухо. — Я преследовал подозреваемого. Они снова оказываются в бальном зале. Гости бродят, болтая маленькими группами. Взгляд Сухо скользит по мужчинам в костюмах, женщинам в струящихся вечерних платьях — и останавливается на депутате О, пожимающем руку какому-то пожилому мужчине, пока худощавая женщина с камерой делает снимки. В нескольких шагах от них мужчина в худи словно материализуется из тени. Пульс Сухо сбивается. Мужчина тянется в карман куртки — и в его руке мелькает что-то металлическое. Пистолет. У него пистолет. Сухо не думает. Он слышит, как сам выкрикивает имя Сонджэ, слышит, как кричит «пистолет», а потом уже просто бежит — на полной скорости, расталкивая возмущённых гостей. Стрелок вздрагивает, когда видит, как Сухо несётся прямо на него. Он в спешке поднимает пистолет, целясь в депутата О. Сухо сбивает его с ног ровно в тот момент, когда раздаётся выстрел. Пуля уходит в сторону — в потолок, — пока Сухо и стрелок катятся по полу, каждый пытаясь прижать другого. Люстра срывается и с оглушительным грохотом разбивается, взрываясь дождём из кристаллов и битого стекла. Гости кричат. Дэбом орёт сумбурные приказы. Сонджэ выкрикивает имя Сухо у него за спиной, а мужчина под ним рычит и вцепляется в лацканы его пиджака: — Слезь с меня, ублюдок! Отпусти! Сухо отшатывается и бьёт его. Потом ещё раз — костяшки с хрустом врезаются в глазницу. Мужчина собирается и с размаху бьёт Сухо в челюсть, боль вспыхивает и расходится по всему лицу. Он сталкивает оглушённого Сухо с себя, и Сухо судорожно тянется, чтобы схватить его прежде, чем тот поднимется. Но Сонджэ уже заходит сзади. Он обрушивает жестокий удар ногой по голове — и мужчина мгновенно отключается, его голова безвольно падает на мраморный пол. Тяжело дыша, Сонджэ приседает и стягивает запястья мужчины пластиковыми стяжками, туго фиксируя их. Бальный зал погружается в полный хаос. Гости разбегаются во все стороны, а люди Союза мчатся к ним, во главе с Дэбомом. В ушах Сухо всё ещё звенит от выстрела, прогремевшего совсем рядом с его головой. — Ты в порядке? — спрашивает Сонджэ. Он сдёргивает с бессознательного мужчины капюшон и маску. Тому лет под тридцать, чисто выбритое лицо и короткая, почти армейская стрижка. Сухо никогда его раньше не видел. — Да, нормально, — говорит Сухо, оседая спиной к стене. Он сплёвывает кровь на пол и вытирает разбитую губу краем большого пальца. — Этот ублюдок чуть зубы мне не выбил. — Молодой человек, — вдруг прямо перед Сухо оказывается депутат О Джинвон с широко распахнутыми глазами. — Вы только что спасли мне жизнь. Сухо смотрит на него снизу вверх, рот приоткрыт. Чёрт.