Наши лопатки таят девственные крылья

      …Свобода и чистый воздух.       Впервые Леви почувствовал это, когда перед ним поднялись тяжелые ворота стены Марии и он был выпущен в новый дивный мир. Проход через длинную каменную арку ощущался как роды. Стены — отец и мать. Они открывали ему дверь в другой мир. Дарили иную жизнь, объятую безотрывным голубым небом и ярким, ослепительным солнцем.       Здесь всё было так, как не снилось в самых смелых снах. От топота копыт с поля, как полоумные, россыпью поднялись птицы. Леви проследил за ними взглядом, видел, как они взмывают всё выше, покуда не стало казаться, что это не они взлетают, а он куда-то падает. Покрепче ухватившись за поводья, Леви вытянулся по струнке, расправил плечи, ловя лицом ветер, приятно скользящий по щекам, а в небе вместо стремительных птиц тихо подрагивала откушенная голова солнца, закатывающегося за горизонт. Сколько они ехали к стенам после окончания миссии? Час или два непрерывной езды. Не останавливаясь, не замедляя хода, не подбирая мёртвых, встречающихся по пути, оставляя их тела титанам, которые неспешно двигались за ними в паре миль и стирали своими ногами следы их копыт. Стоял зной. Непрерывный, безжалостно-ровный, глубокий, сводящий с ума. Солдаты набросили на голову капюшоны и поминутно тянулись к флягам, чтоб утолить жажду. Те, у кого они опустели, ехали медленней, склонив головы почти к лошажьим шеям, шевеля сухими губами, словно уговаривая природу снова дать немного дождя.       Возвращалось около трёх четвертей отряда, Леви смотрел перед собой и видел только белый зад коня капитана Смита, плавно вздымающийся в зелёный плащ. Эрвин один ехал важно, не склонив головы, ни разу не приложившись к фляге и тихо. Леви слышал, как вокруг двигалась толпа: тяжелый, неровный топот копыт, скрежет колёс повозок, раздавливающих мелкий камень, тяжелое надорванное дыхание раненых и сухое чмяканье запёкшихся губ.       Солнце за их спинами было так огромно, огненно и страшно, будто земля приблизилась к нему и скоро сгорит в этом беспощадном огне. Раскаленный воздух дрожал, и беззвучно, словно готовые потечь, дрожали камни. Леви видел пред собой, как дальние ряды людей, орудия и лошади словно отделились от земли и беззвучно студенисто колыхались — точно не живые это ехали, а легион бесплотных теней. Огромное, близкое, страшное солнце отражалось на железных коробах со сменными лезвиями, на каждой металлической бляхе жгло тысячами маленьких ослепительных солнц, и они отовсюду, с боков и снизу, забирались в глаза.       Леви внезапно вспомнились рыжие волосы Изабель. Точь-в-точь как отражение солнца в металле. Вспомнил он дом, который Фарлан старался сделать не только чистым, но и уютным для нищенской жизни. Уголок с кроватями, клочок голубых обоев, треснувший графин, украденный Изабель из какой-то лавки. В нём никогда не было воды, но так их обеденный стол, у которого одна ножка была короче прочих, не пустовал. Если бы Леви мог отмотать время, он бы бросил всё, потянул коня за поводья и поскакал бы так быстро назад, что солнце поднялось бы над горизонтом, пропали бы все титаны, верхние земли, и командор Шадис, и его прихвостень Смит. Только бы он снова сел за стол, взглянул на клочок голубых обоев, замещающий им небо, огладил пальцами треснутый графин. Лишь бы его друзья сидели с ним и пили чай.       Раздавшийся протяжный звон колокола заставил всех очнуться от полубезумного бреда. Показалась стена Мария, они были почти дома. Но это не вызвало никакой видимой реакции среди солдат. Леви оглянулся и впервые почувствовал то, о чем раньше только слышал. Холодок прошёлся по затылку, он ясно увидел, что все эти люди, шедшие с ним в бой, омертвевшие от зноя, жажды и числа потерь, качающиеся в седле и причмокивающие сухими губами, все эти солдаты — безумны. Входящие в ворота, ощущающие первые тени на своих плечах, первую прохладу на лицах, они словно просыпались, взглядывали по сторонам и, вспоминая, что ждёт их впереди, опять опускали головы. Больше не было смертоносной жары, страха титанов, смертельной усталости — ничего. Мысли прояснились, голоса стали отчётливы и резки. Глядя в опускающиеся один за другим капюшоны, Леви видел потемневшие лица, слышал негромкие голоса, приказания, просьбы. Солнце за стенами скрылось, чтоб не мешать их мрачному оживлению — и вдруг свистящим, ведьмовским писком резнуло по ушам и врезалось в кого-то протухшее яйцо.       Вот как здесь проходила оплата добродетели, если её можно было так назвать. Зеваки города-кармана, выстроившиеся встречать разведчиков, были молчаливы. Стояли словно тени бойцов, оставшихся на поле, и мрачно взирали на живых. Считали, искали своих, а не найдя, отворачивались. Неужели каждый раз разведчиков встречают этой могильной тишиной? Так ведь можно с ума сойти. После всех криков на поле, после оглушительных выстрелов ракетниц, рыка титанов, шума УПМ вдруг наступала такая тишина, которую едва мог выдержать человеческий рассудок.       Преодолев город-карман и въехав в пределы стены Марии, они направились к разведывательному корпусу. У подножья замка, въехав за ворота, строй разделился. Телега с ранеными отправилась в медицинское крыло, остальные солдаты двинулись к конюшням. Прозвучала из уст Шадиса команда: «вольно» и следом: «капитан Смит, за мной». Пока солдаты спешивались, тихо переговариваясь, Эрвин передал поводья Майку и пошёл за командором Шадисом. Весь его спокойный и решительный вид не выражал ничего, что говорило бы о прошедшем бое. Только прижатый к взрезанной руке багровый от крови платок символизировал его необычайную близость к поражению.       Спускаясь неспешно с лошади, Леви старался ничем не показать тяжести своего положения. Проведя практически весь день в седле, тело с непривычки одеревенело, а рост коня, превышавший в крупе рост самого Леви, не облегчал задачи спуститься. Тяжело встав на землю, он обошёл коня с морды, заглядывая в тёмные глаза. Из конюшенных дверей теплыми клубами валил навозный пар. Освободив из-под репицы конского хвоста шлею, он уверенно стал освобождать валек от постромочной петли. Снял седло и потник, разложил просушиваться, а коня повёл за поводья в стойло. Налив воды и вилами в кормушку уложив сено, Леви направился в корпус. Строение, напоминавшее замок, не было величественным в привычном понимании. Разведчикам выделили самый дальний от основных городов и поселений холм в пределах стены Марии, на котором и стоял этот замок. Во дворе его располагались конюшни и площадка для тренировок. Внутри расположились казармы, кухня, столовая, склад и оружейная комната. Строение само по себе напоминало скорее укреплённый дом, нежели полноценный замок. Центральная часть, прямоугольная, серая и тяжёлая, как боком поставленная могильная плита, опиралась с одного края на каменную башню, с другого имела несколько бойниц. Только пушек здесь отродясь не было. Спиной замок был обращён к лесу гигантских деревьев, на которых часто проводились тренировки и отработки всех стратегий, предполагающих использование УПМ. Казармы размещались на первом этаже центральной части замка и были разделены на мужские и женские. Это была функциональная крепость, обеспечивающая защиту и контроль над небольшой территорией. Никто не обращал внимания ни на хаотичное расположение окон, ни на холод, свирепствовавший тут зимой, ни на внешне воинственный вид. Значение корпуса было прежде всего стратегическим и символическим, являясь разящим мечом человечества, он в то же время был отстранён от обычной жизни. Три верхних этажа замка отводились под личные комнаты командного состава, кабинеты, библиотеку, хранилище документов и лабораторные помещения. Вот и весь замок. Туалет и тот на улице. Душевые в подвалах. С другой стороны, для трёх сотен солдат и пары десятков работников разведкорпуса места и удобств здесь было предостаточно.       Так думал Кид Шадис, наблюдая из окна за солдатами, нестройной толпой шагающими в казармы.       — Официальное признание убийц мы заполучили. А их силу?       — Я думаю, Леви останется здесь.       Кид недоверчиво посмотрел на правую руку Эрвина, всё ещё сжимавшую платок.       — Ну, раз ты так в этом уверен, — ворчливо произнес он, — оформляем всех троих?       — Его друзья, Фарлан и Изабель, сегодня пали смертью храбрых.       — Вот оно что… Что ж, первая вылазка всегда самая тяжёлая, — невесело ухмыльнулся Кид, взглядом следя за Леви, возвращающимся поодаль от остальных. Неясно было, это он так решительно держался ото всех на расстоянии или и сами солдаты его не принимали. Кид хорошо знал, что в солдатской общине долго продержаться особняком невозможно. И если новобранец этого ещё не понял, то скоро ему «старшие» подробно объяснят суть армейской жизни.       — Командор, Леви в одиночку расправился с аномальным титаном на открытой местности.       — Это точные сведения?       — Да. Он в одиночку изрубил аномального титана на куски, прежде чем нанёс решающий удар в загривок. По всей видимости, это был неприкрытый садизм. Он знал, что для убийства надо бить в шею, но был преисполнен мести. Более подробный отчёт о произошедшем я вам предоставлю позже. Шадис тяжело вздохнул. Находиться долго с Эрвином ему было тяжело. Его глаза — обнажённые клинки, гвоздили таинственным закалом возбранённой совести. Каждый раз, когда Эрвин появлялся рядом, то перетягивал всё внимание на себя. Выправкой, поведением, разговором, одним поворотом головы он вселял в людские сердца надежду, и за ним шли, к нему тянулись. Это и раздражало и восхищало одновременно. Кид не мог не признать талантов Эрвина в продумывании стратегий и подковёрных играх, но он был ещё молод, чтоб взобраться на самый верх карьерной лестницы.       — Какой следующий шаг в твоем плане по обличению Ловоффа?       — Ловля на живца. Но об этом пока рано говорить. План удастся только при условии, что Леви будет полностью на нашей стороне. Для этого мне нужно время.       — У нас его нет, — Кид развел руками, — либо мы до конца недели предоставим доказательства главнокомандующему Закклаю и заставим Ловоффа сознаться, либо с разведкой можно прощаться. Состав сократится вдвое, и это при наших-то потерях.       Эрвин понимающе кивнул. Он и сам знал, что потери в финансировании, которые они несли из-за постоянного подворовывания Ловоффа, сказывались на качестве операций, что в свою очередь всё больше гневило народ и меценатов. В конечном итоге, если на общий стол вынесут вопрос о расформировании разведки и разделению солдат между гарнизоном и полицией, то сами они не защитятся. Нужно было иметь человека сверху, чтоб и в их руках был рычаг давления. — Ханджи сможет что-нибудь придумать? — спросил Кид, обращая на себя внимание. Эрвин слишком долго смотрел в одну точку, думая о чём-то своём, неизвестном командору, — Можно ли решить проблему работы сигнальных ракет в непогоду?       — Едва ли. Против природы человечество бессильно.       — Что ж, — попытался подытожить Кид, — мальчишку надо сегодня оформить в солдаты хотя бы номинально. Я подам заявку на его официальное принятие в ряды разведкорпуса примерно на осень. Флагон сможет обучить его всем прикладным предметам за полтора месяца?       — Командор, капитан Флагон мёртв. Лицо Кида на секунду приняло удивленное выражение, словно он желал бы воскликнуть: «Как умер? Флагон и смерть две вещи несовместные!».       — Он руководил третьей атакующей группой на правом фланге, там, где появился аномальный титан.       — Ясно… тогда на его место капитаном стоит назначить Майка, что думаешь?       — Но тогда мой отряд останется без сильнейшего лейтенанта, — ответил Эрвин.       — Возьмешь себе из отряда Флагона Леви, так силы вашего атакующего отряда не пострадают, — рассудил Кид. Эрвин хотел бы возразить, но понимал, что с позиции командора нет иного выхода, кроме как забить дыру в командном составе. Майк был правой рукой Эрвина, его нюх часто сообщал самые необходимые данные о титанах и это спасало жизни многих. Отпускать его от себя было невыгодно, но выбора не было. — Раз Леви будет у тебя, то поучишь его всему, — начал Кид, но по взгляду Эрвина понял, что тот знает приказ, ещё не прозвучавший в комнате.       — Я займусь его подготовкой.       — Хорошо. Капитан Смит, не смею больше задерживать вас. Захариасу о его назначении я сообщу сам.       Смит молча отдал честь и, повернувшись на квадратных каблуках, вышел из кабинета, тихо притворив за собой дверь.       Подождав, пока его шаги совсем стихнут, Кид тяжело сел в кресло, руку сунул под стол, вытянул бутылку, снял с её горлышка граненый стакан, надетый сверху, плеснул себе немного и выпил залпом, не поморщившись. За всех павших и ещё живых, не знающих, когда настанет их черёд упасть.       Раздавшийся звон колокола уведомил о готовом ужине и дал Киду причину собраться с силами, чтоб выйти к солдатам. В столовой под каменными сводами располагалось тридцать длинных столов, за которыми помещался весь корпус. По левой к арочному входу стене белело раздаточное окно. Еду на подносы выдавала внушительная женщина в годах, которую приняли на работу только по ходатайству капитана Смита. Что он увидел в этой кухарке, раз решил уговорить Кида взять её на работу — не знал никто, но порядки она наводила строгие. С её приходом в похлёбке появилась каша и картофель, а не чуть маслянистая вода, белый хлеб не напоминал клейстера, а кухня была вычищена так, что проверяющие не находили ни одной живой крысы.       Просунув деревянный поднос в окно, Кид наблюдал, как пухлые веснушчатые руки выставляют на него белый хлеб, чай, немного сыру, одно зелёное яблоко и миску с похлёбкой, в которой плавали скудные кусочками мяса. Поставки в корпус с продукцией шли неплохие. Солдат никогда не обделяли и именно государственными харчами получалось заманить некоторых в разведкорпус.       Сморенные усталостью солдаты, по-простецки навалившись локтями на стол, впивались зубами в белый хлеб, черпали деревянными ложками похлёбку и уже не ждали, когда командор сядет за стол. Такая вольность допускалась только по возвращении из-за стен и только по той причине, что забывались приличия от горя.       Отдельный, офицерский стол находился посередине и был обозрим со всех сторон. Делалось это и для того, чтоб солдаты видели, когда командор закончит трапезу, чтоб закончить свои, и для того, чтоб продемонстрировать равенство положений (у командора на подносе не было никаких изысков, отличных от солдатского). Садясь на свое место, Кид обратил внимание на пустующее место Флагона. Даже выбрав ему замену, корпусу всё равно придется ждать. Приближалось время нового набора солдат. Новобранцы прошлого призыва уже успели вырасти и набраться опыта, потому их придётся перетасовывать, чтоб уровнять атакующие отряды меж собой по силе и численности. Конечно, год это крайне малый срок, но многие солдаты и этого не живут.       По правую руку, напротив пустующего места капитана второго атакующего отряда Флагона сел Эрвин, рядом с ним капитан третьего атакующего отряда Ян и капитан пятого атакующего отряда Ханджи. Ели молча, не глядя друг на друга. Солдаты же были не особо тихи. В столовой стоял необычайно оживлённый гомон. Так было после каждой вылазки. Там, за стенами, думать о смерти некогда, надо сражаться. Держать удар за себя и за товарища. Каждый старался выжить. А по возвращении эти самые мысли начинали сжирать, стоило только всем разом замолчать. Большинству солдат по шестнадцать-двадцать лет, вылазок за стены по пальцам перечесть. Таким в траурной тишине невозможно находиться.       Эрвин зачерпнул из похлёбки картошку, молча отправил в рот. К чужой смерти он привык, а собственной, сколько бы ни бросался за стены, боялся. Многое успел повидать за десять лет службы. Видел, как от человека в одну секунду ничего не остается, словно его совсем не было. И, если того требовала семья, в пустом гробу отправляли домой парадную форму. Земли, глины насыпали, чтобы нужный вес был и везли, железом обив края гроба, чтоб ни мать, ни отец не пробились к своему ребёнку. Всем хотелось жить после вылазок… Никогда так не хотелось, как после смертельных боёв. Возвращались из-за стен и начинали солдатики смеяться, переживая стресс. По юности Эрвин и сам смеялся. Никогда так не смеялся, как в первые пять лет службы. Старые анекдоты шли за первый сорт.       — Попал солдат из военной полиции за стены. Первым делом выяснил, сколько стоит один убитый титан, а сколько пленённый. Ему отвечают: убитый пять медяков, а если пойманный, то капитан Ханджи десять даст. Через два дня стоит пыль возле стены Мария: ведет солдат десять пленных титанов. Разведчик просит: «Продай одного. Девять медяков дам». — «Что ты, дорогой. Сам за десять купил!». Сто раз с разных столов звучал этот анекдот и сто раз солдаты искренне смеялись.       Хохотали до боли в животах из-за любого пустяка.       — Лежит солдат из военной полиции со словарем в одной руке и ружьём в другой. Увидел троих на конях — разведчики… Полистал словарь: за троих разведчиков — серебреник. Щёлк! Один на белом коне гордо скачет — капитан. Два серебреника. Щёлк! Лысая голова под лошадью болтается — комендант. Щёлк! Ночью командующий военной полиции расплачивается: за солдат — дать серебряники, за капитана — дать серебряники. За… Что? Комендант Пиксис? Ты же нашего кормчего убил. Кто нам вино и спирт будет поставлять? Повесить! Наблюдая за солдатами, Эрвин приметил мрачного Леви, двигавшегося за самый дальний стол. Расположился он осторожно, лицом к выходу. Месяца два прошло с его формального вступления в разведкорпус, он чурался солдат, а солдаты чурались его. О какой-либо дружбе и речи быть не могло. Леви всё это время держался особняком даже от друзей, а дисциплина была для него вовсе пустым звуком. Если покойный Флагон ещё рапортовал о положительной динамике на примере покойных Фарлана и Изабель, то с Леви дела обстояли никчёмно. Он плохо подчинялся приказам, не дневальствовал, службу нёс как попало и только чистоту наводил так, что самому командору приходилось ставить его работу в пример на утреннем смотре. Солдаты имели зуб на Леви, это было видно и то, что они до сих пор не устроили ему «тёмную», было лишь вопросом времени и терпения. Стоило Леви сесть за стол, как разговоры попритихли, солдаты настороженно переглянулись.       — Тяжело будет его внедрить в коллектив, — тихо вздохнул Эрвин, наблюдая, как Леви первым делом взялся за чашку чая, игнорируя тяжёлую атмосферу вокруг себя.       — А ты хотел, чтоб его с распростёртыми объятиями приняли? Он как никак на капитана напал, — парировал Майк, пересаживаясь за капитанский стол по молчаливому приказу командора Шадиса. Майк и сам знал, что после кончины любого капитана он первый кандидат на эту должность.       — И кому ты об этом сказать успел? — буднично поинтересовался Эрвин.       Почувствовав на себе взгляд, Леви мрачно посмотрел на Эрвина в ответ. Никто из них не решался первым отвести взгляд, выдерживая «холодную войну».       — Рядовому, когда отчёт о нападении составлял, — ответил Майк, и Эрвин отвлёкся на него, обрывая зрительный контакт.       — И когда только ты всё успеваешь, Майки? А если солдаты произвол здесь учинят? Тёмную?       — Полежит в лазарете недельку… может месяц, с него не убудет, зато дисциплине научится.       — Хорошо ты о наших солдатах думаешь. Я бы поставил на то, что лазарет был бы забит солдатами разведкорпуса со сломанными руками и носами, а Леви отделался парой ссадин.       — Ну, каким бы одарённым он ни был, а против толпы, да ещё в темноте ничего не сделает.       Командор Шадис, всё это время слушавший спор приближённых, наконец доел, поднялся из-за стола и все капитаны как один встали вместе с ним. Подняли подносы с пустой посудой и направились в сторону кухни.       Следом за капитанами прочь из столовой потянулись солдаты. Решив, что лучше поговорить с Леви сегодня, Эрвин обернулся к толпе, но не нашёл его среди солдат. Придержав за локоть одного из солдат, своего, четвёртого атакующего отряда Кача, попросил:       — Найди Леви. Пусть зайдёт ко мне за полчаса до отбоя. Мне надо с ним поговорить.       Кач, высокий, жилистый парнишка с зелёными навыкат глазами, кивнул словно всем телом и поспешил в сторону казарм. У Эрвина было ещё немного времени принять душ и сесть за отчёт о сегодняшней операции. Написать ему было о чём, но главное рассказать о произошедшем как можно чопорнее, бездушней. Погибших товарищей заменить единицами, поступок Леви превратить в сухую опись, его нападение вымарать канцеляризмами, чтоб в столице никому и в голову не пришло его судить за проступки совершённые от горя.       Эрвин видел, как тяжело в разведке принимают крылья перемен. Особенно такие, непокорные, вольные. Леви был первым, кого пусть и формально, но приняли в разведку без длительной подготовки в кадетском корпусе. Он не прошёл ту школу жизни, которую переносил каждый прибывший сюда. Только Эрвин был уверен, что Леви прошёл что похуже. Может он не слышал, как ломаются человеческие кости в руках титана, не видел того вдохновения на лицах мертвых, устремивших взгляды кто в небо, кто в лужу, но со смертью он был на ты.       Солдаты долго привыкали к безумию обыкновенного на войне с титанами — вода, нюхательный табак, бобовые сухпайки… особенно когда к ночи добирались до развалин старого замка, когда поднимались на деревья для ночлега. Оставаясь один на один с природой и случаем, они не могли поверить в то, что ещё живы. Каждый думал: проснётся аномальный титан или нет? Кто первый ринется в бой: титан или солдат? Там, за стенами, в мирные мгновения человек совсем другим становился, будто обрастал природой, напитывался свободой и страхом смерти. Леви же вел себя так, будто эти ужасы в его первую вылазку его совсем не коснулись, будто всю жизнь он выезжал за стены, сражался с титанами и знал всё наперёд.       Спускаясь в подвал, в душевые, Эрвин удивился, как мало факелов горит на лестнице. С половины были сняты масленые тряпки. Это показалось странным. Обычно факелы заменяют все и только рано утром. Подозрительной показалась ему и тишина, с которой встретили его душевые. В такое время здесь должно быть полно солдат с мужской половины. «Засада» — подумалось Эрвину. Только явно не против него подстроенная. Угадывались старые трюки издевательств над новобранцами: отсутствие мыла на полочках, полотенец на гвоздях. Эрвин был противником таких диверсий, но если солдатам требовалось выпустить пар, то ни один капитан, ни один командор порядок не наведёт. Надо только замести последствия, отнести побитого в лазарет и назначить всему корпусу по наряду вне очереди. В армии всегда так: один за всех, все за одного. Кто выбивается из этого правила, того свои же репрессируют. Ночью изловят, четверо держат, двое бьют. Отработана техника годами. Ни синяков, ни следов, а селезёнка разорваться может. Не поймёт с первого раза — «побреют» сухим полотенцем и спичками. Этого не поймет — накормят помоями. Скучно — заставят голым в казарме танцевать. Эрвин насколько мог следил за дисциплиной, привлёк к этому делу всех капитанов и лейтенантов, но периодически всё-равно вспыхивали стычки. Он уже догадывался, кто на этот раз «выбился из общего», но предпочёл в этот раз остаться наблюдателем. Всё же с Майком они не просто так поспорили и теорию следовало проверить на практике. Теперь Эрвину было понятно, почему Леви с его шайкой не трогали два месяца. Ждали вылазки, думали так умрёт и рук марать не придётся. А может и слух про нападение на капитана дал свои плоды. Эрвин взглянул на руку. Порез был достаточно глубоким и никак не мог затянуться плёнкой. Сочилась сукровица, местами кровь. Стоило бы забинтовать руку, а то и зашить, но об этом он как-то не думал. Всё больше занимал его мысли спор с самим собой что же здесь, в подвалах, готовится.       В небольшой раздевалке перед душевыми, Эрвин снял с себя форму, положил на личную полку, взял с гвоздика полотенце, мыло и направился в душевые — прямоугольная комната, закопченная по углам факелами, имела несколько сливов в полу. По всем стенам в круг тянулись краны с одним вентилем. Вода была для всех одна — какую нагреют в котельной. Мог ошпарить кипяток, могла пойти ледяная, если вовремя не разожгли огня, но чаще бежала тонкой струей чуть тёплая. Ею все и мылись. Выходило вполне экономно. Под такой долго не постоишь — замёрзнешь. В среднем солдат мылся от трёх до семи минут, так что банные процедуры много времени не занимали. Смыв с себя пену с кровью и грязью застенных земель, Эрвин надел обратно форму не первой свежести и направился в кабинет, решив для себя, что если за полчаса до отбоя к нему не постучится Леви, он будет знать, что и на такого строптивца нашлась управа.       Для Леви всё случилось ровно так, как помыслил Эрвин. Спускаясь в душевые со сменным бельём, он заметил потухшие факелы и общий сумрак узкого коридора, насторожился, но не успел подготовиться, как на него напали откуда-то сверху. На голову надели мешок, четверо схватили по рукам и ногам и посыпались по животу удары, размашистые и тяжёлые, а поверх — солдатская брань, не молчали. Вот де и «сука», и «скотина», и «ушлёпок», и «педераст»: на каждый удар — новое имя. Леви такую глупость долго не терпел, резко сел вниз, сводя лбами тех, кто держал его за руки, сдёрнул мешок и, выхватив из шлицы брюк заточку, тупым концом опустил её на голову одного из державших его за ноги, второму заехал сапогом. На ступенях отбиваться от шестерых было неудобно. Места мало, а с установкой никого не убить — не было и шанса выйти из драки целым. В такой полутьме он не мог разглядеть лиц, а форма сливалась в дрожащие черные тени.       — Довольно. — попытался вразумить нападавших Леви, но тут же в сантиметрах от скулы пролетел чей-то чёрствый кулак. Чтож, в случае жалоб Леви сможет сказать, что пытался завершить конфликт словами. Перехватив летевший в него кулак, он взял руку на излом и потянув нападавшего на себя, перебросил через спину. Солдат кубарем покатился по ступеням. Другого силой припечатал в стену, ухватив за жесткие волосы, закрылся им от ударов. Никто из нападавших по уровню рукопашного боя и в подмётки ему не годился, и тем глупее выглядело их нападение. Отбросив обмякшего солдатика, он с новым садистским порывом ринулся на недругов и тут же сослепу налетел на чей-то кулак глазом. Не увидел, не услышал его, будто он был давно выставлен и ждал решительных действий Леви. Перехватив руку и потушив искры, посыпавшиеся из глаза, Леви с силой ударил в ответ. Одного, другого. Бил он наверняка, не чтоб поиздеваться, синяков не оставить, а чтоб вырубить. Нанося удар за ударом, он не сразу понял, что последний его противник перестал сопротивляться. Неспешно разжав руки, он услышал характерный звук упавшего тела и пошёл вниз по лестнице к душевым, перешагивая тела нападавших. Завтра он их по синим лицам узнает.       Обмывшись и сменив бельё, на выходе из подвала встретил он Кача. Тот словно караулил Леви, или наоборот не давал никому лишнему войти в подвальные помещения. Недобро глянув снизу вверх на рыжего нескладного рядового, Леви уже приготовился драться, измотанный, но гордый, потрёпанный, но с глазами, горевшими нестерпимым озлоблением и нечеловеческой силой.       — Тебя вызывает капитан Смит, просил явиться в его кабинет за полчаса до отбоя.       Леви кивнул, но уйти первым не спешил, выжидал. Кач ещё недолго смотрел на него неприятельским взглядом, прежде чем повернуться спиной и пойти в сторону казарм. Провожая его взглядом, Леви потёр устало шею и направился в кабинет капитана. Он и сам после боя думал встретиться с ним. Слишком много было сказано, но ещё больше было утаено. После всего, что случилось там, на поле боя, залитом кровью, первым, кого увидел отчаявшийся и обезумевший от горя и злобы Леви, был Эрвин. В самый страшный момент жизни, он снова бросился бравадой о спасении человечества. О жертвах и об их предназначении. И Леви был готов убить его следующим, чтоб заткнуть грязный рот этого непоколебимого человека.       Поднявшись на третий этаж, он прошёл к третьей от лестницы двери мимо дремлющего стоя дневального и вошёл без стука. Леви не планировал врываться в кабинет Смита, чтоб застать его за игрой в пасьянс или выпивкой чего-то крепкого, он намеренно вёл себя с ним как с равным.       В маленьком кабинетике удивительно умещалось всё. Большие шкафы с документами шли во всю длину стены, прерываясь столиком, на котором стопками лежала не сшитая бумага, в уголке примостился заварочный чайничек и четыре друг на друга составленных медных чашечки. Окно-бойница закрытое витражом напротив входной двери и рабочий стол, к нему спиной, утонувший всё в той же бумаге. Распочатые письма, карта с планом их вылазки, длинные свитки и какие-то образцы документов с пустыми графами. С двух сторон стояли подсвечники, в которых горело по две свечи. Эрвин ещё что-то дописывал не спеша обратить внимание на грубого гостя. Кто бы увидел его, приводившим в порядок свои дела и сохранявшим величавое спокойствие, не смог бы догадаться, что в нём происходит. Только порою губы его шевелились, складывая какие-то извиняющиеся слоги, но не давая им жизни; в иные секунды он замирал над бумагой и пристально всматривался в витиеватые записи, словно в них находилось то, что он желал разъяснить себе. Леви смотрел на аккуратный пробор, в который Эрвин постоянно раскладывал волосы, широкий лоб, нос с горбинкой. Впрочем, для себя отметил, что твёрдые черты его лица, энергичный, хотя и печальный профиль сейчас очень настораживали. Лицо его вообще было странное: показавшееся сначала надменным, при пристальном разглядывании оно производило впечатление суровости. Глаза светились из-под бровей, как угли из-под хвороста. Закончив предложение, поставив точку, он опустил механическое перо в подставку, подул на подсыхающие слова и обратился к Леви.       — Рановато ты.       — Часов не имею, — отмахнулся Леви, без приглашения прошёл к столу капитана и прежде чем сесть, провёл по свободному стулу рукой. Пыли под рукой не ощутилось, но и большой чистоты не было. Выбирать не приходилось, пришлось расположиться без каких-либо замечаний, — чего ты хотел?       Эрвин взглянул на него исподлобья и, заметив в свете свечей темное пятно под глазом, тихо спросил:       — Тёмную устроили?       Леви не ответил, но насторожился. Пришлось переформулировать вопрос:       — На тебя напали солдаты? Опознать, кто это сделал, сможешь?       — Сам завтра найдёшь. По синим лицам.       Эрвин ухмыльнулся, он бы соврал, если бы сказал, что не ждал такого ответа. Обернувшись к куртке, висевшей на спинке стула, достал из нагрудного кармана серебряник и щелчком ногтя подбросил его в руки Леви.       — Моё молчание стоит дороже, — съязвил тот, спрятав монету в кулаке.       — Нет, это не за молчание. Он холодный, приложи к глазу, чтоб синяк дальше не расплылся.       Леви недоверчиво взглянул на свой кулак, потом на Эрвина. Ушибленный глаз саднил, но он и не думал с этим что-то делать, а тут такая рука помощи. Усердно прикладывая холодную монету, он выжидающе смотрел на Эрвина глазами, которые, казалось, светились в полутьме, как у дикого зверя. Невольно раздувая ноздри, не контролируя судорожно двигавшиеся скулы, он злобно шептал:       — Не солдаты, а чёрти что. Все как в штаны насрали.       И это оскорбление прошло мимо ушей Эрвина, тот прекрасно понимал истоки ненависти, к которой Леви приговорил общество. За два месяца взаимодействий, кратких и враждебных Эрвин с интересом стал раскладывать характер Леви на составляющие. И пусть биографических сведений о нём Эрвин почти не имел, но его поведение на тренировках и в казармах было более чем показательным. Через три недели наблюдений Леви показался ему человеком не злым от рождения, но озлобленным по несчастью. Это добавляло в его душу как мученического света, так и бескомпромиссной мстительности. В какой-то мере, возложив на общество ответственность за свою судьбу, он не колеблясь стал требовать с него отчёта при случае. Не видевший равновесия между злом, причиненным им, и злом причиненным ему, Леви был уверен, что всё случившееся с такими как он — несправедливость и мирское беззаконие, потому воздавал сполна. Эрвин на такие ребяческие выходки реагировал спокойно, он знал, что силой открывать глаза Леви на реальное обстоятельство дел бесполезно. Лёд тронулся между ними ещё там, на поле боя, когда Леви отчего-то согласился следовать за ним. Теперь стоило по капле выдавливать из него слепую, рабскую злобу. Гнев, которым он упивался на протяжении долгих лет жизни под землёй, не имевший права даже на солнце, никуда не исчез. Он привык сердиться и негодовать особенно сильно, если чувствовал себя правым, а сейчас Леви был в праве.       — Ты прав, им не хватает такта и сноровки. Прими мои извинения за этих ребят. Завтра на построении я вынесу это на общее обсуждение. Недельку-другую почистят нужники, подумают над солдатской этикой, — легко согласился Эрвин. — Раз предлагать присесть тебе нет необходимости, может чаю?       — Я сам их достаточно наказал. Остальное лишнее, — отмахнулся Леви, отнимая нагревшуюся монету от глаза и демонстративно прибирая её в карман, — Ты вызвал меня чаи распивать?       — После кончины Флагона ты отходишь под моё командование. Твоё оформление в разведкорпус было неполным. Осенью, в сентябре, когда будет проводиться набор, ты должен будешь вместе с кадетами сдать теоретический экзамен. Раз ты выжил за стенами, практика у тебя закроется этим, — изложил обстоятельства Эрвин, и Леви пригвоздился к стулу, настолько неожиданным было это требование.       — Зачем мне какая-то теория?       — Знание воинского устава поможет тебе сблизиться с солдатами, а теоретическое решение задач поможет на поле битвы быстрее принимать решения. Тем более ты должен уметь рассчитывать газ в баллонах.       — Я хорошо ориентируюсь и без решения дурацких задач.       — Может быть, но ты сражаешься не один. Я не позволю лишний раз рисковать людьми, — отрезал Эрвин, сложив пальцы в замок, — Тебе необходимо это сделать. В противном случае разведка не сможет тебя защитить и ты отправишься под суд за прошлые свои прегрешения. Надеюсь, ты не забыл, что формально ты всё ещё у них на крючке. Да и без тебя разведкорпусу придётся не сладко. Думаю, ты мог бы внести в практические навыки солдат немного разнообразия.       — Значит, от меня частично зависит будущее этого места, и ты так прямо мне это говоришь?       — Я верю, что ты с нами заодно. Ты показал отличное владение УПМ в бою. Мне не ведомо, откуда у тебя такие умения, но могу с уверенностью сказать, что жизнь у тебя была не сахар. Тем не менее в тебе есть зерно добродетели…       Леви понял к чему Эрвин завёл этот разговор. Вся его вера в человечность строилась на слезе, которую не смог сдержать Леви, собственными глазами наблюдая, как его друзей бесцельно разрывает титан. Инстинктивно сжав кулаки, он попытался остановить эту проповедь.       — Хватит.       — …При сухом сердце и глаза сохнут. Ты способен сражаться за слабых, потому что знаешь, что их ждёт.       Всякий раз, когда Эрвин произносил даже косвенную похвальбу в сторону Леви своим серьезным кротким голосом и тоном человека хорошего общества, лицо Леви сильнее каменело. Это можно было принять за обратную сторону смущения, если бы Эрвин был уверен, что в силах смутить обитателя подземного города, которому стыд был чужд. Тем не менее, Эрвин хорошо знал, что сказать искреннее доброе слово опустившемуся человеку всё равно, что подать стакан воды выжившему на плоту «Медуза»: унижение жаждало уважения.       — Значит, после экзамена я стану частью корпуса?       — Ты уже его часть. Благодаря тебе мы знаем, чего может добиться человечество.       — Я ведь пытался тебя убить, ты это понимаешь?.. — после долгого молчания спросил Леви.       — Я говорил это раньше и повторю снова: я не стану тебя наказывать за твои прошлые преступления. К тому же сейчас, когда всё так обернулось, мне понадобится твоя помощь, чтобы получить добро на следующую экспедицию.       — И что же я должен сделать?       — Встретиться с Николасом Ловоффом. Он у нас на крючке, но доказательств нужно немного больше, чем твоё существование и блеф с документами. Необходимо взять его на сделке.       — И приманкой в сделке, конечно же, должен выступить я?       — Да. Сообщишь Ловоффу, что документы у тебя, убить меня ты не успел и тебе нужно срочно бежать. Он думает, что у нас есть доказательства его краж, такие документы он захочет получить лично в руки, а значит явится.       Леви смотрел на Эрвина нечитаемым тяжёлым взором. Никто не смог бы определить, что происходило в нём, даже он сам. Для того, чтобы попытаться дать себе в этом отчёт, надо представить сопоставление самого грубого и нежного. Эрвин не смог прочесть даже в его лице что-нибудь определённое. Какое-то растерянное изумление выражали его тонкие брови. Он смотрел Эрвину в глаза вот и всё. Но каковы были его мысли — Эрвин не мог отгадать. Очевидно было то, что он взволнован и встревожен, но характер этого волнения был неопределим.       — Даже после того, как все твои планы пошли прахом, ты продолжаешь сражаться? — тихо спросил Леви.       — Конечно. Это обязанность всех, кто выжил. Извини за пафос, но ты пойдёшь со мной или сбежишь обратно в Подземелье? Выбор за тобой.       Эрвин поднялся со стула, протянул ему правую, перевязанную платком поперёк, руку для скрепления договора. Леви настороженно взглянул на неё. Широкая, мозолистая рука, он хорошо помнил, каким униженным себя чувствовал, когда именно эта рука схватила его в Подземелье. Леви был уверен, что Эрвина переполняло чувство превосходства и торжества, когда он глядел на него тогда сверху вниз. Но теперь всё казалось не таким однозначным. Леви подумалось, что такие вещи, как превосходство и власть не волновали Эрвина. Он сражался во имя чего-то, что было куда важнее всех этих мелочных чувств. Он сражался в войне против титанов. Нет, даже больше, чем просто в войне против титанов. Он видел нечто недоступное его взгляду и упрямо стремился вперёд, прорубая человечеству путь к победе. Собственная слепота, обретённая благодаря низменной гордыне и гневу ограничила его кругозор и стала причиной трагической гибели его друзей. В его нынешнем положении у Леви не было ни единого шанса против этого человека. Колеблясь между двумя безднами: той, где гибель, и той — где спасение, он был одинаково готов размозжить этот череп и приложиться к этой руке.       Через несколько мгновений он медленно протянул свою руку ему навстречу, пожал, тихо ответив:       — Хорошо… я буду следовать за тобой.       Только он произнёс эти слова, как на башне зазвенел колокол оповещая об отбое.       Руки их разжались, а данное обещание словно наполнило комнату. Леви, решив, что дело исполнено, не дожидаясь разрешения направился к двери.       — И ещё, — окликнул его Эрвин. — Зайди ко мне завтра примерно в это же время. Задача подготовки тебя к экзамену полностью ложится на мои плечи, потому начнём подготовку как можно скорее.       Леви смиренно кивнул и вышел за дверь. Устало проведя рукой по лицу, снимая с себя пелену непростого разговора, Эрвин взглянул на незаполненные документы. Отчёты об экспедиции и два письма родственникам молодых людей, погибших в рядах его, четвертого атакующего отряда. Всё это он заполнит завтра утром, а сегодня следует отдохнуть. Взяв подсвечник, он по-солдатски задул свечи ноздрёй, погрузив кабинет вот тьму, и, взяв ключ, направился к себе в комнату.       Когда Леви спустился в казармы, то все, кроме бодрствующего часового, спали. Пройдя к своей койке, располагавшейся над ныне пустующей койкой Фарлана, он разделся, забрался наверх, уселся спиной к стене и, как только закрыл глаза, увидел тот же знакомый и необыкновенный образ: клочок голубых обоев, замещающий небо, нетронутый кувшин на шатающемся столике. А в соседней комнате, — Леви их не видел, но ощущал — находились будто бы Фарлан и Изабель. На столе горела драночка. Образ остановился неподвижно, и Леви долго, очень спокойно и очень внимательно рассматривал, как огонь играет в стекле графина, разглядывал обои и думал, почему не спят друзья? Потом опять разглядывал обои, все неровности маленького уголка, трубы, — он никогда не думал, что так хорошо знал эту комнату. Не именно потайные углы, где он прятал оружие, а такие мелочи, как неровности на обоях, ржавчины на трубах. Иногда он открывал глаза, видел крепко спящего напротив солдата, и снова закрывал их, и снова разглядывал обои, графин, блестящий в свете дранки, и думал, почему не спят Фарлан и Изабель. Вошёл дневальный с командой «рота подъем!», и Леви, поднявшись на ноги, стал быстро и аккуратно одеваться, не отрывая взгляда от голубенького куска обоев и графина. Шёл на зарядку, глядел солдатам в лица, односложно отвечал на приказы, а сам всё думал: отчего не спят Фарлан и Изабель? Им ведь тоже необходим отдых.

Кто-то должен вернуться туда и закрыть им глаза.