Наши лопатки таят девственные крылья

      Эрвин Смит был первым стратегом в разведкорпусе, и это отражалось во всём. Все его планы, речи были приспособлены для людей. Сосредоточить мысли каждого на нужной цели — вот ключ его побед. Он смотрел на жизнь, как на стратегию неприятеля, и силился пробить в ней брешь. Если видел слабое место, то осыпал его залпами, завязывал и заканчивал сражения бодрым словом. Гений его во многом был заключен в планировании. Переломить судьбу, стереть в прах веру, смять чужие планы, сокрушить и рассеять массы — для него всё заключалось в этом: разить, разить беспрерывно, и он вверял это дело слову. Со стороны этот грозный метод, казался шутовством, но дышащий молодостью и силой Эрвин Смит продолжал от года к году обрастать бронёй словесной и идеологической, притягивая к себе таких же идеалистов, как и он сам.       Его победы были на первый взгляд незначительны: заиметь сносные отношения с ветеранами разведки, выжить в рядах солдат в первый год службы, получить уважение от старших, дослужиться до капитана, противопоставить свою правду командору, не согнуться под напором власти и постепенно, шаг за шагом внедрять в разведку своё видение ведения боя. Он шёл небольшими шагами, но упорно и только вперед, потому место капитана держал вот уже пять лет, никем не превзойдённый и ещё живой. Внедрял для своего отряда новые техники ведения боя, сокращал потери, общался с каждым солдатом разведкорпуса, кто на его взгляд представлял ценность умом или умениями. Но теперь, идя по коврам в тронный зал, где король согласился принять его и Дариуса Закклая, Эрвин медленно откручивал все свои поступки, начиная с сегодняшнего дня, в поиске ошибки, что позволила проблемам как снежному кому навалиться на него, угрожая переломить хребет. Он не питал иллюзий, что король примет его сторону и даст добро на постройку Исследовательского корпуса. Это была смелая идея, которую стоило реализовать только в ближайшее десятилетие, но никак не сейчас. Что ж, стоило признать, что у всех юных материалистов, которых можно назвать исполинами действия, наступает пора близорукости гения. Победы, особенно частые и значительные, ослепляют. Эрвин верил, что даже в отсутствии хороших карт на руках, он сможет доказать, что исследовательский корпус не безумная идея, а хороший вклад в будущее, убедит короля, что это проект на долгие годы, и тем самым получит на него согласие. А потом одному ему будет известно, сколько пролежит чертёж корпуса в шкафу. Однако поступок Закклая и его активные попытки попасть на аудиенцию именно сегодня сбивали Эрвина с толку. Не потерял ли он за столько выигранных битв способность предугадывать ловушку, различать скользкий край пропасти? Эрвин, когда-то научившийся видеть все лазейки в убийственных приказах командора, теперь в каком-то зловещем ослеплении летел в бездну. Не овладело ли им в неполные двадцать пять лет какое-то непостижимое безумие?       — Безумие, — одними губами прошептал он сам себе, когда дверь в тронный зал отворилась. Их уже ждали.       Солдат, открывший двери, приложил кулак к сердцу и, насколько была допустима вежливость в армейском этике, рапортовал:       — Можете войти. Вас ждут.       Закклай шагнул первым, за ним, старательно не отставая ни на шаг, вошёл в зал Эрвин. Под высокими сводами всё казалось маленьким и ничтожным. И портреты, и фрески, и сам человек, который, взглянув на колонны, поддерживавшие своды зала, инстинктивно съёживался, ничтожился и боялся кары короля, восседавшего на троне перед просящим, будто именно он в силах обрушить потолок на провинившуюся голову.       Недостаточно хорошо зная королевский протокол, Эрвин держался несколько за Закклаем, чтоб иметь шанс своевременно повторить такие важные ритуальные движения. Никогда не имевший дел напрямую с королём, Эрвин знал этикет на уровне балов, на которые его часто брал с собой командор Шадис. Король на такие рауты являлся только под конец, и без поклона никто не смел поднять на него взгляда. По примеру балов, опустив глаза вниз, он по-солдатски отдал честь у самых дверей, сделал ещё десяток шагов, оказавшись на середине зала, и, вслед за Закклаем, опустился на одно колено перед Его Величеством, приложив правый кулак к груди. Только теперь он был вправе поднять глаза на своего короля.       На величественном троне, обитом красным бархатом, с позолоченными подлокотниками сидел сухонький старик. Сам король, ещё совсем бодрый, принадлежал к числу людей, возбуждающих любопытство только тем, что они слишком долго живут на свете. Никто не мог точно сказать, сколько лет королю. Все толки доходили до одного: ему решительно от пятидесяти до могилы. Это был своеобразный старик, он держался прямо, говорил громко, видел хорошо, много пил и ел, крепко спал, похрапывая всласть. У него сохранились все тридцать два зуба. Он брал лорнетку только когда читал. Он был очень влюбчив, но говорил, что несколько лет назад совершенно и решительно отказался от женщин. «Я уже не могу нравиться, — говорил он, — я слишком беден». Но он никогда не заменял последней фразы словами: «Я слишком стар». Напротив, он не раз прибавлял: «Вот если бы я был богаче короля, то… хе-хе-хе!..»       На сколько Эрвин мог судить, король не принадлежал к числу тех хилых стариков, которые умирают всю жизнь. И это была не живучесть надтреснутого горшка — нет, этот крепкий старик всегда отличался прекрасным здоровьем. Он был человеком легкомысленным, живым, вспыльчивым. Из-за всякого вздора он поднимал бурю и, чаще всего, вопреки здравому смыслу. Если ему противоречили, он замахивался посохом, который по протоколу обязан был носить с собой на все светские рауты; он бил своих людей, прочих же отправлял на казнь. За лёгкость его характера головами платили все: и дворня, и советники.       — Ваше Величество, — обратился к королю Закклай, не вставая с колена, — я, как вы могли заметить, прибыл к вам не один. Вчера капитан четвертого атакующего отряда Разведывательного корпуса Эрвин Смит пришёл ко мне с идеей, которую, я бы хотел, чтоб услышали и вы.       — Смит? — вместо короля подал голос один из советников, стоявших подле трона, — Это случаем не сын врага народа?       — Так точно, — отозвался Эрвин, — я сын своего отца, но во мне нет его мятежного духу. Сердцем я пошёл в мать.       Эрвин был очень бледен. Он едва двигал глазами, чтоб осмотреться, как человек, понявший, куда попал, и медленно, едва заметно поворачивал голову, внимательно глядя на все окружавшие его лица, но незаметно было, что он испытывал страх. Скорее то было потрясение, что его отца не просто помнят, но поминают грубыми словами, которых тот не заслуживал.       — Встаньте, — донесся подсипший, будто ещё сонный, голос короля, и Эрвин одновременно с Дариусом поднялся с колена. — Я вас слушаю.       На секунду повисла тишина, и Эрвин решился вступить первый, не прикрываясь авторитетом Закклая.       — Ваше Величество, — также спокойно обратился он к королю, — я бы хотел просить вас выслушать меня от начала и до конца, ибо наш покой в большой опасности… — он специально дал этому предостережению повиснуть в воздухе прежде чем продолжил. — Вот уже сотню лет наши стены оберегают покой мирного населения, но мы до сих пор не знаем, как долго они продержатся.       — Вздор! Эти стены нерушимы и неприкосновенны! — перебил один из советников, перетягивая внимание на себя, — Это грязный поклёп!       — Прошу вас, — лёгкая краска разлилась по лбу Эрвина, но он отвечал как всегда спокойно, не возвышая голоса, в котором не слышалось дрожи, — дайте мне закончить эту мысль.       Пусть сказано это было просто, но советник словно что-то уловил промеж интонаций и ненадолго притих, а Эрвин продолжил:       — У меня нет сомнений в том, что стены могут выстоять ещё не одну сотню лет, однако стены это щит. Разведкорпус должен был стать копьем для Его Величества, чтоб человечество могло не просто терпеть нападки титанов, но и достойно обороняться. Однако, если вы посмотрите отчёты с вылазок, мы продолжаем терпеть внушительные потери в битвах.       — Потому вас и надо распустить дармоедов, — вступился снова один из советников, но кто это был, Эрвин не знал. Он не видел пред собой никого, кроме короля. Очевидно, что такое отношение этикет не нарушало, но всё ж советников не могло не разозлить хладное обращение к их персонам. Тогда один, тот, что больше всех реагировал на бравую речь, сделал шаг в сторону Эрвина. Лицо его попало в прямой свет от свечей, в глаза бросились угловатые свирепые челюсти. Это был очень высокий, крепкий мужчина с плоским носом, тонкими губами и узкими бровями, сведенными к переносице.       Советник подался вперёд, насколько допускал этикет, но Эрвин не отступил ни на шаг и, стоя в напряженной позе готового укусить дикого зверя, продолжил:       — Титаны слишком долго убивали наших людей, держали в страхе всё человечество. Если мы не изучим их слабости, не поймём их природу и численность — следующая их атака может быть фатальной. Знание — наша первая линия обороны.       — Это угроза!       — Я предлагаю, — перешиб Эрвин своим голосом голос советника, — построить Исследовательский корпус. Это позволит нам посмотреть на титана не только издалека, но и вблизи, выявить уязвимости. Возможно не только шея окажется их слабым местом. А также способ их размножения. Как вы можете знать, титаны не имеют никакой видимой репродуктивной системы…       — На такие-то глупости тратить королевскую казну, Ваше Величество, он сын врага народа, реализация центра высушит наши активы!..       — Сейчас мы теряем золото на выплаты семьям погибших героев, но при исследовательском центре на основе исследования титанов мы сможем разработать новое оружие, которое будет эффективнее имеющегося. Мы сможем сократить потери личного состава. Вложения в исследования окупятся.       — Какие гарантии, что эти деньги не будут потрачены впустую? — продолжал неистовствовать советник.       — Ваше Величество, — обращался только к королю Эрвин, — мы долго прятались за стенами, долго боялись, но под вашим руководством мы сделаем шаг вперёд: дадим жизнь науке. Ваш народ воспоёт вашу мудрость. Все поэты обернут своё внимание на вашу решимость и дальновидность. Сейчас народ, объятый страхом, может только плодить слухи и сеять панику, мы же, исследовав титанов, дадим в газеты подробный отчёт об их функционировании. Незнание питает страх, мы же его уничтожим на корню. Разрешите мне собрать команду из ветеранов-разведчиков, передовых идеалистов-ученых и стратегов и через полгода, когда корпус будет достроен, мы предоставим вам первые результаты и план по уничтожению угрозы.       Закончив свою тираду, Эрвин бесшумно выдохнул, ноздри его дрогнули. Он использовал все рычаги, которые смог найти, и теперь ему оставалось только ждать. Его спонтанная идея висела на волоске, а вместе с ней и вся его жизнь, тем не менее, кто не жертвует ничем, не получит и результата.       Король холодно смотрел на него, словно испытывал этой давящей тишиной, ждал, пойдёт ли тот на попятную, смягчит ли предложенное, но Эрвин стоял и ждал. Очевидно, обладая душой не доступной страху, он и не знал, что такое паника. Он был одним из тех людей, которые не теряют силы духа даже в самом отчаянном положении. Как бы ни был ужасен кризис, как ни близка катастрофа, в его взгляде не было заметно агонии утопающего, открывающего под водой полные ужаса глаза.       — Допустим… — король оглянулся на советников. Один склонился к одному, чтоб тот напомнил ему имя «просителя», — допустим, капитан Смит, но почему передо мной вы, а не командор Шадис.       Эрвин опасался этого вопроса, но за длинную нервную ночь успел продумать ответ:       — Ваше Величество, командор Шадис желал бы к вам приехать, но из-за приближающегося сезона набора кадетов — не смог. Его визит к вам потребовал бы недельной подготовки. Я прибыл немедленно, когда он сказал, что идею стоит с вами обговорить до набора людей. Уверяю вас, он полностью осведомлён о моём визите. Но, думаю, будет лучше, если вы услышите голос не только командующего, но и простого солдата. В нашем деле важны не только статусы, но и характер.       — Хорошо, — вдруг кивнул король, — но советник прав, я не могу выделить всю сумму на строительство исследовательского корпуса. Скоро начнется зима, урожай требует сбора и жатвы, а на это уйдет много сил и денег. Я не могу поставить жизни солдат превыше жизни крестьян.       Король лукавил и Эрвин это знал. Жизни солдат военной полиции постоянно ставились выше крестьян, а жизни дворян выше жизней командоров. Учитывая логику феодального строения государства, разведчики, по мнению короля, стояли даже ниже крестьян. Стиснув зубы Эрвин набрал больше воздуха в грудь, чтоб продолжить держать удар, однако его прервал уже знакомый голос:       — Я поддержу его инициативу, мой король.       Эрвин бросил взгляд в сторону советников короля и наконец приметил белого как мел Ловоффа. Руки его дрожали, но от слов он не отступился. Видно, переговоры достигли цели, и Ловофф даже против воли не мог пойти наперерез разведке.       — Николас, вы ведь и раньше занимались финансами разведкорпуса, — вступил в диалог Дариус.       — Да, — глухо ответил он, не ожидавший, что Дариус спросит вот так в лоб, — я отвечаю за финансы разведкорпуса и думаю смогу правильно направить вырученные деньги. Также я не отрицаю того, что и сам могу проинвестировать задумку.       — И всё же этого мало, — заметил король.       — Тогда почему бы не устроить бал меценатов? — спросил вежливо Дариус.       — Он был запланирован на осень, — вмешался советник, — мы не можем сдвигать планы ради прихоти разведчиков.       — И всё же месяц небольшой срок, — задумчиво ответил король, прикрыв рот рукавом рубахи, чтоб спрятать зевок, — думаю, мы сможем подвинуть бал меценатов с сентября на август. Двух недель на приготовление оставшегося хватит?       Все шесть советников разом пришли в движение, стали перешептываться. Эрвин, не ожидавший, что всё может пройти так гладко благодаря перепуганному Ловоффу и праздному Дариусу, позволил допустить до себя мысль, что этот кошмар может закончиться победой разведкорпуса. Придется, конечно, вынести много жестокости со стороны Шадиса, но это малая цена для расчета с удачей.       — Ваше Величество, это крайне сжатые сроки, мы едва ли сможем успеть…       — Значит вам придется успеть. — прервал его король и обернулся к Дариусу Закклаю, — Вы только за этим требовали такой срочной встречи?       — Ваше Величество, я бы хотел продолжить разговор с вами с глазу на глаз.       Закклай, вероятно, имел право более просто общаться с королем. Он обернулся на солдат, кивком головы прося их удалиться. Те быстро поняли, что от них требуется, и, поклонившись, поспешили к двери, оставив свои наблюдательные посты. С поклоном вышел и Эрвин, который явно был лишним при дальнейших переговорах.       Ничего в нем не напоминало о тяжелом диалоге с королем, кроме бешено горящих глаз и взмокшего лба, к которому прилипла упавшая чёлка.       Если бы он знал, что злоключения его только начинались, он бы не спешил так опрометчиво в красную залу.       Приказ, отданный Леви касаемо его длинного языка, никак не обезопасил их от его решительного характера. Стоило капитану военной полиции задержать их, предложив от имени короля ночлег, как Эрвин напрягся. Никогда благость короля не была от чистого сердца, а Майк, вступивший в перепалку с Леви, лишь подтвердил его опасения. Проблемы надо было решать быстро. Заперевшись в комнате с Леви и Майком, Эрвин быстро срастил произошедшее и только головой покачал. Нужно было решать, что делать дальше. Замести улики — затереть пятно на пиджаке дело плевое, но что если это не всё?       — Тебя кто-нибудь видел? Только честно! — требовательно спросил Эрвин.       — Нет, — отмахнулся Леви, — я бы знал это.       — Откуда? — скептично спросил Майк, сложив руки на груди.       — Откуда надо. Сказал, что никто не следил, значит никто!       Эрвин нервно выдохнул, прошёл в угол тёмной комнаты, в котором приметил тахту. Тяжело опустившись на неё, он крепко задумался.       — Бежим? — спросил Майк, привыкший к делу подходить обстоятельно.       Эрвин помотал головой:       — Рискованно. Дадим дёру, и тогда всё станет понятно. Нет уж, надо вести себя как ни в чем не бывало.       Эрвин поднял взгляд на Леви. На языке вертелся вопрос, почему тот не мог всего день посидеть на одном месте? Зачем было создавать лишние проблемы? Но Леви все эти вопросы по глазам прочел.       Решивший что-то для себя, Леви развернулся и пошёл было к выходу, как строгий голос Эрвина пресёк его:       — Что ты собрался делать?       — А что ты прикажешь? — ядовито ответил он вопросом на вопрос.       — Не усугубляй наше положение, — с вызовом ответил Майк вместо Эрвина, — любое твое действие сейчас может сказаться негативно на нас. Не думаю, что мы заслужили болтаться на виселице с тобой.       — Ничего я не сделаю.       — Не сделаешь, — согласился Эрвин, — потому что останешься с Майком в соседней комнате, а он проследит, чтоб ты не натворил ещё чего.       — Ко мне не нужно приставлять великана для контроля. Я и так всё понял.       — Нет, — покачал головой Эрвин, — Я же вижу, что ты для себя всё уже решил. И ты по-своему прав, — Леви остановился у дверей, не смея сделать шаг ни вперед, ни назад, пораженный тем, как легко его смогли прочесть. Эрвин продолжил:       — Если считаешь, что так нужно — действуй. В тебе скрывается чудовище, Леви, я это вижу. Я не про твоё происхождение. Я вижу, как ни пытайся тебя сдержать, в какую грязь тебя ни брось, подчинить тебя невозможно. Ты прав, нам не понять тебя. У меня один жизненный опыт: я не испытывал голода, нищеты и унижений по факту рождения, но я неплохо знаком с королевским двором и знаю, что здесь человека уничтожают от скуки. Если ты думаешь, что понял этот двор лучше меня — действуй. Правильного решения я не знаю. Решишь ли ты сам разобраться с проблемой или последуешь моему совету — результат предсказать сложно. Выбери то, с чем тебе будет жить легче.       Леви нервно поджал губы и остался стоять на месте, впервые колеблясь и не смея выбрать. Майк с готовностью выступил вперёд, желая силой склонить Леви остаться, но Эрвин жестом не позволил. Глупо замерев на месте, Майк с секунду собирался с духом, прежде чем спросить:       — Эрвин, с птицами дело-то понятное. Ты мне лучше скажи, что там с корпусом?       — Нам дали добро на постройку.       — Как?       Рассеяно пожав плечами, Эрвин улыбнулся одной из тех своих невинных и немного глуповатых улыбок, которая могла только очаровывать.       — Какой план теперь? — спросил Майк.       Эрвин взглянул сквозь застекленный балкон на внутренний дворик с пустой клетью.       — Проведем здесь ночь. Всё-таки день был долгим. Хорошо бы, чтоб про нас не забыли и принесли ужин, а завтра видно будет. Если подозрения падут на нас, то начнутся разбирательства. Как бы там ни было, лучше держаться вместе. От подозрений это нас не спасёт, но постоять друг за друга будет проще.       Майк кивнул и направился к двери. Леви призраком пошёл за ним. Он не удостоил Эрвина взглядом, что тот расценил как крайнюю форму стыда и сожаления. Всё же, Леви редко отводил взгляд от неприятностей. Теперь же он если не бежал, то вид имел человека, отступившего от назначенной цели и этим опозоренного.       Леви спешил покинуть комнату, не в силах оставаться один на один с людьми, которым чуть не навредил своей неосторожностью. Объяснить причину своего поступка рационально он не мог. Теперь, после совершенного, ему казалось, что сглупил он небывало. Хваленой выдержкой убийцы тут и не пахло, а вот горячность сопляка проявилась во всей красе. Как он вообще докатился до того, что сердце стало управлять головой? Если править ситуацию было уже поздно, то стоило хотя бы проследить за развитием событий.       Войдя вслед за Майком в отведенную им комнату, Леви во тьме приметил такую же балконную дверь. Пока Майк зажигал свечи одну за другой, освещая комнату, Леви отошел к похожей тахте, что была в комнате Эрвина. Выбирать не приходилось. Оставалось, подчинившись приказу, сидеть и ждать чего-то.       Майк, сделав круг по комнате, пробормотал что-то невнятное и вышел, оставив Леви в давящем одиночестве. Сумерки, разогнанные свечами, скреблись из тени шкафов, кровати, выглядывали из-за штор. Леви сел на тахту и погрузился вглубь своего разума, где неистово возрождалась такая странная вещь, как память. Вспоминалось глупое. То, что приносило тоску и печаль, которые засели в глубинах души. Лица товарищей, ворот платья матери, железная решётка кровати, ветшалая ткань ширмы. Леви чувствовал ворочание внутри, будто под сердцем червь завёлся. Душа в нем оживала неприятно, болезненно. Ей отчего-то стали чужды одиночество и безмолвие, ранее являвшиеся неразлучными спутниками жизни. Появились ощущения, необъятные разумом и сознанием, в котором лишь пустота.       Рассмотрев положение, в которое он загнал сам себя, Леви нашел его чудовищным до такой степени, что в задумчивости, повинуясь какому-то почти необъяснимому движению тревоги, он встал с тахты и запер входную дверь на задвижку. Он боялся, как бы сюда не вошло ещё что-нибудь. Он забаррикадировался против возможного.       Минуту спустя он задул все свечи, что зажёг Майк. Они стесняли его. Ему казалось, что его могут увидеть. Солдаты? Старик, подрезавший крылья птицам? Хоть кто-то? Увы, то, что он хотел выгнать за дверь, подступило к нему и смотрело в глаза не мигая. То была его совесть. В первую минуту он смог обмануться чувством безопасности и одиночества; дверь, запертая на задвижку, давала иллюзию недоступности; потушенные свечи набрасывали на него тёмный плащ ночи. В конец овладев собою, он прошёл до балконной двери, оперся локтями на тонкое стекло, положил голову на руки и стал размышлять в потёмках.       «Дерьмо. Что за херня творится? Надо было выпускать этих гребаных птиц? Неужели я мог потерять бдительность настолько, что не заметил, как кто-то следил за мной? Возможно ли всё это? Подставить живых ради памяти мёртвых.»       Страшная буря клокотала в нём. Его мозг утратил способность удерживать мысли; они мелькали, как волны, и он сжимал лоб обеими руками, стараясь остановить их. Из всей этой сумятицы, взбудоражившей его волю и рассудок, из которой он тщетно старался вынести что-нибудь определенное, какое-нибудь решение, — ясно выделялось только одно забытое чувство — беспомощности. Голова его пылала. Он дёрнул ручку балкона и распахнул его настежь. Вышел на свежий воздух, чтоб сбросить удушающее чувство. На небе не было ни одной звезды; он оперся о мраморные перила, вперив взгляд в тёмный внутренний дворик. Так прошёл первый час.       Леви бы ещё долго стоял в тишине, вглядываясь в тёмные пятна, но его мрачный покой нарушило шуршание в кустах, лязг металла и ругательства. В слабом свете, исходившем из окон замка, Леви увидел приближающиеся к клетке силуэты. По курткам он быстро опознал двух человек из военной полиции. Тумаками и пинками они вели кого-то, храня молчаливую суровость. Леви прильнул к перилам, чтоб скрыться в их тени, и продолжил следить за разворачивающейся на глазах трагедией.       Солдаты вытолкали человека к клетке, поставили на колени перед ней, капюшон спал с его лица. Глаза Леви сам устремились на человека, как будто заранее угадали, какое лицо он увидит. Это был тот старик, что рассказывал ему про подрезание крыльев. Губы его были разбиты в кровь, он кряхтел, бормотал что-то в попытке объясниться. Вопросы от солдат военной полиции слышались чётко:       — Ты клетку отпер? Говори, собачье ухо!       — Милостивые государи, не я! Я спал! Как бы я мог лишить Его Величества невинной радости? –заходился старик в молениях.       — Правду говори! — посыпался град ударов и оскорблений. Леви понимал, что они не правды ждут, а когда старик сдастся и оклеветает себя. Видно, разбираться с этой историей не хотелось никому, но виновного найти было необходимо. А кто походит на виноватого больше, чем безвинный? Леви смотрел на старика, притаившись, и словно видел самого себя состарившимся; конечно, лицо было не совсем такое, как у него, но общий вид и действия те же самые: таже всклоченность, те же дикие беспокойные глаза, — было в этом старике что-то загнанное, преступное, что было и в нём самом, когда Эрвин впервые поставил его на колени, полного ненависти, озлобления, скрывавшего в своей душе страшное скопище дурных помыслов, которые он двадцать лет собирал под землей.       Фемида снова не заметила, как скривились весы и невиновный сдался под градом нападок обвинителей.       — Выпустил, — прохрипел старик, потерявший всякие силы сопротивляться. — Я выпустил. Но случайно, просто затворил клетку плохо! Без умысла дурного! Я каюсь!       И стал извиваться на земле, как червь.       — Нет, ты нарочно их выпустил! — продолжал неистовствовать солдат, — решил опорочить честь Его Величества! Смуту создать! Ты не птиц выпустил, ты за свободу от стен выступил! За смерть народа Парадиза выступил!       Пришлось старику согласиться и с этим. Измождённый видно не первым часом издевательств, он готов был свидетельствовать против себя в любом обвинении, лишь бы эти крепкие руки перестали его бить.       Удовлетворённые признаниями, солдаты легко подхватили старика под руки и потащили в замок. Безвольные ноги его скреблись по земле, оставляя следы на мягкой почве.       «Дерьмо, — подумал Леви, — неужели, если тайна вскроется, то я стану таким?»       Вдруг позади скрипнула дверь, Леви обернулся. Только сейчас он обратил внимание на то, что балкон был сообщен с комнатой Эрвина. Тот, привалившись к дверному косяку, тоже наблюдал ту мучительную сцену и только теперь выдал своё присутствие.       Леви мрачно смотрел на Эрвина, не произнося ни слова, но то, что он хотел узнать, и так витало в воздухе.       — Повезёт, если ему вместо головы отрубят руку за совершенное преступление.       — Но это был не он, — глухо протестовал Леви, чувствуя, как закручиваются в узел кишки.       — Если не он, то кто? — строго спросил Эрвин, и Леви одними губами произнёс:       — Я.       — Тогда почему в руках правосудия он, а не ты?       Леви был сбит с толку вопросом и требовательной интонацией Эрвина. Что от него теперь требовалось? Поступить по совести и сознаться, или же молчать до последнего. А где теперь это последнее, до которого он обязан молчать? Если думать головой, то вернее будет промолчать и позволить старикашке получить то, что он заслужил, долгое время издеваясь над птицами. Но этого ли ждал от него Эрвин? Леви снова взглянул в эти светлые, как влажные лепестки василька, глаза. Стоит ли сознаваться в содеянном? Что будет тогда?       Леви был жертвой какой-то галлюцинации и глядел на неё широко открытыми глазами. Он не понимал, винил ли его Эрвин в содеянном, или подталкивал довести дело до конца. Перед ним предстали две роковые дороги; они были тут, осязаемые, существующие; то было уже не наваждение. На одной он видел солдат разведки, еду на столе, лес гигантских деревьев под ногами, а на другой — настоящих солдат полиции, настоящих судей, настоящую толпу — людей во плоти, и гильотину. Свершилось! — он видел, как перед ним оживали с ужасной реальностью чудовищные образы его избегнутой казни.       Бездна разверзлась и зияла перед ним. Виной тому были эти глаза, влажные лепестки василька, смотревшие на него так требовательно, как глядит привратник у райских ворот.       Мало-помалу, однако, наваждение стало спадать, мысли стали принимать смутные очертания, замедляя ход. Леви, наконец, осознал, что, как бы ни было исключительно и ужасно это положение, он тем не менее был полным его господином. До тех пор пока у Леви были руки и ноги, он мог защищаться. Он уже сражался против военной полиции и бо́льших глупцов не видел на этом свете. Но от этого сознания чувство оцепенения ещё усилилось. Он-то, если его обвинят, сможет что-то противопоставить королю, но что будет с Майком и Эрвином. Вопрос всей ситуации был не в том, что он попал в просак, а в том, что из-за него могли пострадать невинные люди. Независимо от благородной цели его поступка, сейчас всё, что сделалось после, обернулось сточной ямой, в которую он снова себя хоронил. Леви все более и более отдавал себе отчёт в своём положении. Ему оставалось понадеяться на волю судьбы.       Мрак окончательно прояснился, и он признался самому себе в следующем: его место под землёй за все его преступления оставалось незанятым, и что бы он ни делал, это место всегда будет ждать его. Будет притягивать, покуда он на нём не окажется, — это неизбежно и фатально. Затем он рассудил: в настоящую минуту у него нашёлся заместитель; Этот старик — подлец, каких ещё поискать, почему бы не бросить его туда, в подземелье, в ту сточную яму гибнуть среди таких же, как он?       — Потому что ему не повезло, — наконец вымолвил Леви, с вызовом взглянул на Эрвина и направился к двери.       Оказавшись в комнате и поплотнее притворив стеклянную дверь, он пошатнулся, навалившись спиной на стекло.       Сердце стучало бешено. — «Что со мной!» — подумал он. — «Чего я боюсь? О чем мне думать? Я спасен, всё кончено. Никто ко мне теперь не подберется. Рыло закона будет от меня отвернуто навсегда, если старика прижмут к ногтю. Сдам ещё этот хренов экзамен, получу документ и больше никогда не увижу той сточной ямы. Одно усилие и гончие псы, неотступно следившие за мной, окончательно собьются с пути! Грёбаные правосудие будет довольно, оставит меня в покое. И все это сделалось помимо меня! Я тут ни при чём! Так что же херового в том, чтобы просто промолчать? Кто увидел бы меня теперь, подумал бы что со мной случилась катастрофа! Как бы то ни было, если кто-нибудь от этого пострадает — это не моя вина. Всё это устроено… да хоть бы и рукой ебучего случая. Каким дураком я буду, если помешаю тому, что устроил для меня случай? Чего я хочу теперь? Во что я вмешиваюсь? Это не мое дело! Как! Неужели я еще недоволен? Чего же мне, наконец, нужно? Я достиг цели, к которой стремился столько лет, достиг мечты голодных ночей, достиг поверхности, безопасности. И для чего? Чтобы от всего отказаться из-за того, что живот сводит от подлости? От взгляда этого капиташки? Но он ничего от меня не требовал. Просто стоял и смотрел. Нельзя так смотреть на живое существо! Нет. Всё. Решено! Пусть события идут своим чередом!»       Так рассуждал он в глубине своей совести, повиснув над бездной. В нетерпении он отстранился от балконной двери и принялся ходить по комнате.       «Хватит, — думал он, — хватит об этом думать. Решение моё принято!»       Но он не почувствовал никакой радости. Напротив. Мысли нельзя воспрепятствовать возвращаться к одному и тому же пункту, точно так же, как нельзя морю запретить возвращаться к берегу. У моряка это называется приливом, у преступника — угрызением совести. Рок волнует душу, как океан.       По прошествии нескольких минут, волей-неволей он вернулся к мрачному разговору с самим собой, разговору, в котором он сам говорил то, о чем желал бы умолчать, и слушал то, чего не хотел бы слышать. Леви продолжал свой допрос. Со строгостью спросил себя: «Доволен?»       Нет, не был. Всё произошло слишком неверно. Из-за образа мертвеца он уничтожит либо одного живого, либо троих разом. Лучше, конечно, похитить жизнь только одного человека. Но он снова делается убийцей! Он убивает так же спокойно и расчетливо, как когда был бандитом. И отчего он решил, что если его назвали бравым солдатом, то жизнь его изменится? Нет. Он должен остаться бандитом даже в облике солдата, иначе какой смысл в его службе, если он не сможет сделать больше простого солдата?       — Так что же, — решил он, — спасу подлеца ценой своей жизни? Жизни Эрвина? Ни за что!       Слова эти он произнес вслух, сам того не замечая.       Между тем лихорадка, на минуту успокоившаяся, возвращалась. Тысячи мыслей мелькали в его уме, но они продолжали укреплять его в этой решимости. Тяжело Леви было взять себя в руки, тем не менее он отогнал все иллюзии, совершенно отрешился от того, что называлось совестью, и сел в изнеможении на тахту. Он рассуждал, что остаться бандитом не так уж и плохо, что, быть может, он будет счастливее в этой работе, нежели если б он очистился до уровня обычного человека с поверхности.       Спор с собой должен был завершиться первыми лучами солнца, но ночь только зачиналась, а значит и муки его только подбирались к горлу. Что бы Леви ни делал, он всё возвращался к этой горькой дилемме, гнездящейся в глубине его души: оставаться в разведке и слыть дальше убийцей! Или вернуться в подземелье и стать совестливым человеком!       Буря, из которой он выбрался с таким трудом, снова забушевала внутри его. Мысли его стали путаться. Они приняли машинальный характер — черта, свойственная отчаянию. Лица разведчиков то и дело мелькали в его уме с двумя стихами какой-то пошлой подземной песни. Он подумал, что начал сходить с ума благодаря этим благородным людям. Он почти пал духом. Поднялся с тахты, направился было вновь к балкону, но шаги его стали неверны, как у маленького ребёнка, которого пустили ходить.       Так боролась в тоске несчастная душа только проснувшегося от затяжного сна человека.