Black Swan

Невозможно описать всю полноту боли от каждого биения сердца в минуту, когда стреляешь в любимого человека, гадая, сможет ли он выкарабкаться на этот раз. В этот момент все непривычно замирает, остекленевшее и безмолвное, болезненно осуждающее. Кожа покрывается мурашками от ощущения хищного взгляда, выжидающего, жадного до крови и разорванной кожи. Глушитель показательно снят, выстрелы рвут плотную тишину, оглушая. Четыре пули раскрываются в груди лепестками. Только такой букет он мог ему предложить. У Тэхена не дрогнула рука, когда он держал пистолет с серебрянной окантовкой, с небольшим христианским крестиком наперевес. Тэхен знал, что Бог, если есть, то он вне любой религии, но в его семье было принято молиться по-христиански, а как бы ни был смешон этот жест сейчас, он не мог успокоиться без этого небольшого знака веры. Смел ли он верить после всех тех злодеяний, что совершил? На его ладонях кровь двадцати семи человек, он помнил каждого. Останется ли кровь Чонгука на них или все-таки судьба будет к нему благосклонна? Отец Намджуна был еще жив, и данный спектакль частично был разыгрываем ради него. Он уже не вникал в дела мафии, так как был очень слаб и стар, но видел определенных людей, которые досаждали Северу. Заказ на Чонгука исходил от него. Приказ от номинального главы Северной Талии «убить», конечно, не мог подлежать сомнению. Он был категоричен и безотлагателен, как сама смерть. Поэтому Тэхену только и оставалось, что склонить голову и выполнить приказ.

…

— На, держи, — Чонгук протянул ему какую-то фотографию, когда они встретились накануне кровавой бойни, запланированной на первую минуту ночи. Тэхен рассмотрел ее. — Это Ли Ноу, человек, убивший твоего брата. Говорят, его собственный брат один из ваших. Серпенто, кажется. — Юнги? Они братья? — Знаешь его, значит. Да, но не родные. Я, короче, не лез прям-таки в подноготную… — Чонгук вдруг замолчал и поник, на лицо опустился траур. — Я знаю о том, что сегодня Север придет к нам… Я прикрепил к тебе жучок вчера, прости, не удержался. Тэхен поднял на него встревоженный взгляд. Пронзительно-голубые глаза резали своей остротой. Чонгук отвернулся, не в силах вынести этот взгляд. — Значит, ты знаешь? — прошептал Тэхен, а у самого в горле ком. Он только-только начал обретать в жизни что-то настоящее… А Чонгук, он весь из себя был таким теплым и живым… Тэхен не хотел забирать у мира столь редкий осколок солнца. Он хотел оставить его себе. Неожиданно для самого себя он вдруг осознал: он хотел этого больше всего на свете. Не мести, не целей, а его. — Знаю, — подтвердил Чонгук, не поворачиваясь. Голос его, обычно наполненный энергией и наглостью, сейчас звучал сипло и тихо. Тэхену вдруг почудилось, будто Чонгук проплакал всю ночь до того, как прийти сюда, но, скорее всего, он притягивал ситуацию за уши. Хотя… Идущий на смерть, знающий, что просвета в конце не будет, имел право оплакивать себя заранее. Потому что потом это станет делом других. Тэхен вздохнул и снял перчатки, методично снимая чужую кожу с каждого пальца и укладывая изделия край к краю у себя на коленях. Он взял Чонгука за руку, контакт кожа к коже, более не прячясь за тканями и стеклом очков. Чонгук руку не отнял, наоборот, крепко сжал, по-прежнему боясь повернуться. Тэхен мягко поцеловал его костяшки и приложил их к своему лбу, будто Чонгук должен был вот-вот отпустить ему все грехи. Тэхен опустился перед ним на колени, стараясь заглянуть в глаза, но тот упорно не хотел на него смотреть. Щеки его блестели от слез, а в глазах, что смотрели куда-то в стену, отражался такой страх, что у Тэхена пробежал холод по коже. В груди больно заныло. Чонгука хотелось спрятать, укрыть полами пальто и не позволить никому коснуться и пальцем. Все-таки этот мир был не для него, жестокий и беспощадный, жадный до крови и чужих страданий. Чонгук ему совершенно не принадлежал. Он никогда не должен был стать частью мафиозной группировки. Его острый ум должен был быть использован исключительно в гуманных и полезных целях. Он должен был стать врачом или ученым и помогать людям, а не разведывать грязные дела в играх, которые вели люди, совершенно не желающие их вести. Все это представление казалось таким бессмысленным, что челюсть сводило от осознания: столько жизней было и будет замучено зря. Если Фурия, по слухам, и сошла с ума и счастлива была лицезреть боль и смерть, то Намджун, которого знал Тэхен, таким не был. Ничего из этого он не хотел. Все, что волновало его, — это легальный бизнес и защищенная семья. — Чонгук, ты доверяешь мне? Тот помолчал, всхлипнув. — Тэхен, — начал он, голос его звучал серьезно, от него веяло могильным холодом, — всего себя, — сказал он и медленно повернулся к Тэхену, разглядывая его лицо сверху. В глазах его стояла такая невыразимая печаль… Так тосковать могут только дети и собаки, искренне и глубоко до самой глубины сердца. Тэхен изо всех сил старался не разрыдаться перед ним. «Всего себя». И чем только он заслужил такое?

…

Пули будет четыре. Ты упадешь лишь тогда, когда в тебе раскроется последний лепесток металла.

…

Ровно в двенадцать часов ночи на территории огромного поместья госпожи Ан Хеджин, предводильницы Южной Талии разгорелся огонь и началась кровавая баня. Люди рвали друг друга на части. Выстрелы звучали отовсюду, картечь и пули лились рекой, тут и там сверкали ножи, мачете и всевозможное холодное оружие. Лопалась кожа, ломались кости, брызгала фонтанами горячая алая кровь. Все длилось недолго. Под покровом ночи кровь словно для массового жертвоприношения напитала землю, напоив сполна. Дворец горел ярким пламенем, поднимая в воздух пепел и черный, как уголь, дым. Когда все утихло, воздух пронзило четыре коротких выстрела. Упало еще одно тело. Белая маска скрылась в темноте, закрывая до смерти напуганные голубые глаза, некогда стеклянные и ледяные, теперь пронзительно открытые и честные. Тэхен скрылся из виду, повторяя про себя одну и ту же мантру, но надеяться на то, чтобы она сбылась, не находил в себе сил. Он бежал как можно дальше, бежал так, словно его преследовала стая адских псов, гнала его, как гонят лисиц на охоте. Во рту стоял металлический привкус крови, в глазах застыл жуткий ужас, по серым мраморным щекам под маской ручьем текли слезы, но Тэхен их не замечал. Сердце болело так, что казалось, оно вот-вот разорвется. Он убил единственного человека, ради которого готов был остаться вживых. Все бросить, уйти в отставку, с огромной радостью убежать с ним, как тот этого хотел, скрываться всю жизнь где-то на островах, а потом умереть в один день от рук выследивших их людей мафии. Но он убил того единственного, ради кого хотел жить. Ради кого отрекся от цели, к которой шел столь долгие, кровавые пять лет. Тэхен упал на колени, запнувшись о корень дерева. Вокруг него сгущался лес, застилая собой кричащее небо. Тэхен, как и был на коленях, в испачканном пеплом и грязью пальто, все еще держа тот злополучный пистолет с этим жалким бесполезным крестиком в руке, уткнулся лицом в предплечья и громко, не сдерживаясь, зарыдал. Ему было глубоко наплевать, скрывался ли в этом лесу кто-то из «южных». Было все равно, что его могли выследить и убить. Он даже хотел этого. Как последний трус, он хотел сейчас умереть. А слезы, всхлипы и хрипы все вырывались из него, накопленные за столько лет. Он оплакивал брата, впервые по-настоящему. Он оплакивал Чонгука, в первый и точно не в последний раз. Пистолет дрожал в пальцах, скрытых перчатками. Глушитель был показательно снят, чтобы был слышен каждый выстрел. В этом пистолете специально было заряжено лишь четыре патрона, хотя магазин был расчитан на семь. И сейчас Тэхен ощущал причину чертовски явно: он бы не смог не нажать на курок. Сейчас он ничего не желал сильнее, чем этого — освобождения. В поместье Юга на втором этаже встретились предводители двух кланов, впервые за столько лет. Хваса выглядела роскошно. Красное платье облегало богатую фигуру, черные завитые волосы шелком падали на покатые плечи и грудь. Помада была в тон платью, а ноги почему-то босые. В глазах ее отражался пожар, медленно пожиравший стены ее дома, но смотрела она только на него. Хищная, опасная кошка, на деле же глубоко несчастная женщина, вечно запертая в своем горе. Вот она, легенда о красном призраке во плоти. Намджун разглядывал ее, не скрывая настоящих чувств. Он любил ее, как и прежде, пусть к его любви, некогда юношеской и чистой, примешалось столько грязи из более взрослого и страшного мира. — Наконец-то, — прошептал глубокий женский голос, в нем были слышны сила и власть, но подтон отдавал предвкушением и болью. Так говорят люди, которые слишком долго притворялись сильными. — Ты пришел. — Я не мог иначе, — Намджун не смел оторвать от нее глаз, в которых стояли слезы от дыма и переполнявших его чувств. Женщина усмехнулась, отводя взгляд, будто ей только что сделали комплимент. Она взяла с туалетного столика кинжал, сверкнувший в блеске огня. Вальяжно медленно она подошла к Намджуну, по-кошачьи подкрадываясь ближе. — Я решила быть милосердной, — сказала она и, не поднимая глаз, вложила в чужую ладонь оружие. — К сожалению, я все еще люблю тебя, хотя ненавижу не меньше, — ее голос был тихим и размеренным, словно ее не волновали языки пламени вокруг них, редкие выстрелы за окнами и огромное количество смертей, скопившихся на ее руках за все эти годы. — Но подарок будет ждать тебя после того, как выполнишь мой приказ. Будь хорошим мальчиком и поцелуй меня. Она потянулась к нему, а он не в силах был ей отказать. Они соединились в прощальном поцелуе, в котором смешались освобождение, любовь и месть Ан Хеджин, ведь этот последний поцелуй будет преследовать Намджуна всю оставшуюся жизнь, и она это знала. Болезненный стон вырвался из ее груди, когда кинжал пронзил ее сердце. Она поникла, силы разом покинули ее, ноги ослабли, но Намджун крепко держал ее. Вместе с ней он опустился на колени, мягко кладя ее голову себе на бедро. Она разглядывала его счастливыми глазами, из которых то и дело капали хрустальные слезинки. С красных губ лилась не менее красная кровь, заливая собой красное платье. Последняя воля предводительницы Юга была исполнена никем иным как предводителем Севера, который держал ее до самого последнего вздоха. — Прости меня, — тихо прошептал он, роняя в ее волосы слезы, что украшали черный шелк россыпью бриллиантов, но Ан Хеджин его не слышала. В ее ушах трещал огонь, вскоре поглотивший и ее тело, в ее ушах звучала песня с их первого свидания в баре рядом с их студенческим клубом, в ее ушах звучал их радостный смех и неловкие признания в любви. Она угасла, растворяясь в воспоминаниях, которые наполняли ее светом до той роковой ночи и жаждой мести и крови, что пришли после нее. На самом деле в ту страшную роковую ночь Ан Хеджин погибла вместе со своей семьей и все эти годы жила призраком, вновь и вновь проживая день своей смерти. Однако любовь ее была столь же сильна, сколько ненависть. Она знала о том, что Намджун хотел уйти из криминала и вывести активы в легальное русло, как знала, что у него за это время появилась семья, которую он бережно охранял. Она в любой момент могла совершить свою месть: помешать в выходе на законный рынок, может, даже навсегда, могла убить его сына и жену или украсть их и изуродовать — все, что угодно. Но любовь ее была столь же сильна, сколь и ненависть, а месть ее была личной и элегантной, такой, что будет преследовать ее жертву вечно. Да, Намджун будет проживать день ее смерти до самого конца, вновь и вновь по кругу, как она сама когда-то.