Наши лопатки таят девственные крылья

      Дворец, к которому подкатил экипаж Верховного Главнокомандующего Закклая, был воистину жилищем короля. В нём всё было на широкую ногу: залы, помещения в которых размещалась прислуга, комнаты для приёма, парадный двор с галереями под высокими сводами и сады с великолепными деревьями. Всё изящество было спрятано за высокими каменными стенами и рвом, словно король пытался оградиться и от своих подданных, как от титанов.       Леви наблюдал за природным буйством в щёлку меж опущенных штор.       Смотрел, как мелькали стриженные деревья, соломенные шляпки садовников, цветочный лабиринт. Было что-то безмятежное в этой поездке для него. Ландшафт избавлял от дум, успокаивал, и он с удовольствием рассматривал каждое воплощение природы будь то цветок или камень. В экипаже царила мёртвая тишина. Майк, исчерпавший все ресурсы своей коммуникабельности, сидел рядом с подозрительно спокойным Закклаем. Глаза Майка закрывала отросшая чёлка, которую он не спешил убирать с лица. Верно думал, что таким нехитрым способом сумеет скрыться от людей, которые ему порядком надоели.       Эрвин, сидевший напротив Майка, понимал его желание и возможно пожалел бы, но сейчас, чем ближе он был ко дворцу, тем волнительнее у него становилось на душе. Едва ли кто-нибудь, видевший его сейчас, спокойно оправляющего рукав напомаженной кожаной куртки, видневшейся из-под плаща, сохранявшего величавое спокойствие, смог бы уличить в самом мрачном волнении. Порой он поднимал глаза на Майка и снова опускал взгляд на рукав, шевелил губами, пристально всматриваясь в манжет, словно то, что он пытался себе разъяснить, находилось в нём.       Экипаж остановился у ступеней, ведущих ко дворцу. Снаружи кто-то открыл дверцу. Поднялся важно Закклай, пригибаясь, чтоб не задеть головой крышу транспорта, вышагнул на мощеную дорожку. Леви не мог видеть, что происходит там снаружи, но отчетливо слышал голос, вещавший об их прибытии и перечисляющий титулы Закклая, вслед за которыми были изложены все феодальные и аристократические звания его родственников.       «Какие здоровые плечи должны быть у смерти, чтоб утащить весь этот список регалий за раз!» — подумалось ему с мрачной усмешкой.       Следом вышел Эрвин, его уже не представляли. Казалось, все были удивлены его появлением. За ним в тишину вышел Майк и сам Леви. Ступив на мощёную дорожку, Леви зажмурился от яркого солнца. Претерпевшись к свету, он смутился тому количеству людей, что окружило их. Дюжина слуг по обе стороны от дороги стояли перед ними. Впереди различил две невысокие полные фигуры, стоявшие во главе этого парада, и только он прищурился, чтоб приглядеться к ним, как Эрвин сделал шаг в его сторону, перекрывая Леви обзор и закрывая его своей спиной от цепких взглядов.       — Верховный Главнокомандующий, крайне рады вас видеть. Вы задержались, — сказал плюгавый мужчина слева. Леви потребовалось чуть отклониться в сторону, чтоб из-за плаща Эрвина разглядеть в жёлтом пятне костюма человека. Из-за поднятого высоко воротника сюртука, брюк переходивших в такие же жёлтые сапоги, Леви сначала подумал, что с ним заговорил костюм, и только потом по лысине различил круглую головку человека.       — Мои извинения, господин Мерсо. Я привёз с собой капитана разведкорпуса для аудиенции с Его Величеством, — поклоном головы ответил Дариус, а Эрвин и Майк одномоментно приложили правые руки к сердцу. Леви сделал это последним и не так энергично.       — Король сегодня занят, — развел руками Мерсо, — у него встреча с советниками.       — Мы можем подождать, но решить всё хотелось бы сегодня. Дело слишком важное. Хорошо бы нас с советниками принять, так даже удобнее будет, — мягко настоял Дариус.       — Мы передадим Его Величеству ваше пожелание, и возможно вечером он вас примет. А пока, придётся подождать. Вы завтракали? — спросил другой мужчина, стоявший слева от господина Мерсо.       — К сожалению, не успели, шибко торопились к вам, — учтиво ответил Дариус. Он обманывал. Сам он успел позавтракать и Майка угостить кофе, но прекрасно понимал, что не ели Эрвин и Леви, а потому сделал столь незаметный милосердный жест и очень вовремя. Леви, отвыкший от голода благодаря сытному трёхразовому питанию в разведке, всю ночь и утро молча промаялся с болями в животе. Под ложечкой сосало и сейчас. Красота окружающего его мира не могла насытить кишки, требовалось что-то менее образное.       — Тогда прикажу подать вам завтрак в комнату ожидания, — ответил Мерсо и обратился к кому-то — Голубушка, отведи гостей в красный зал.       Из ряда слуг вышла маленькая девчушка в чепчике. Некрасивая, конопатая, зашуганная, потупив взгляд, она протянула руку, приглашая гостей войти, и пошла рядом с Дариусом. Тот, видно, и без служанки знал, где находится какая комната.       — Если засядем тут надолго, так хоть перекусим. Едва ли о нас вспомнят за обедом, — философски рассудил он, когда советники исчезли с поля зрения. Поднявшись по лестницам на второй этаж и пройдя по коридору, который Леви показался нескончаемым, служанка наконец-то остановилась, и стоявшие в карауле солдаты военной полиции отворили им двери красной залы. Это было достаточно просторное помещение, три стены которого были обиты красным кумачом, окно во всю четвертую стену выходило во внутренний дворик с фонтаном. В центре комнаты располагался маленький журнальный столик, два дивана и два кресла, обитые красной парчой. Слева от входа на стене висел портрет Его Величества в красной мантии, напротив — зеркало, которое раздваивало этот портрет на ещё одну стену. Раньше Леви никогда не видел, чтоб собой любовались так открыто и пошло.       Он вошёл в комнату, ноги ступили на что-то мягкое. Опустив взгляд, Леви с удивлением обнаружил коричневый ковёр. И такое стелят просто для гостей? Неведомая сила толкнула его в плечо, заставив отступить назад и не пачкать ворса. Старая, перешитая на несколько раз обувка была слишком грязной после подземного города. Однако другие спокойно шагнули на него, примяли ворс, втоптали пыль и грязь, удобно расселись: Дариус на кресло, Эрвин на диван, Майк — рядом, а Леви всё ещё опасливо смотрел на палас.       — Леви, — окликнул его Эрвин и тот, укорив себя за секундную заминку, как можно безразличней шагнул к свободному креслу. Не приученный к таким изыскам, сев в кресло, он тут же чуть не утонул в обивке. Схватился нервно за подлокотники, подался вперёд, как собака, пытающаяся не столько выплыть, сколько вытянуть себя из воды на сушу. Эта мягкость казалась ему такой дикой, что стала сразу неудобной. Едва ли в своей жизни он сидел на чём-то мягче стула. А тут на секунду показалось, будто под ним нет никакой опоры, только поглощающая нежность, деликатно отнёсшаяся к ране на ягодице. Закклай, заметив замешательство Леви, понял всё по-своему, усмехнулся и подбодрил:       — Ты ещё их завтрака не пробовал. Что за чудо — королевский кофий!       Леви, поняв, что тело с непривычки к месту выдаёт больше информации, чем следовало бы, так и застыл в кресле в одной позе и не переменил её, пока не принесли завтрак: крохотные чашечки с кофием, вареные яйца с флердоранжевой водой и выпечку. Наголодавшийся за сутки Леви, державшийся только на куске хлеба, виновато предложенном Эрвином, одной волей смирял себя, чтоб не сделать грубости. Интуитивно он понимал, что привычки подземного города здесь не сработают и только вызовут больше насмешливых взглядов со стороны Дариуса. На Леви он беззастенчиво смотрел как на причудливого зверька, которого наконец-то удалось изловить. Не стоило доставлять ему большего наслаждения своими привычками, выходившими за рамки приличий. Скосив взгляд на Эрвина, он хотел было пронаблюдать, как тот приготовится к трапезе, но Эрвин, очевидно не видя и не слыша никого, кроме собственных мыслей, потянулся к кружке, отпил кофе и следом сунул в рот не задумываясь булку с повидлом. Следом к кружке потянулся Дариус, также вальяжно надкусил булку, запил её и откинулся на спинку кресла. — И ведь не вздремнёшь у них нормально. Диваны — узкая пытка! Сиди, жди, надейся, что тебя примут быстрее, чем поясница тебе изменит, — легко ругался он в воздух. Леви потянулся за яйцом. Оно было слегка оранжевым, пахло чем-то ранее не ощущаемым: сладким и ярким. С опаской он принялся за еду. Откусил яйцо, оно показалось ему горьким, но кусок проглотить всё же пришлось. Живот шумно заурчал и тишина залы усилила этот звук. Две пары глаз, Майка и Дариуса, весело скользнули по лицу Леви, но тот всё так же держал маску возвышенной отрешенности. Яйцо доесть пришлось. Слишком пряное, горькое и ко всему этому сладковатое, оно быстро встало поперек горла. И король каждый раз ест такое?       Леви снова взглянул на портрет. Величественный профиль, грозный взгляд, властная рука, державшая трость за набалдашник. Он ведь ни разу не задумался, каким был тот, кто обрёк тысячи людей на бедность.       От народа он слышал только самое злое о нём. Кто-то говорил, что король их толст и поглощает за завтрак целого хряка, другие возражали, описывали его как человека худого, истощенного развратом и скупостью. Но кто это говорил? Такие же слепцы, как и Леви: чернь, подонки, сброд, — они судили о том, чего никогда не видели. Но даже если это так, то что же из этого? Разве сам факт того, что низы жили невыносимо, злословили, убивали, воровали, были неграмотны, разве это не делало портрет короля уродливее? Сколькими судьбами детей пренебрёг король и его приближённые ради своего насыщения? Небольшое количество бродяг в низших слоях общества, не видевших света, представляло удобство для них, было на руку власть имущим. Никто не спешил устраивать жизнь народу. Точнее, может, в пределах стены Сины народ и обслуживали, но чем дальше селились от столицы люди, тем меньше их задевала королевская милость.       Никто не щадил и детей. Когда задумывалось что-то наверху, внизу начинались чистки. Военная полиция пользовалась улицами подземного города, если им нужна была рабсила. Тогда дети пропадали с улиц: их похищали для каких-то таинственных целей. Народ с ужасом перешептывался, делая чудовищные предположения. Иногда случалось, что полицейские, охотясь на детей, захватывали таких, у которых были семьи.       Тогда отцы в отчаянии бросались по горячим следам за полицейскими. В таких случаях вступался суд и отдавал приказ повесить — кого? Полицейских? Нет, отцов. В каком мазке на портрете это бы было видно?       Леви потянулся к чашке, отхлебнул кофия, и таким горьким и безобразным показался ему этот напиток, что Леви едва удержался, чтоб презрительно не сплюнуть на полюбившийся ему ковер. Отставив чашку, он больше ни к чему не прикоснулся. В итоге еда, которую так нахваливал Дариус, оказалась противной и пересыщенной вкусом, запахом, видом. Он так и не смог нормально поесть. Хлеб с повидлом был для него чрезмерно сладок, а больше ничего и не осталось. Пока другие продолжали спокойно есть, Леви устало взглянул в окно на внутренний дворик. Хороша во дворце оказалась только картинка. Потому, решив не рушить картонных убранств, Леви попытался затаиться. Он умел выжидать, если знал, для чего он это делает. Сейчас же, когда от него ничего не зависело, ему скоро стало откровенно тоскливо просто сидеть. Спустя час ожидания задремал на кресле Дариус. Спустя два сморило и Майка. Через три часа не выдержал сам Леви, поднялся с насиженного места и тихо сказал Эрвину, что за прошедшее время так и не переменил напряженной позы:       — Пойду отолью.       — Обратись с этим к служанке, она отведёт тебя к нужнику, — невнимательно ответил Эрвин, потянув из кармана сложенные вдвое бумаги. Он готовился к своей борьбе, перед которой меркли абсолютно все прочие человеческие интересы.       Покинув красную залу, Леви бросил мрачный взгляд на солдат военной полиции с ружьями за спинами, стоявших в коридоре, охранявших гостей. Сколько таких расставлено по всему замку? Зачем королю такая большая охрана, если он и так отгородился от простых смертных забором?       Куда идти Леви не знал, у солдат спрашивать не желал, потому пошёл просто вперед. На лестнице поймал за локоть служанку, как советовал Эрвин и разомкнув сухие губы спросил:       — Нужник…где?       Помня приказ Эрвина, он старался выйти призраком и зайти им же. Служанка поклонилась и быстро повела его на первый этаж, в северное крыло дворца.       Указала на дверь и оставила одного. Леви, ожидавший туалет на улице, некоторое время простоял перед указанной дверью прежде чем войти внутрь. В небольшой комнатке, освещаемой через окно в потолке, он увидел крытое деревянное кресло, кувшин с губкой на палке и больше ничего. Не дуру ли он остановил? Что же это за шутки?       Тем не менее вошёл, закрыл дверь на щеколду и подступил ближе к деревянному креслу. Оглядел его со всех сторон, приметил выемку на сидушке размером с палец. Просунул мизинец и поднял крышку. Таких нужников он раньше не видел. То было действительно комфортное кресло с дыркой в сидушке, под которой стоял горшок, наполненный водой, цветами и травами. Пахло полынью и ромашкой. Значит гадить предлагали сюда, а потом горшок бы вынесли? Леви ещё раз оглядел крохотную комнатку четыре на четыре строевых шага, взялся за палку с губкой, она тоже была влажной и благоухала. Н-да, это не листиком задницу вытирать, не обречёнными лоскутами ткани. Потянулся Леви к ремню с непреодолимым желанием испробовать это величественное сооружение для низменных целей…       Спустя некоторое время покинув нужник, лицо его, несмотря на всю каменность будничного выражения, приобрело какие-то расслабленные, удовлетворенные черты. Возвращаясь по коридору обратно в красную залу, Леви всё поглядывал в окна на внутренний дворик. Всё в нем было так красочно и дико, что когда показалась стеклянная дверь, ведущая в это буйство, Леви не смог пройти мимо. Отворив дверь, он ощутил яркий запах цветов. Услышал птичий крик, жужжание ос, мух и других насекомых, которых Леви видел впервые. Но особенно он был поражён красотой бабочек.       В разведкорпус залетали белые капустницы или коричневые дикарки, но по сравнению с теми, что водились у короля, то были блёклые мотыльки. Леви тихо остановился у каменной дорожки, ведущей куда-то вглубь за кусты пионов. Притихорился у клумб, разглядывая толстобрюхих шмелей, грозных ос. Леви и раньше видел насекомых. В подземном городе была своя фауна, с которой он с удовольствием играл в детстве. В уголках их дома водилась: тля — мертвая голова, паук — коси сено, «чёрт» — чёрное насекомое, поднимающее в виде угрозы хвост, вооруженный двумя рожками. Наконец, были у него и баснословные чудовища с покрытым чешуей брюхом, жившее в самых пыльных и влажных ямах с отходами. Эти чёрные, волосатые, липкие пресмыкающееся, то медленные, то быстрые, ползли к его костлявым ногам, не издавая никакого звука, глядели на его бледное тело, прикрытое лохмотьями, и причем так ужасно, что Леви долго не выдерживал и бежал к маме. Другое удовольствие — быстро поднять булыжник и полюбоваться на мокриц.       Каждая местность подземного города славилась какими-нибудь интересными находками по этой части. На полу после мытья заводились уховертки; в пустых горшках — тысяченожки, а в оврагах с отходами — головастики.       Все эти насекомые представляли для маленького Леви большой интерес, но теперь, с высоты своего возраста, он не мог не взирать на них без отвращения. В одном из углов сада он приметил каменную скамью, кое-где из-за цветов и деревьев выглядывали белые руки статуй. Предоставленная чьим-то умелым рукам земля произвела такое количество различной зелени, что Леви не удержался. Пошёл вглубь, желая увидеть больше. Но не только цветы и молодые деревья его прельстили, пение птиц, становящееся всё громче по мере продвижения.       В центре сада, на мощеном пространстве меж беседок и статуй ему открылся ужасный вид на большую деревянную клетку с плетеной из железа решеткой, за которой драли глотки десятки, сотни птиц. Подступив к ним ближе, Леви всмотрелся промеж решёток: яркие, красочные перья, крупные грудные клетки, царственный размах крыльев, то были не птицы стен, нет. Насколько он смог уяснить, в стенах остались только маленькие воробьи, да синицы, не смевшие подняться выше стен. От солдат, живших на поверхности с рождения, он слышал, что перелетные птицы в пределы стен спускаются редко. За стенами раздолье, солнце, чистые ручьи. Титаны их не трогают.       Придержав левой рукой пиджак за лацкан, Леви в глухой задумчивости протянул правую руку к клетке.       — Вас заинтересовали птицы, юный господин? — окликнул его хриплый голос. За спиной послышались шаркающие шажки, Леви обернулся, не спеша отвечать на вопросы. Повинуясь приказу Эрвина, он хранил мрачное молчание.       Это был девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светился, как огненная искорка, блеск. Пахло от него землёй и потом.       — Понимаю… Таких птиц нигде не увидишь, разве что во владениях короля. Их привозят из-за стен разведчики в подарок. В основном, если что-то хотят от короля. Так они могут добиться аудиенции, отодвинув все прочие. Наш король уж очень падок на диковинки.       Старик встал близ Леви, постучал пальцем по клетке всполошив птиц. Достал из отвислого кармана плаща ржавый ключ, потянулся к замку, висевшему на клетке, открыл её и достал одну из птиц. Ласково погладил по шее, избегая касаться спины.       — На помощь зовут. Знают, что ждёт их… — крепче сжимая её тело в руке, он потянул другой длинное крыло, раскрыв его полностью, показал яркое оперение, — Видишь эти перья? — он провёл сухим пальцем по самым большим. — Это маховые перья. Стоит их обрезать и птица никогда не поднимется выше стен королевского дворца. Дело это тонкое, ювелирное. Ножницы должны быть остры, а рука тверда, иначе заденешь кровеносные перья и капут. Отбирать у птиц волю надо незаметно. Хорошо кормишь, поишь, а потом чик и отпускаешь. В золотой клетке быстро забываешь ради чего ты был рожден.       Леви невольно взглянул на роскошные перья, которые старик метил отрезать. Как легко оказывается лишить существо свободы. Того единственного, ради чего были рождены все на этой земле. Поменять стремления и мечту на еду и воду. Сделать основой новой жизни подчинённость и потерю целостности. Подложить им мазохистическую зависимость от хозяев.       — Но это и хорошо, — продолжил старик, видя в Леви заинтересованного собеседника. Для старости молчаливый слушатель — лучший собеседник. — Юный господин, вероятно, вы жалеете этих чудных созданий, но клянусь вам, это для них лучше. Птицы, живущие в клетках, жирнее и счастливее тех, кто продолжает жить на воле. Они живут дольше, поют громче, растят потомство и ходят по земле как люди… Да-а-а, свобода такое дело… дорого она стоила человечеству, — продолжал он, строго смотря на птиц, — но мы докончили наконец это дело. Выстроили стены. Сколько веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко. Не верится, да? Есть ведь глупцы, что пытаются бежать за стены. Целый корпус идиотов. Они уверены, что этими вылазками добьются какой-то свободы, более того, они уверены, что сами свободны вполне, а между тем они же принесли королю свободу свою и покорно положили её к ногам его. Разведчики… именно они ставят в заслугу себе счастье людей. Но где же это счастье, устроенное их руками? Счастливы ли матери, которым возвращают куски их детей? Или может счастливы дети, чьи кости перемалывают зубы титанов? Они говорят, что мыслят о свободе людей, но крылья их… разве они не обрезаны? — старик покачал головой, бережно вернул птицу в клетку и запер на замок, — Человек был устроен бунтовщиком; но разве бунтовщики могут быть счастливыми? Хороши те люди, что подавили в себе бунтарский дух, а те, что отвергли этот путь… быть им пылью под ногами смирившихся…       Леви ничего не ответил. Вежливо поклонился, как делали это слуги и поспешил вернуться в красную залу. Сердце клокотало в глотке, всё в нём снова вздыбилось, чувства волнения и содрогания переполнили его и должны были вот-вот обернуться бедой. Убеждения, которым следовал Эрвин, вдруг встретили такое ярое сопротивление! И от кого? Старика, что обрезал птицам крылья! Леви пребывал в самом мрачном настроении. Он только недавно нашёл веру, а теперь другие так пошлят её. Смущают не идеей, но случаем, стремятся снова погрузить во мрак заблуждений, но такой мрак мог нравиться только летучим мышам, Леви же обладал хорошим зрением, и ему нужен был дневной свет. Полумрак сомнений действовал на него угнетающим образом. Сделав столько шагов, приближавших его свету, который источал Эрвин, он теперь боялся отдалиться от него. В этом ненадежном, трескучем мире только одно было несомненно и неизменно, это то, что он уже не мог стерпеть нападок на всё, что хоть как-то касалось стремлений Эрвина. Что-то в Леви изменилось, и не в его власти было уничтожить тот факт, что Эрвин сумел дотронуться до самого нежного, сохранившегося в нём.       В этом состоянии он встретил птиц и их мучителя. С каким бы удовольствием сейчас он взял бы камень и убил этого старика! То был в нём последний отсвет мрака, последнее усилие злых помыслов, вынесенных им с подземного города, остаток импульса, рвавшийся наружу. Мрачная логика судьбы, а может и нечто еще более стихийное. Он бы с удовольствием убил его по привычке и, по инстинкту наступив ногой на черепушку, продолжил бы свой путь.       Он вернулся в красную залу, сел в кресло и снова сделался для всех частью мебели. Хотя едва ли кто-то вообще заметил его отсутствие. Украдкой смотря на Эрвина, его спокойную сосредоточенность на предстоящей аудиенции, Леви ощущал дикое желание, ставшее результатом сильных чувств, бешеную злость на того старикашку и на его тусклую, мелкую, нормированную и стерилизованную жизнь. Заклокотала в нём неистовая потребность разнести что-нибудь на куски, дворец, например, внутренний дворик или себя самого, совершить какую-нибудь лихую глупость, сорвать парики с каких-нибудь почтенных идолов, сломать замок, раскрыть створки и выпустить птиц.       Остальную часть дня он провёл в таком состоянии: внутри у него бушевала буря, а снаружи царствовало полнейшее спокойствие. Он принял все возможные предохранительные меры, чтоб никто не уличил его в страшных мыслях. Все было смутно и беспорядочно в его мозгу; эмоции в нем были так сильны, что нельзя было ясно различить ни одной мысли; сам он мог сказать о себе только одно — что он не в силах сидеть и просто ждать, когда птицам ополовинят крылья. Он знал, что только ему под силу незаметно провернуть такое дельце. Он был научен существовать тенью, потому не видел никаких рисков для разведкорпуса и Эрвина в том числе. Леви с характерной уверенностью полагал, что вполне может таким способом поставить точку в не начавшемся споре. Да и эти птицы — дальние родственники той, что когда-то выходила Изабель, теперь нуждались в его защите.       Ему хотелось сделать одно верное усилие для успокоение внутренних бесов. Вдруг двери в красную залу распахнулись, вошёл один из солдат военной полиции, приложил кулак к сердцу и отчитался, разбудив Дариуса:       — Верховный Главнокомандующий Закклай, вас и капитана Смита готов принять Его Величество, проследуйте, пожалуйста, за мной.       Эрвин спокойно встал, убрал бумаги обратно в карман и, не видя никого и ничего, пошёл вслед за Дариусом. Леви остался с шалым от сна Майком, так и норовившим снова задремать. Находясь в шаге друг от друга, они всё равно как бы не замечали друг друга. Леви погружался всё дальше в свои мысли как в бездну. Что-то неудержимо толкало его подойти к окну, что-то притягивало вернуться во внутренний дворик. Он ощущал то безумие, которое ощущает всякий человек, глядевший с самой верхней точки стены вниз. Леви не понял, как очутился у окна, жадно выискивая взглядом среди зарослей клетку и, найдя её, сосредоточил свои мысли: живая встала перед его взором Изабель. Рыжая, в закатных лучах, она улыбалась, прижимая к груди маленькую птичку, приведшую её к Леви. Их дружба началась с этого поступка, который Леви окрестил глупейшим, но сейчас он видел ту добродетель, которая раньше казалась ему невозможной. Снова что-то затянуло в груди, заболело, но то был не голод. Словно что-то выгнившее не отвалилось, а заражало здоровые ткани организма. Все это было так знакомо и так ожидаемо, что Леви мигом решился. По душе его снова распространялась скверна.       — Я срать, — решительно произнес Леви, предупреждая дремлющего Майка, направился на выход. Но странное положение дел обнаружилось, стоило ему выйти за дверь. Никого из военной полиции на страже не оказалось. Более того, прислуги было не видно и не слышно. Леви, старавшийся не привлекать внимания, держался возрастающих теней у глухой стены. На пути ему не встретился ни один зевака, замок будто бы вымер. Дурной знак, но не для Леви. Тот, думавший только о птицах, быстро пробрался к стеклянной двери, прошмыгнул в неё так тихо, что только последние лучи солнца преломились в стекле. Крадучись, он обошёл кругом внутренний дворик. В попытке разведать обстановку и подойти к клетке незамеченным, он наткнулся на знакомый плащ.       Старик лежал на боку на каменной скамейке под ивою, положив под голову обе ладони, и похрапывал. Это был шанс не сломать замок, а вскрыть. Помня, в какой карман тот клал ключ, Леви пригнулся, тихо ступая по траве, нацелился на правый карман. Отвислый, он пленял своей тяжестью. Леви буквально ощущал его вес в своих ладонях. Зайдя к старику со спины, он присел на корточки и неспешно потянулся к ключу. Жизнь в подземном городе, сделавшая его вором, оказала услугу. Рука его не дрожала, творя зло ради зла и ради добра тем более.       Легко вытащив ржавый ключик, он спрятал его в кулаке и тихо отступил к кустам. Внимательно смотря, куда он шагает, Леви вышел к центру внутреннего дворика. Тяжелый замок, тронутый от непогоды ржавчиной, холодно взирал на него. Нужно было решаться здесь и сейчас. Момента лучше не представится, потому Леви спешно вставил ключ, провернул его и, сняв замок, распахнул обе створки клетки.       Только птицы так и остались сидеть на своих жердях. Долго стоять — нельзя. Необходимо было срочно что-то сделать, чтоб указать птицам дорогу на волю.       — Дерьмо, — рыкнул он и, понимая, что тихо набедокурить не получилось, грубо схватив одну птицу за туловище, он вышвырнул её из клетки. Та с диким криком раскрыла крылья, сделала пару неловких взмахов, поймала ветер и взмыла в небо, поднимаясь над дворцом и дико крича. В бесконечные, как показалось, секунды неловких взмахов, Леви решил, что опоздал, и птиц уже лишили свободы, но нет, видя, как легко та набрала высоту, он только уверился в правильности своей идеи.       Он стал полошить и других, хватая за туловище и выбрасывая самых непонятливых из клетки. Поднялся крик, полетели перья, но птицы, почувствовав свободу стали сами покидать тесные стены. Взмывая вверх, цепляя лапами волосы Леви, путаясь в деревьях в темноте, они все, как одна рвались вверх, и сердце Леви рвалось вместе с ними. Если бы ему достало моральных сил, пожалуй, он бы крикнул птицам вслед, что хочет с ними. Обернуться в белую грациозную птицу, не ведающую стыда, пороков и страха одиночества, и лететь с ними вместе в небо, такое большое-пребольшое, чтобы он мог, если бы пожелал, никогда не опускаться на землю.       Может он бы так и стоял, наблюдая за птицами, поднимающимися всё выше, только чьи-то быстрые шаги заставили его ретироваться в первые же кусты. Сокрывшись за пионами, Леви постарался как можно быстрее уйти с места преступления. Надвигающаяся на столицу ночь была ему в этом помощницей.       Тихо добравшись до стеклянной двери, Леви юркнул во дворец. В спину ему донеслись глухие подвывания старика, которым он не придал особого значения. Неимоверный подъем чувств застлал ему глаза. Как он вернулся в залу почти не помнил. Все темные коридоры были похожи один на другой, он спешно переходил с одного пролета на другой, а ботинки из воловьей кожи помогали ему ступать тише мыши. Прошмыгнув в красную залу, Леви встретился взглядом с Майком. Тот фыркнул, закрыв пальцем нос.       — Ты в курятнике что ли срал?       Леви не ответил. Про запах он и не подумал. С чего бы это такая неосторожность с его стороны? Восторг от сделанного заставил его забыть о свершающемся преступлении. Нет, это он сам позволил себе забыться в самый ответственный момент и принёс запах на одежде.       Интуитивно он потянулся к волосам, вспоминая острые когти птичьих лап. Привычно разложенные по бокам пряди оказались в страшном беспорядке, задранные кверху, они торчали во все стороны. Леви стал спешно приводить себя в порядок, а Майк, почувствовав, что дело дрянь, спешно подошёл к нему и тихо спросил.       — Ты что успел вытворить? — глухо спросил он, подступив опасно близко. Всё тело Леви вмиг напряглось, готовясь к превентивному удару или побегу, но Майк замер в двух шагах, не продолжив действий, тихо спросил:       — Ты что устроил? От тебя птицами пасёт.       — Ещё я перед тобой не отчитывался, — дернул головой Леви, делая шаг назад, увеличивая расстояние, но Майк, очевидно бывший на нервах от встречи Эрвина с королём, сделал два широких шага и ухватил Леви за грудки.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь, крысёныш?       Леви хладнокровно размахнулся и выбросил кулак Майку прямо в нос. В этот момент их и застал Эрвин, вошедший в залу в каком-то странном настроении, которое Леви не смог прочесть. На лице его выражалось немереное удивление, смешанное со старательным равнодушием. Форменный плащ висел на сгибе локтя, влажные от пота волосы прилипли ко лбу. Он не сразу нашел, что сказать, чтоб разнять зачинавшуюся драку, впрочем она сама замерла на полпути кулака Майка к лицу Леви.       — Что у вас здесь происходит? — тихо спросил Эрвин, спешно закрывая за собой дверь, чтоб лишние уши не подслушали, — вы в своем уме? Вы оба понимаете, где решили отношения выяснить?        — Это ты у крысёныша спроси, — фыркнул Майк, — что он решил сотворить, как только ты к королю пошёл. От него курятником за версту пасёт.       Эрвин принюхался, но запаха, о котором говорил Майк, не ощутил. С другой стороны обоняние Майка было острее, и именно ему он доверял на любой вылазке. Бросив взгляд на общий, несколько потрепанный вид Леви, нахмурился.       — Леви, расскажешь? — спокойно спросил Эрвин, как входные двери, на которые он опёрся, вдруг дрогнули, кто-то толкнул их вперёд. Отступив от двери, Эрвин отошёл к Леви и Майку. В двери вошёл капитан военной полиции с ружьем за спиной.       — Капитан Смит, вам и вашим приближённым Его Величество предлагает остаться на ночь. Комнаты вам выделят.       — В чем причина такой любезности? — вежливо спросил Эрвин, загораживая собой Леви от рыскающего взгляда капитана.       — Кто-то выпустил королевских птиц из клеток. Ищем виновника переполоха, — не стал скрывать капитан.       — Вы в чём-то подозреваете нас?       — Все, кто сейчас находятся во дворце, под подозрением, — пояснил капитан. Эрвин тяжело вздохнул, оглянулся на Леви и, сняв с руки плащ, набросил на его плечи.       — Я вас услышал, куда нам идти?       — Прошу вас за мной, — капитан повернулся на сто восемьдесят градусов на квадратных каблуках и направился в прочь из залы.       — Где сейчас Верховный Главнокомандующий? — спросил Эрвин, ни на шаг не отставая от капитана военной полиции.       — Ему выделили комнату близ Его Величества.       — А что насчет ужина, мои солдаты голодные, они с самого утра ничего не ели?       — продолжил давить на него вопросами Эрвин. В голосе его чувствовалось раздражение.       — Я попрошу слуг подать вам с королевского стола что-то.       — Вы уж постарайтесь.       — Разве капитан Смит не должен быть приглашён к столу? — не выдержал Майк, влезая в разговор.       Капитан военной полиции снисходительно глянул на Майка, губы его презрительно дернулись, но он ответил.       — Капитан Смит и так вычерпал всё милосердие Его Величества. Если бы не ситуация, мы бы попросили вас уехать сейчас же.       Поднявшись на третий этаж, капитан провел их к самым дальним комнатам. — Это ваша, капитан Смит, — он отворил белую дверь темной комнаты, — следующая для ваших солдат. Отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь.       Эрвин сухо поблагодарил капитана и, как только тот ушёл, обернулся к Майку:       — Думаю, тебе стоит отдохнуть после такого напряженного дня.       — Ну уж хер там, рассказывай, что было.       Эрвин нехотя кивнул и открыл дверь своей комнаты шире:       — Заходите. Оба.       Майк и Леви первые послушно ступили внутрь тёмной комнаты, за ними Эрвин. Закрыл дверь, нащупал и задвинул щеколду. Достав коробок спичек из нагрудного кармана, Эрвин прошел по комнате, запалив свечи. Когда богатое убранство гостевой комнаты стало хорошо видно, жестом руки указал Леви подойти ближе.       — Это ты выпустил птиц? Леви смурно смотрел на Эрвина, не зная, что ответить. Врать он не хотел, но и от чего-то за свой, казалось бы, добрый поступок стало отвратительно стыдно.       — Я верно оценил свои силы и не попался, — вскинулся Леви. Эрвин дернул с его плечей плащ и ткнул пальцем в плечо:       — Не попался? На твоем пиджаке птичий помёт.