Колыбельная

27 мая. Меня сразу же повезли в участок, выяснять, принадлежала ли эта кровь мне, или может, кому то другому. Я ничего им не говорил. Просто молчал. — Гражданин, вы либо сознаетесь, либо мы заводим уголовное дело. Даже с молчанием они просто отследили мое передвижение и вместе со мной направились обратно к дому Димы. Я не хотел его подставлять, сдавать. Вдруг он хранит что то запрещенное законом, и из за меня его могут закрыть. А без него мне будет трудно. Его выволокли из дома и усадили рядом со мной. Он даже не посмотрел на меня, а я виновато уткнулся взглядом куда то вниз. Находиться с ним в этом месте у меня желания было не больше, чем лезть в петлю. И мне не было страшно от того, что меня снова смогут посадить, что я снова окажусь среди тех нелюдей. Меня волновало только то, что там я снова лишусь своих эмоций, которые только начали появляться. С приходом Димы в мою жизнь. — Ну что, друзья, убили кого? — Друг друга. Все быстро разрешилось и нас отпустили.

***

4 июня. Он не объявлялся целую неделю. Я пытался дозвониться до него, но ни на звонки, ни на сообщения, ответа так и не было. Неужели обиделся? Но ведь это не я рассказал о нем полиции. Я приходил к его дому, стучался в дверь, чуть ли не залез к нему через окно. Но если не хочет меня видеть, значит и не стоит навязываться. Каждый входящий звонок давал мне надежду, но ни один из них не оказался мне нужным. Я даже перестал поднимать трубки с других номеров. Сегодня я пошел в бар со своими старыми знакомыми. И среди их веселых голосов я был один. Парни вокруг меня все время разговаривают друг с другом, обнаруживая, что их взгляды снова совпадают. Господи, как же им важно то, что все они думают об одном и том же. Интересно мне с ними не было. Весь вечер я промолчал, выпил пару кружек и собрался уходить. И когда я уже почти доходил до дома, я заметил чью то размытую фигуру где то вдалеке. Мне стало не по себе и я ускорил шаг. Вдруг я ощутил самую настоящую панику. Я не понимал, откуда она взялась, источников для нее никаких особо и не было. Кроме того человека, что постепенно становился все ближе ко мне. Я уже не соображал куда иду. Случиться может все. Иногда, с бьющимся сердцем, я резко оборачивался назад. Пока я не дошел до своей двери и не остался один, эта паника не исчезла. Я укорял себя за то, что вообще вышел из дома. В дверной щели был аккуратно сложенный листок бумаги. Я достал и развернул его: «Приходи ко мне завтра. Прошу тебя. Мне необходимо с тобой встретиться.

Дима».

Прошу тебя. А ведь он мог просто написать или позвонить мне, но так даже интересней. Теперь то мне и стало понятно, что за человек шел за мной тогда. 5 июня. Я не спал. Думал об этой записке и об этом «прошу тебя», будто туда вложен какой то смысл. Время подходило к четырем часам утра, но глаз я так и не сомкнул. Дима ведь не уточнял во сколько к нему прийти? Я наспех накинул на себя мятую футболку и порванные на колене джинсы, и чуть ли не бегом направился к нему. Интересно, а чего боится он? Когда хочешь что то понять, ты оказываешься с этим лицом к лицу. Совсем один. И вряд ли что то сможет тебе помочь. А потом «это» исчезает, и то, что ты понял, исчезает вместе с ним. И я надеюсь, что Дима не станет для меня чем то вроде «этого». Я уже стою перед его дверью и нажимаю на звонок. Открывают мне с заспанными глазами, помятым видом и в одних лишь домашних шортах. Он удивленно поднимает брови: ему нечего мне сказать. Может, его немного злит то, что я пришел? А может он откажется меня впускать вовсе. — Че стоишь, проходи. Я вошел к нему, как приговоренный к смерти. Ни о чем не рассуждал и совсем не мог рассуждать. Но всем своим существом вдруг почувствовал, что нет у меня больше ни свободы, ни воли, и что все решено окончательно. Мы сели на его кухне, включил он свет только на вытяжке, не основной. Я смотрел на него. Как он ерзает на стуле и вздыхает. У него тоже нет прошлого. Но может, если поискать, то можно будет найти его семью, которая к нему больше не заглядывает, старые фотографии, где он присутствует. От меня же, наверно, не осталось и этого. Сейчас он смотрит на меня, хочет заговорить со мной. Не знаю, чувствуем ли мы какую то симпатию — просто мы похожи, и в этом, наверно, все и дело. Он одинок, как и я, но только еще глубже увяз в своем одиночестве. Но мы должны понимать: помочь мы ничем друг другу не сможем. Нормальные люди сидят сейчас дома, в кругу семьи и общих воспоминаний. А мы, два обломка, — здесь. — Почему ты не отвечал мне? Между нами повисло молчание. Он попросту не мог найти подходящих слов, чтобы сказать обо всем правильно. — А почему ты пришел под утро? Вопросом на вопрос. Но нам обоим и так все было ясно: причина у нас была одна. Эмоции. И эти пару дней дали нам больше, чем жизнь до. Почему они появились — не было мне понятно, как и ему. Мы боимся, потому что всегда хоронили свои страхи. Думали, что никто о нас не позаботится, и поэтому больше не хотели ни от кого зависеть. Но, кажется, что именно зависимость от кого то делает нас живыми. — Я тебя позвал, потому что хотел сказать. Но сейчас я не знаю тех слов, которые могли бы правильно передать мои мысли. Просто, я думаю, что если открою тебе свою душу, то все это плачевно закончится. Он протянул руку к моему лицу и начал гладить по щеке. И сам не понимая того, я разрыдался. От чего — не знаю. Он встал со стула и подошел ко мне, а я же уткнулся лбом в его голую грудь: — У таких, как мы, нет души. И я хочу остаться здесь, с ним. Чтобы утро так и не настало. Я бы даже хотел, чтобы его руки сейчас не гладили меня по голове в попытках успокоить, а пробирались куда нибудь ниже, снимали и рвали с меня одежду. Хочу получить от него все. Все ощущения, все возможные человеческие чувства. Страсть, которую я никак не мог почувствовать на себе. Желание. Но он только невозмутимо ждал, и мне кажется, будто он говорит: «Так вот, оказывается, чего ты хотел? Этого то у тебя не было и никогда не будет, ни у тебя, ни у кого другого». Но почему? Я уже сам лезу к нему, прохожусь пальцами по оголенному торсу, всматриваюсь в его многочисленные татуировки. Он не вздрогнул. Я поднимаю на него взгляд, и вижу, что на щеках у него остались мокрые следы от слез. Только неделю назад, в этой же квартире, мы валялись без сил, в крови, все измученные. А сейчас сидим зареванные, как годовалые дети, когда у них отобрали любимую игрушку. И теперь я чувствую, что он во мне: в этих стенах, в этой футболке, повсюду вокруг меня. Он одно целое с этой кухней, с этими эмоциями, комнатой, а я внутри. Он вытирает большим пальцем с моего лица слезы, а потом начинает что то напевать, схожее с детской колыбельной. Меня клонит в сон и я почти засыпаю, пока он под руку ведет меня в спальню. Он кидает меня на кровать, и тогда я окончательно отрубаюсь. Лишь бы он потом не играл со мной в молчанку.