Наши лопатки таят девственные крылья

      Окончательно пробудился Леви на смотре, когда назвали его имя в числе прочих и потребовали выйти из строя. Он бросил косой взгляд на синие лица выдвинувшихся с ним солдат, и причина стала ясна.       — Рядовой Леви, — командор Шадис сделал к нему два нестроевых шага, — откуда фингал?       — Упал, — односложно ответил он, но командор такого ответа не принял.       — Точнее.       — Шёл в душевые, на лестнице споткнулся. Упал на кулак прохожего солдата.       Сцепив руки за спиной, командор Шадис довольно кивнул и, как стоял, вытянувшись по струнке, так и влетел лбом в лоб Леви. Удар был такой силы, что до крайних рядов долетел глухой стук, как если бы пушечное ядро врезалось в стену. Кид выпрямился, снисходительно глянул сверху вниз на Леви, но к его удивлению тот не шелохнулся. Стойко вынес удар, не сводя беспристрастного взгляда с командора.       — Верю, — не смутившись, кивнул Кид и прошёл к следующему солдату, — Откуда синяки? — требовательно спросил он снова.       — Осмелюсь доложить-с, упал, командор Шадис, — вытянувшись по струнке отвечал солдат. Только он закончил словесную формулу, как Кид наградил и его ударом по голове той же силы, который достался Леви. Солдат покачнулся, присел на корточки, на что тут же получил:       — Кто разрешал садиться? Наряд вне очереди! — распорядился Кид и пошёл к следующему солдату, проверять. Так обошёл он всех провинившихся. Кто не выдерживал его расспросов, отправлялся в наряд драить толчки или дежурить на тумбе.       После осмотра личных вещей и завтрака начался курс молодого бойца:       — Марширование на красоту, заучивание Устава наизусть, разборка и сборка УПМ с закрытыми глазами… Под водой… — командовал Шадис, став посередине поля, и, сцепив руки за спиной, наблюдал как все: от капитанов до рядовых, бегут десятый круг по полю. Муштровать он любил всех от мала до велика. На звание и общую выслугу лет не смотрел, но и присоединяться не спешил. Даже на УПМ стремился тренироваться несколько в отдалении и в командных сражениях рисковал больше прочих, стремясь всё сделать в одиночку.       — …Богов в разведкорпусе нет! Командор — бог, король и военачальник. — Наставлял он спустя полчаса, прохаживаясь меж рядов отжимающихся солдат и декламируя:       — Дрессировке поддаются даже рыбы. Поняли? А теперь шагом марш! В строю песню запевай! Громче! В строю песню надо орать так, чтоб мышцы на жопе дрожали… Запомните, солдаты, чем выше вы в небо подниметесь, тем меньше вас титаны сожрут!       Леви, в силу своей отрешённости от солдатского бытия, ещё не понимал, какой фольклор перед ним творился силами одного человека! Все мысли его занимал один кошмар — конные сапоги. Когда он их впервые надел, думал — ходить не сможет. Сначала дали не по размеру. Леви носил обувь тридцать девятого, а тут сорок второй и ниже только женские. Первый день ходил выпадая, пока капитан Флагон не заметил его мучений и не подал прошение сшить Леви индивидуально обувь по размеру. Новые пусть и были в пору, но ходить в них было всё так же невыносимо. Они кожаные, плотные, на солнце в них жарко, ноги преют, а из-за специфики пошива, новые они почти не гнутся в голеностопе. Даже сейчас, после двух месяцев занятий и вылазки, они толком не разносились.       — Кросс — десять километров. — очередной приказ командора Шадиса. После восьмого круга многие начинают задыхаться, но бегут. Солнце поднимается выше. Жара под тридцать градусов… Плохо намотанные портянки уже хлюпают от влаги. У солдата нет иной сцепки между сапогом и ногой. Портянок выдаётся два вида: зимние и летние. Солдаты не один кровавый мозоль натёрли в них.       Команда: «построились!». Леви молча спешит в строй, слышит за спиной сипловатый голос командора:       — Капитан Смит… Встать в строй! Почему ковыляете? Узких сапог не бывает, есть неправильные ноги…       Леви оглядывается на Эрвина, тот старается виду не подавать, но идёт прихрамывая. Не специально, ясное дело, но держать марку уже не в силе.       — Слушай мою команду! — обращается Кид к строю, начинается тренировка командного голоса — личное изобретение командора Шадиса для муштры, — Будущий капитан второго атакующего Захариус выйти из строя! Что должен иметь разведчик? Повторить!       — Разведчик должен иметь наглую морду, железную решимость и ни грамма страха!       — Страх — роскошь для разведчика. Повторить!       — Страх — роскошь для разведчика!       — Отлично! Разойтись и повторить! — командовал Шадис и всё повторялось, пока не прозвучало долгожданное: — Солдаты! Обед! После обеда час отдыха и жду всех на поле для тактических занятий снаряженными в УПМ! Всё поняли? Вольно! Разойтись!       На обед еле плелись. Девушкам пришлось тяжелее прочих. Леви видел, как шесть девчонок седьмую собой загородили и вели не на обед, а в женскую душевую. Тут каждый понимает, что занималась она в «немощные дни». Командор послаблений не делал никому, и девушки жили в казармах две жизни: одну — мужскую, другую — женскую. На поле они обязаны были в любой день демонстрировать высокие результаты, чтоб не выхватить наряда, а за его пределами внутренняя их сущность желала чего-то девического. Хоть ленту в косу, но вплести. Изабель, пока жила с ними в одной казарме, рассказывала, как у многих из-за тренировок месячные просто прекращались, и то было большое горе. Во время занятий все они бесполые — солдаты, а вечером, особенно в выходные и увольнительные, Леви, к своему удивлению, обнаруживал девушек не в солдатских брюках, а в летних платьях и шляпках. Они собирались компанией и на часок-другой уходили в город на танцы. Каждая знала, утром их снова будут гонять по полигону, вытаскивать командный голос, но этим вечером они будут, цокая каблучками, танцевать с каким-нибудь сельским парнем, а то и с солдатом гарнизона, не признавшем в них разведчиц. Их девичья натура проявлялась и в лёгком кокетстве с сослуживцами. Это не было флиртом или непотребным поведением, подчас многие девушки-рядовые были серьезнее мужчин-капитанов. Но их нежность в обращении, заставлявшая некоторых обращаться к ним не иначе как «сестричка», напоминала материнскую ласку. Леви, с его скромным ростом, поначалу был особенно тепло встречен женской половиной разведки, но его холодное обращение быстро отвернуло даже самых жалостливых. Будучи по характеру своему отстраненным до мрачного одиночества, он чурался всякой ласки, и чем больше её к нему проявляли, тем сильнее он начинал дичиться. Ни одна не заставила его сердце пробудиться, а взор смягчиться. Прожив всю сознательную жизнь в подземном городе, прикладывая ежедневно нечеловеческие силы, чтоб протянуть ещё день, Леви не заметил, как из ребенка изрос в подростка, а потом и в юношу. Свою жизнь он прожил как долг, даже с некоторой грубостью, присущей людям, уставшим барахтаться в долговой яме. Вся его молодость расходовалась на тяжкий и плохо оплачиваемый криминальный труд. Никогда он не знал в своей жизни никакой «зазнобы». Влюбляться было некогда. Вечером, возвращаясь с очередной работёнки и тщательно вымывая щелочным раствором руки до локтя, он устало ел что было, не вступая в разговоры с Изабель или Фарланом. Теперь, конечно, жалел, что время, которое он мог провести с ними, было потрачено на тишину. Её у Леви в жизни теперь было предостаточно. Он успеет ей наесться досыта. Водя ложкой по варёной картошке, он как наяву видел Изабель, тянувшую с его тарелки лакомый кусочек сальца, а он, наклонив голову ниже, делал вид, что не видит этого.       Порой на их кривоногом столе появлялось такое редкое и полезное молоко, которое выпивалось поровну. Его приносила Изабель: воровала у соседа с бака, который он прятал на продажу, и приносила в дом. Леви, грубый и ворчливый, зная, что у соседа молоко — единственный источник заработка для кормления семьи, платил за него тайком от друзей. В конечном итоге это был не тот человек, который заслужил бы остаться голодным.       Совершая добрый поступок, Леви о добродетели не думал. Всё, что касалось чувств выше, чем сон и голод, было для него пустышкой. Времени не было богатиться духовно. Нужно было выживать, но порой, в спокойные и страшные минуты, сидя без солнца, в бесконечной темнице под взглядами-дулами военной полиции, среди усталости, на деревянном ложе, он сосредотачивался и размышлял о своей жизни. Виноват ли хоть кто-то на земле, что он родился и вырос здесь? Что не у него была во рту золотая ложка? Не имеет ли важности обстоятельство того, что ни у какого работника для него не нашлось честного и хорошо оплачиваемого труда? Не имеет ли важности и то обстоятельство, что король приказал выстроить подземный город, навсегда отделив сотни людей от солнца?       Леви не знал, кого лучше винить первым, но уже возвёл себя в судьи — и судил самого себя.       Признав себя невиновным, неправильно наказанным, он с горечью приметил, что обстоятельства, в которые он попал при рождении, так вымарали его душу, что он совершил бесконечное число преступлений, за которые его должны были либо сослать в подземный город, либо повесить. Но так ли серьезны могли быть его преступления, если ему при рождении отказали в куске хлеба, в толике любви? Стоило ли дожидаться голодной смерти, или взяв в руки нож сказать самому себе: «Голод не ждет!» В тоже время, не так часто буквально умирали люди от голода. Он был спутником всех смертельных болезней, которые Леви видел в подворотнях, но сам, в сухом остатке, причиной смерти становился крайне редко. К счастью или несчастью, человек создан так, что может страдать много и долго, физически и нравственно, не умирая, а следовательно, может, и стоило потерпеть. Но Леви терпеть не стал. Его не так учили. И, возомнив в себе большую силу, он стал первым бессильным, ухватившим за ворот всё общество. Пройдя путь, приведший его к позору и бесчестию, он вдруг оказался продан самим собой в услужение разведке. Отложив ложку, он взглянул на капитанский стол, устремив взгляд на выбритый затылок своего нового капитана. Рука потянулась к карману куртки. Извлекла холодный серебряник. Жизнь человека, отнятая его руками, стоила пять серебряников. Жизнь Эрвина Смита, отнятая его мечом, оценивалась в баснословные пятьдесят золотых. Свою душу он продал за один серебряник. И душа его вмиг поднялась в нём на дыбы, возмущённая своей дешевизной. Хотелось метнуть серебряник обратно Смиту, сказать пару гадостей, а то и вовсе вызвать на поединок и отнять душу назад. Сделка была заключена нечестно.       Пока Леви метался между мыслями, Эрвин доел, встал из-за стола и направился к выходу. Ближайший час у него было свободное время, а значит у Леви был шанс вернуть своё незаметно для окружающих. Пришлось завершить обед и двинуться за Смитом.       — Ле-е-ви! — окликнули его на выходе из столовой. Этот противный чересчур энергичный голос он узнал бы из тысячи. Размахивая руками, за ним торопилась Ханджи. Бежать было некуда, а просто так эта помешанная от него бы не отстала. Краем глаза заметив, как скрывается за поворотом Эрвин, Леви повернулся к Ханджи.       — Что?       — Слухи о тебе уже переполнили корпус. Потрясающе! Сразить аномального титана на открытой местности! Это так волнительно! — восхищалась она искренне, это Леви видел и от того больше смущался такого внимания к себе. Более того, запах пота, грязного тела и мазута, который постоянно исходил от неё, отворачивал брезгливого Леви на раз. Вытянув серенький носовой платок из внутреннего кармана, он невежливо приложил его к носу.       — Это всё?       — Как ты это сделал? Я была бы благодарна за парочку советов!       — Просто я умею убивать, — коротко ответил Леви. Теперь, когда рядом не было друзей, эту сумасшедшую было некому отвлечь.       — И всё? — явно расстроилась Ханжи, — и никаких советов вроде «я наблюдал как летают птицы и учился у них»? — Там, где я жил, птицы не летают, — холодно прекратил её мечтания Леви и больше информации не выдал.       — Ясно, — выдохнула она глухо, — Ладно…и Леви, вещи Изабель… они ещё лежат на её кровати, как и вещи Фарлана я полагаю. Их надо передать родственникам.       — У них нет никого, — он бы ещё желал прибавить «кроме меня», но будучи не в силах их защитить, едва ли Леви теперь был в праве считать себя человеком им близким. Именно его решение двинуться вперед одному, чтоб убить Эрвина, погубило их. Он оставил друзей позади, решив, что они только помешают его миссии, как помешали вырваться из лап разведки, когда их поймали в подземелье.       — Тогда возьми себе что-нибудь на память, а хорошие вещи можно отдать в сиротский дом. Разведка сотрудничает тут с разными домами милосердия. Если солдаты гибнут и оставляют после себя вещи, которые некому отдать, мы отправляем всё туда.       — Решу, — ответил Леви, и, считая разговор исчерпанным, пошёл на поиски Эрвина.       — Леви! Я ведь обещала тебя угостить обедом по возвращении, так что ты не теряйся! Давай на неделе!        На болтовню в спину Леви внимания никакого не обратил. Вещи и впрямь стоило собрать и отдать в приют, если то, что сказала Ханджи — правда, то пусть они ещё послужат людям. Вечером он всё соберёт и пересмотрит.       Проходя по коридору первого этажа, он заметил в одно из окон-бойниц, как Эрвин, сидя боком на лавке у тренировочного поля, понурив голову, смотрел куда-то вниз. Рядом не было ни души, а взгляд его был сосредоточенным и мрачным. Этот суровый, грозный человек принадлежал к тому числу людей, бросающихся в глаза наблюдателю даже при самой мимолетной встрече. Это был шанс застигнуть его врасплох. Прибавив шагу, Леви поспешил к полю, Эрвин сидел, не сменив позы, и смотрел в лавку. Только приблизившись на расстояние десяти шагов, Леви смог различить, куда он смотрел: на деревянной досточке в разных позициях стояли странные гладкие фигуры, поблескивающие на солнце своими резными головами.       — Леви, — поприветствовал его Эрвин, — у тебя ко мне вопрос?       Преисполненный решимостью, Леви вдруг замялся. Не было в его голове того вопроса, который не было бы ему смешно озвучить. «Продал ли я вчера тебе душу за один серебряник?», «Можно ли мне вернуть её?», «Что во мне должно сломаться ещё, чтоб я принял свою участь?»       — Ты умеешь играть в шахматы? — вдруг спросил Эрвин, положив навзничь черную фигуру.       — Нет, — тихо ответил он.       — Очень жаль. Нет ничего искуснее, чем шахматные битвы. Садись.       И, сдвинувшись на край лавки, подтянул к себе шахматную доску, освобождая немного места для Леви, жестом предлагая ему присесть.       Не спеша присоединяться к игре, Леви осмотрел фигуры, которые Эрвин расставил в несколько рядов. Ядра, башенки, кони и четыре изящные статуи у края доски. Подняв одну из фигур, Леви осмотрел её с разных сторон. Низ её был проклеен шерстяной тканью, сама фигурка белая, деревянная, покрыта лаком. Именно он так блестел на солнце.       — Это слон, — прервал его любование Эрвин, — по правилам шахмат, взяв фигуру, ты обязан сделать ход.       Леви снова взглянул на расчерченную квадратами доску и сел на край лавки, вернув ферзя на место. Утончённость фигур его завлекла и Эрвин, приметив благодушное расположение к игре, принялся объяснять правила и чем отличаются фигуры:       — Это пешки. Они ходят только вперёд. Это фигуры. Они ходят по-разному. Конь, к примеру, буквой «Г». Это король. Это — королева. Она ходит, как угодно.       — Кому угодно? — спросил Леви.       — Тому, кто играет.       — А что делает король?       — О, это самая слабая фигура, постоянно нуждается в защите.       — Значит шахматы про жизнь? — задал он закономерный вопрос.       — Я бы сказал — про смерть. Доска достаётся только с целью убить короля, а пока до него добираются игроки — гибнут пешки…       — Значит, чтоб сохранить жизнь, надо не касаться фигур.       — При условии, что оба игрока не возьмут фигур. В противном случае, если только ты откажешься играть, то будешь наблюдать, как ход за ходом вырезают весь твой народ, — Эрвин кивнул на ферзя, — фигуры ты уже коснулся. Уступлю тебе первый ход.       Эрвин выстроил всё так, что Леви почувствовал себя в силе действительно развязать войну с ним. В этот раз на его руках была армия с единственным слабым местом — королём. Не пугало его даже незнание правил, он был настроен на сражение до последней фигуры, но уже через четыре хода Эрвин улыбнувшись произнес:       — Мат.       Леви уставился на доску. Фигуры были все целы, а король убит. Так быстро.       — Пока ты отвлекся на игру с конями и упреждающую оборону слона, моя королева проникла через бреши твоей обороны и нанесла решающий удар. — Но все живы, — возразил Леви. — Не обязательно убивать пешек, чтоб добраться до цели, порой бескровная война — лучшая война. Хочешь сыграть ещё раз?       Леви удивленно ещё смотрел на расположение фигур. Проведенная бескровная война его впечатлила больше, чем если бы Эрвин стал поэтапно уничтожать каждую его фигуру, демонстрируя своё превосходство. Достигнуть своей цели, при том избежать лишних жертв — полезное качество для командира.       — Шахматы хороши ещё тем, — продолжил Эрвин, расставляя фигуры на места, — что показывают характер человека во всей красе. Какими фигурами он ходит первыми, как отбивает атаки, как быстро он старается завершить игру и, конечно, как принимает победу или поражение.       Рука Леви потянулась к пешке, но остановилась, её не коснувшись:       — Значит, меня ты тоже успел оценить?       — Не совсем. Твои ходы пока идут из неопытности, но и это сообщает мне информацию, например то, как ты будешь действовать в неизвестной обстановке. Двинешь слабых для отвлечения и спину им закроешь фигурами средней силы. Если бы я дал тебе больше ходов, уверен, ты вытащил бы бойницы и последним достал бы слона, а королеву оставил бы подле короля защищать его до последнего, так?       Леви поджал губы и неспешно кивнул.       — Жертвовать всем ради одного — тактика, но не стратегия.       От чего-то захотелось вернуть Эрвину сдачу с серебряника.       Подметив приближающегося к ним Майка, Эрвин махнул ему рукой.       — Сегодня жду тебя в кабинете, — обратился он вновь к присмиревшему Леви, — нужно будет обсудить как связаться с Ловоффом и начать занятия. Надеюсь, сил на это у тебя хватит. Многие солдаты используют обеденный перерыв, чтоб поспать. Ты можешь сделать то же. Леви ничего не ответил, Майк, подойдя к Эрвину, передал какую-то бумагу. Им явно предстояло обсудить что-то важное, а Леви не было до этого дела. Он уже отказался от убийства Смита, а значит толку выслеживать его не было.       Стоило отдохнуть, а лучше сразу заняться разбором вещей Фарлана и Изабель. Надо пересмотреть имеющееся, рассортировать по двум стопкам. Проще некуда, но почему-то стоило ему повернуть к зданию корпуса, как ноги тут же одеревенели. Внутри завязался ком и Леви позорно отступил. Странно, пока их вещи ещё лежали по своим местам, создавалась иллюзия, что они вышли только на время, было легче переживать их утрату. Такие мелочи заставляли держаться и верить, что они вернутся, а всё прошедшее — сон. Солдаты постепенно выходили на поле, ложились на зеленую траву под солнцем, под сенью деревьев. Кто шумной компанией обсуждал свои боевые успехи, кто дремал, но все они, в одинаковой одежде, с одинаковыми лицами, вдруг приобретали такой безмятежный и праздный вид, будто всё это не солдаты, а миряне, вышедшие провести день на солнце… Его было столько в эти месяцы, сколько Леви в своей жизни не видел. Солдаты вставали на плац ещё до рассвета и ложились только после заката, провожая солнце от стены до стены. Леви тоже наблюдал за ним, видел птиц, пересекавших стены, слышал ветер, несущийся над стенами. Он жил так, как стремился с детства, но, видно, мечта должна была исполниться не так, ибо, обретя желаемое, он оказался вдали от людей. Никто не стоял рядом с ним, не видел больше того, что видел он, и все мечты стали ему в раз глупы и тошнотворны. Захотелось отвернуться от всего, что он так долго жаждал, и бежать. Он был наказан свободой. Не такой он её представлял. Леви был готов умереть за свои идеалы. Драться в бою, но вместо героики началась глупая, мелкая, мещанская жизнь. Леви столкнулся с новыми мечтами, отличными от «выжить и выбраться». Девушки хотели увидеть красоту. Парни — они хотели много: жалованье побольше, звание повыше, построить дом, купить лошадь родителям, посадить яблоню… Мир в стенах оказался не свободой, а реализацией мещанства, обычно замордованного в подземном городе. Здесь была только свобода фантазий и глупости. Тьма желаний, инстинктов — потаённой человеческой жизни, о которой раньше он имел лишь приблизительное представление. Всю свою историю он выживал, а не жил. А теперь опыт его нужен только для убийства титанов, а здесь, на лугу, свою враждебность к людям надо забыть, чтоб не остаться одному. Тысячи новых эмоций, состояний, реакций… Всё вокруг другое: вывески, деньги, люди, разговоры… и сам человек иной. Сейчас, смотря на людей в одинаковой форме, он был в силах их отличить. Все они были какие-то другие, цветные, отдельные, будто монолит взорвали и жизнь рассыпалась на островки. Никто здесь не говорил о сделках, тёмных делах, кражах, убийствах.       Для Леви свобода была осязаема: это первый день, когда он выбрался из подземелья и сел в карету, это выбор, есть ему сегодня яблоко или нет. Человек, евший фрукты, свободнее человека, жующего только хлеб и воду. Свобода не умереть, не быть убийцей. Только такой человек как он не сможет без убийств и убийц. Ему нужен хозяин и плеть, чтоб восстать против него.       Здешние солдаты его возраста верили в то, что любовь это синоним свободы. Они любили этот мир, любили жизнь, а потому так рвались за стены. Вольнодумцы. Внутренняя свобода для них — абсолютная ценность. Они не боялись своих даже самых мелких желаний. Свобода для них — норма.       Прозвонил колокол, оповещая об окончании отдыха. Солдаты поднялись с земли и отправились в замок к складам, где за большими замками хранилось всё учтённое УПМ и баллоны с газом. Складами заведовал старый мужичок, которого все звали Соловей. Более того, многие солдаты уважительно окликали его по имени отчеству, что для здешних мест было необычно. Обычно имя отца никогда не стояло вместе с именем ребенка. Поминали родителей больше по виду их деятельности: земледельцев сын, сапожникова дочь. А к заведующему хозяйством обращались всегда почтительно: Соловей Одихмантьевич. Выглядел он как бежавший разбойник: маленький, кособокий, широкоскулый человечек, кривой на один глаз, со сплюснутым носом и не сгибающимся левым коленом. Ходил он тяжело, с одышкой, припадая на правую ногу, и много курил. Насколько Леви мог заметить, табак в корпусе безвозбранно позволялся только ему. Тем не менее, склады он содержал в идеальной чистоте и порядке, благодаря этому оборудование для полётов служило дольше. Леви каждый раз, забирая у него УПМ, примечал его непринужденное обращение с мечами и ловкость старого закалённого бойца.       Проверяя механизм, ремни и баллоны, Леви спешно снарядился и направился в строй, перед которым уже стоял командор Шадис. По всей видимости этот час он потратил на работу с документами, ибо указательный и большой палец у него были в чернилах. Тем не менее, начиналась вторая часть тренировок и Леви снова пришлось слушать специфический юмор:       — Солдаты, построиться! Что главное для разведчика? Главное для разведчика не пролететь мимо земли! К лесу Гигантских деревьев бегом — марш! У леса — новая команда:       — Построились! Разлетелись! — через минуту опять, — Построились! Разлетелись! Кид стал проверять реакцию солдат, способность услышать команду и вовремя среагировать.       — Разлетелись! Помните, ваша жизнь висит на двух стропах! Первый титан, попавшийся вам на глаза — ваш враг. Чем больше первых вам попадётся, тем меньше картошки вам чистить. Всё поняли? Атакуйте!       Солдаты, выкрутив газ в баллонах, бросились вглубь леса. Над ними поднялся командор, сверху подмечая успехи солдат. Леви в этом задании сложности не видел. В стремительности ему отказать было сложно, а в смертоносности тем более. Стали отлетать тканевые шеи титанов одна за одной, а приказа садиться всё не было. Необходимо было находиться в воздухе, рыскать по лесу и кого-то искать. Голос Шадиса с поучениями раздавался то там, то тут. Спустя час, когда клинки отмахнули с десяток шейных отделов, Леви почувствовал, как дрогнул его УПМ. При подаче газа коробку мелко затрясло, тело на тросах повело. Значит, запасы были на исходе. Надо было выбираться из лесу. Больше на тяге тросов, как паук, он стал цепляться за деревья, изредка подключая газ, чтоб не протаранить головой ветку. Стало видно тренировочное поле и, вытянув тело стрелой, ногами вперед он вылетел из сени деревьев.       — Рядовой Леви, приказа приземляться не было! Если кончился газ, то у тебя есть 20 секунд, чтобы научиться летать! — раздался приказ Кида, и Леви пришлось в последнюю секунду развернуть корпус, чтоб выпустить крюки и повиснуть в паре сантиметров от земли. Шадис спустился на землю. Благодаря тому, что Леви завис, глаза их были на одном уровне.       — Сколько убил?       — Всех, кого встретил, — холодно ответил Леви.       — Хорошо, а домой уже не вернешься. Газа нет. Как рассчитывать газ для полёта? Формула!       — Не знаю.       — Наряд вне очереди. Как рассчитывать газ для полёта?       — Не знаю, — так же спокойно ответил он.       — Два наряда вне очереди. Как…       — Командор Шадис, он этому не обучен. Сегодня займусь этим, — раздался голос сверху и с ветки на землю спустился капитан Смит.       — Отлично. Тогда поделите наряды поровну. И капитан Смит, приказа спускаться не было. Ещё наряд, — взмыв в воздух, командор отдал всем приказ. — На землю! Строиться!       Эрвин, застигнутый врасплох наказанием, оглянулся на Леви, невинно улыбаясь, мол, "Видишь, как бывает? Даже я могу быть наказан", и бегом направился из лесу, чтоб встать в строй. Леви последовал за ним. Кид уже ждал, готовый раздавать новые приказы.       — Вы знаете, кто такой разведчик? Разведчик — это три секунды ангел, три минуты орёл, а остальное время — ломовая лошадь. Поэтому УПМ сняли, лопаты взяли и подметаем от замка и до ужина! Вольно!       Так и началась уборка территории. УПМ было снято, смазано, дозаправленно и отдано под роспись завхозу Соловью Одихмантьевичу. Те, кто с утра был награждён нарядом, поднялись на тумбы, разбрелись по сортирам. Никто не смел нарушить приказа командора Шадиса, потому что если сейчас раз не сделать, как он хочет, придется потом сделать сто раз то, что он желает.       Леви взялся за метёлку, достал платок из нагрудного кармана, повязал на лицо, чтоб пылью не дышать. Капитаны разбирали грабли, лейтенанты вёдра. Каждый был при деле вне зависимости от звания. Чистота и порядок замка должны отражать лицо и характер разведчика. Этим Леви был доволен, а потому никогда не филонил. Он теперь здесь часть этого места, а жить в грязи подобно помойной крысе не горел желанием.       До ужина кипела работа, пока звон колокола не напомнил, как может голодать желудок после дня нескончаемой работы. Солдаты шли притихшие, вымотанные. Понятное дело, после тренировок никто не торопился пересиливать себя ради лишней беседы ни о чём. Всем хотелось немного тишины и бездействия.       Но, когда они уселись за стол и взяли ложки в руки, радость от завершенного дня и запаха горячей каши с серым мясом развязала языки многим. Сообщая друг другу подробности своих успехов, солдаты перемигивались с девушками и принимались весело хохотать. Леви ни с кем не говорил, даже сидя за одним столом с шестью солдатами, он казался отстраненным и очень утомленным. Первым окончил есть и, когда командор изволил накушавшись встать из-за стола, то поднялся вслед за ним. Перед тем, как встретиться с капитаном Смитом, он был бы рад принять душ. Снять с себя всё потное и выстирать это. Особенно его беспокоили ноги, что весь день не видели ни света, ни воздуха. Пусть казармы и блюлись в чистоте дневальными и лейтенантами, но каждую ночь, когда две сотни солдат снимали сапоги и разматывали портянки, запах пробивал на слёзы. Леви был уверен — привыкнуть можно ко всему. Он жил среди дерьма, вдыхал его пары, потому что иного воздуха им не предлагалось, но это было сверх его терпения.       Сходя по каменной лестнице, на которой теперь горели все факелы, он мечтал скорее избавиться от жаркой обуви. Стоило только ослабить шнурки, как стал ощущаться запах прелого тела, уставшего ещё до обеда. Портянки надо было замачивать на ночь, но времени на такое роскошество у него не было. Выдали их всего по одной паре зимних и летних, а дальше надо было доставать ещё самостоятельно. Планируя пробыть в корпусе лишь до исполнения плана, Леви не задумывался о дополнительной паре ткани, а теперь приходилось терпеть неудобства.       Выстирав портки и портянки, он переменил форму на рубашку, привезённую с собой из подземного города, и надел ботики на босу ногу. Щипало натертые пятки сильно, но такое можно было потерпеть. На плечи повесил форменную куртку с шевроном, заменяющим ему удостоверение личности. Собрав все вещи и занеся их в казарму, он направился к Смиту.       Желания видеть его снова не было. За день эта холёная рожа его утомила своей безупречностью мысли, слова и дела. Эрвин стал ему казаться человеком непогрешимым в помыслах и действиях. Потому, открыв дверь кабинета и увидев босого капитана Смита, спиртом прижигающего кровавые мозоли на ногах, Леви так и застыл на пороге.       — Проходи, не запускай сквозняк, вечерами здесь ветра гуляют холодные, — весело скомандовал Эрвин, не отрываясь от процедуры. На полу, слева от красных ступней, располагался таз с мыльной водой. От крови и грязи она стала серой. На бортике таза были развешены мокрые, местами прохудившиеся портянки.       — Перед самой вылазкой сапоги поменял, — пояснил Эрвин, прижигая стёсанную кожу у пятки. — А наши сапоги, чтоб год хорошо носить, надо два тяжело разнашивать. Наверное, ты на себе это тоже почувствовал.       Леви не ответил, но Эрвину ответ и не требовался, он прекрасно видел ботики, надетые на босу ногу. Пройдя к столу и сев на уже знакомый стул, Леви презрительно скривил тонкие губы. Стоило бы взять у самого себя все слова назад. Не было в этой сгорбленной фигуре ничего безупречного. Вот он, капитан четвертого атакующего отряда, сидит сейчас перед ним, согнувшись в три погибели с босыми ногами, отставив сапоги в угол, и, не смущаясь ситуации, обрабатывает пятки. Хоть бы постеснялся растопыривать эти большие пальцы с плоскими ногтями, демонстрировать огромные ступни, на которые подошвы не нарежешь с одного куска резины.       Закончив, Эрвин выпрямился, протёр руки платком, смочив его прежде спиртом, и обратился к Леви серьезно:       — Как вы связывались с Ловоффом?       — Фарлан писал ему телеграммы.       — И вас не поймали?       — Ставили подпись Шадиса и печать подрисовывали. Когда командор напрямую общается со своим покровителем, обычно вопросов это не вызывает.       Эрвин довольно хмыкнул. Простота исполнения его порадовала. Придвинув к Леви бумагу и перо, он попросил:       — Пиши, что документы у тебя и, пусть Смита ты не убил, но готов встретиться. Леви недоверчиво взглянул на гусиное перо, белую бумагу.       — Вряд ли он сам придет документы забирать. Ловофф человек осторожный.       — Вот потому, что он осторожен — придёт. Улики преступлений он захочет заполучить и сжечь самостоятельно, но охраны будет достаточно. Потому придется быть осторожными.       Наступило молчание, призывающее Леви к действию. Он снова взглянул на бумагу, взял перо, постучал кончиком о чернильницу и замер над листком. Всегда писал все письма Фарлан. Он был грамотнее, да и почтительней в обращении, но если Леви остался в живых один, значит и писать надо так, как он видит этикет письма.       На бумаге появилось несколько прыгающих слов:

«Дакументы у миня. Гатов встретится.

Леви.»

      Поставив точку, он повернул лист к Эрвину, тот быстро склонился и на секунду замер над ним. Неспешно перевёл взгляд на Леви и тихо спросил:       — А раньше кто письма писал?       — Фарлан.       — Ясно… Ну, думаю, Ловофф не обидится на письмо с ошибками, но вот на экзамене общую грамотность тоже оценят. Где ты учился?       — Нигде.       — Но читать ты умеешь?       — Отдельные слова различаю, — уклончиво ответил Леви. Вывод был неутешительный: малограмотный бандит мог провалить теоретический экзамен и тогда его ждала только тюрьма. Надо было подчистить огрехи его биографии, учитывая сноровку Леви, Эрвин был не готов его отпустить.       — А считать? Считать ты умеешь?       — Умею, — гордо ответил Леви, — кто не умеет считать под землей, тот долго не живёт.       — Хорошо, — выдохнул обнадёженный Эрвин. Отложив письмо, он вытащил ещё один листик, взял перо и обратился к Леви, — садись ближе. Я тебе так ничего не объясню.       Леви настороженно подвинул стул. Эрвин сел ближе, но плечом не коснулся. Уважительно выдержал дистанцию между их телами. Поправил свечи, повернул подсвечник, чтоб меньше теней падало на бумагу, и принялся объяснять:       — Смотри, теоретический экзамен делится на три блока: знание устава — это то, чем нас муштруют ежеутренне на тренировке, решение практических задач: как рассчитать время полёта при определенном количестве газа и весе. И третий, самый сложный — тактический. Как ты видишь решение той или иной боевой задачи. В последнем смотреть будут на несколько факторов. Скорость решения проблемы, количество жертв, вероятность успеха. Нельзя будет написать «я взял меч и вырезал их всех». Тебе не поверят.       — Но так это и будет.       — Придётся подробно объяснить, почему ты решил, что у тебя достаточно сил на такой подвиг, а лучше вписать в свой план пару товарищей.       — Дерьмо, — цыкнул Леви.       — И тем не менее, — не обратил должного внимания на ругательство Эрвин, — это придётся знать. Но сначала твоя грамотность. Будет неприятно, если ты завалишь экзамен потому что не смог ничего прочесть. Понимаешь о чем я? Леви вновь поджал тонкие губы. Из-за их тесного контакта Эрвин мог разглядеть маленькие шрамики вокруг них, будто кто специально цеплял его рот кончиком ножа. Находясь с ним какое-то время в контакте, Эрвин стал примерно различать, что значила его скудная мимика при разных ситуациях.       Оставшихся полутора месяца было критично мало, чтоб закрыть все пробелы в знаниях Леви, но попытаться залатать главное стоило. Леви смотрел на лист, как на врага, всё тело его было напряжено, будто если Эрвин напишет хоть строчку, которую тот не поймёт, то Леви тут же приложит все силы, чтоб сбежать. Какое же было у него нравственное горе, что даже неодушевлённые предметы заставляли его так настораживаться? Сознавал ли его сам Леви? Этот грубый, безжалостный человек отдавал ли себе ясно отчёт в последовательности своих поступков, которые он совершал, шаг за шагом опускаясь до мрачного воззрения, составляющего уже несколько лет внешний горизонт его ума? Сознавал ли он всё, что произошло в нём, и всё, что происходило? Всё же Леви был слишком невежественен даже после всех своих несчастий, для того, чтобы в нём многое не было смутно. Эрвин видел, как минутами он не мог отдавать себе отчета в том, что испытывал. Особенно сильное замешательство читалось на его лице вчера после пережитой смерти друзей и принятия новой социальной роли, накладывающей на него те обязательства, к которым он готов не был. Леви был погружен во мрак; он страдал во мраке; ненавидел во мраке, можно было сказать, что он ненавидел всё ощупью и жил в этой тьме, как слепой или мечтатель. Только моментами внезапно из недр его души или извне налетал на него вихрь злобы, припадок страдания, бледная и мимолетная молния вспыхивала в его душе и освещала страшным светом всё вокруг него: впереди и позади он видел безобразные тёмные перспективы судьбы и калечил всех вокруг себя. Он был пресыщен страданиями того порядка, где преобладает ожесточение. Этому отупению свойственно то, что оно мало-помалу, посредством безобразного преображения, превращает человека в дикого зверя, а иногда в зверя лютого.       — Если первый блок с теорией устава ты успеешь заучить на тренировках с командором, то давай посмотрим задачи.       Вдруг отступил от грамматики Эрвин, и стал рисовать на листке что дано.       — Представь, что ты находишься в лесу гигантских деревьев, за тобой гонятся титаны и всё, что ты можешь — убегать. Надо рассчитать газ так, чтоб тебе хватило на побег до твоей лошади. Для этого надо знать объем баллона и сколько газа у тебя есть. Объем баллона всегда стандартный, помещается в него десять литров сжатого газа. Но эти литры нельзя просто так написать на бумаге, потому что в официальных документах их измеряют в кубических метрах.       — Зачем?       Эрвин замялся. Когда он учил расчетную формулу в кадетстве, он не задавался вопросом «зачем одну меру измерения переводить в другую?»       — Понимаешь…так положено. Да и в кубических метрах потом проще считать. Поэтому литраж надо перевести в сжатый куб. Для этого тебе нужна формула. Вот эта: V0= 1,03*V1*R*(p + 1,04) м3       Леви посмотрел сначала на формулу, потом на Эрвина таким взглядом, словно ещё выбирал кому сказать насколько это тупая затея учить его этой дряни. Он алфавита-то не знал толком, а тут какие-то буквы помноженные на цифры.       — Я знаю цифры, но множить я не умею.       Эрвин был растерян, но виду постарался не подать, поскреб подбородок остриженными ногтями и уже хрипло стал объяснять:       — Понимаешь ли, тебе не надо умножать буквы и цифры. За буквами прячутся вполне конкретные значения. Их надо подставить. Я дам тебе их и всё.       — Тогда почему бы сразу не дать цифры и не засирать мне голову буквами?       — Ты должен понимать, что подставляешь объем газа в «V1», а не общее значение в полтора кубических метра. Понимаешь?       — Нет. — честно ответил Леви.       — Давай мы сойдемся на том, что так надо, хорошо?       Леви кивнул, решив приберечь вопросы о вечном на потом.       — Как я уже сказал, у тебя есть формула для расчета объема газа в баллоне в метрах. Символом «V» или просто галочкой обозначается объем. Тот, что с нулём — тебе надо найти, тот, что с единичкой тебе будет дан в условии.       — Дали бы сразу в условии объем баллона и задачи не было б.       — Так нельзя, если тебе на все вопросы будут давать ответы, то ты перестанешь их задавать… Так вот, объем нужного тебе газа расчитывается в полутрах метров кубических. Большая буква «R» — это коэффицент при котором газ будет двадцать градусов. Он может меняться в зависимости от температуры. При двадцати градусах тепла он равен единице и последнее, в скобках, это объем. Он тоже полтора, а прибавляется к нему среднее абсолютное давление.       — На сколько меня хотели в тюрьму посадить? — вдруг спросил Леви.       — Пожизненно.       — Не так плохо звучит.       — В общем, один баллон будет вмещать в себя три кубических метра.       — Я могу просто запомнить это?       — Нет, если тебе дадут температуру меньшую, нежели стандартные двадцать, то объем может увеличиться до четырёх. А у тебя баллона два. Значит в сумме…       — Восемь, — сразу ответил Леви, чтоб не разыгрывать школу.       — Хорошо, а теперь к той формуле, о которой тебя сегодня спрашивал командор Шадис…       Эрвин снова принялся царапать что-то на бумаге и вскоре Леви прочел неясные ему: Fа = ϱв ∙ g ∙ V       — Здесь и вовсе цифр нет. Я что «множить» должен? Буквы?       — Я дам тебе цифры, но тебе сначала надо запомнить буквы.       Стул под Леви скрипнул, он поднялся и молча направился к двери. Его терпение лопнуло.       — Уйдёшь, чтоб похоронить мечты своих друзей? — строго окликнул его Эрвин. — Ты ведь вчера поклялся следовать за мной, разве не так? Теперь бежишь струсив перед какими-то задачами.       Леви резко обернулся, молнию метнул глазами:       — Я не трус.       — Тогда сядь на место.       Стальной тон Эрвина заставил Леви повиноваться. Сесть на стул и молча уставиться в бумагу, а Эрвин снова стал объяснять то, что знал сам. Формулу расчета подъемной силы человека рассказывать сегодня он не стал, слишком много в ней было переменных. Леви бы понять, как работает подъемная сила, а уж потом прибавлять к ней вес и особенности человеческого движения. После своей вспышки он сидел притихший, мрачнее тучи, и сверлил глазами листок с непонятными ему формулами. Прозанимались они допоздна, но Леви больше не задал Эрвину ни одного вопроса. На вопросы Эрвина тоже не ответил. Сидел и смотрел злым взглядом на лист. Эрвин, готовый признать своё поражение, отложил перо, потёр устало переносицу и сообщил Леви.       — Завтра в это же время я жду тебя в своём кабинете. У нас полтора месяца, чтоб научить тебя решать задачи с пятью переменными, две из которых неизвестны. Свободен.       Леви поднялся, вернул на место стул и направился прочь из кабинета.       — Леви, завтра идешь со мной в наряд конюшни чистить. Приказ командора Шадиса, — в спину известил его Эрвин. Когда дверь за Леви закрылась, он покачал головой. Не готовый столкнуться с такими трудностями, взглянул на лист, исписанный формулами и схематичными рисунками с двух сторон, тяжело вздохнул и отложил его в сторону.       Следовало чем-то приободрить себя, воспрянуть от уныния и тоски — говорят, это делается усилием воли. Оторвавшись от стула, он подошел к стеллажам документов, покрутил шеей, напрягая мускулы лица в мрачном прищуре.       — Как же ты так легко обучал меня, отец? Что я должен ему сказать, чтоб он понял то, что раньше мог только видеть, но никогда не называть?       Эрвин криво усмехнулся. Бесплотная затея — строить из себя учителя. Когда-то он мечтал пойти по стопам своего отца, но после того рокового утра совесть не позволила, а теперь он ясно видит, что совсем ничего не понимает в преподавании. Но и оставить всё как есть не может. Он не из тех людей, что могут принять всё, как есть, прикинуться бесформенной массой и пропутешествовать мимо жизни, предав этим не только себя, но и товарища.       Медленно проведя мизинцем по надбровьям, он достал из шкафа папку с пустыми листами и принялся сам себе задавать типичные экзаменационные задачи и объяснять с разных сторон, то опредмечивая газ, то снова символизируя его буквами. Надо было найти тот метод, который понял бы даже ребенок. Эрвин не знал, насколько должна быть тяжела жизнь, чтоб вместо естественных наук освоить науку красть и убивать. Тем не менее, от идеи затащить Леви в ряды солдат отказываться он был не намерен. Разведкорпусу требовались новые крылья, которые были бы в силах набрать новую, не виденную ранее высоту.