Колыбельная

14 февраля, 8:16. Убежать от себя не получится. Но я старался. Раны всегда затянутся, но после них остаются шрамы, которые будут напоминать о тех днях снова и снова. Я смотрел на свои изувеченные от ожогов кисти, и не понимал, для чего я это делал, хотя возвращался к этому из раза в раз. Теперь я начал заниматься тем, что разрушает меня еще больше. Выставив перед собой руки, я рассматривал каждый ожог, каждую рану, которая могла начать гноиться. Иногда я просто нагревал швейную иглу и прислонял к коже, иногда — саму зажигалку, а иногда просто тушил об себя недокуренную сигарету. Дима все это видел, но ничего не говорил. Порой просто подходил и пальцами обводил каждый новый шрам, появлявшийся у меня на коже. Саморазрушение вряд ли спасет мою и без того сломанную жизнь, но даст мне свободу. Только дойдя то точки невозврата, я снова смогу почувствовать себя живым. И Дима, похоже, был того же мнения. Он подсел на наркотики и связался с очень ненадежными людьми. Но пусть делает что хочет, пока это напрямую не касается меня. Да, мы неоднократно ругались по этому поводу, но я просто смирился.

***

7 января. Вечером я лежал на диване и читал книгу, как пришел Дима и без всяких слов рванулся к туалету. Я вышел к нему, а он сидел на полу: его рвало, все тело потряхивало, кожа бледная. — Все нормально? Ты перепил? Он молча откинулся к стенке, глаза закатывались, и из кармана куртки у него выпал какой то пакетик. Мне хватило и доли секунды, чтобы понять, что там за содержимое. Я стоял и просто уставился на этот несчастный выпавший пакетик, а ведь я был уверен, что все изменится в лучшую сторону. Но опять заблуждался. Но все же главная моя ошибка была — поднять трубку в том теплом мае. Поэтому я и застрял здесь. — Это че блять? Ты в наркоманы еще заделаться решил? — Это первый и последний раз, обещаю. Это научило меня не верить обещаниям. 30 января. Утром, пока он спал, я заметил у него на руках странные следы. Поведение в последнее время у него тоже было более чем странным, постоянно куда то ходил, постоянно из за чего то находился в тревоге. Раньше я никогда не лез в его вещи, но сейчас думать о границах даже не хотелось. Если буду знать, то тогда я еще смогу ему помочь. Если он этого вообще захочет. Я открывал все ящики, вытаскивал из них все что только было, и нашел несколько использованных шприцов в разных местах. Он даже спрятать их особо не старался. Услышав мою возню, Дима проснулся. Открыть глаза еще не успел, как потянулся отбирать у меня «свои вещи». — Ты же обещал. Ты вообще ставишь меня хоть во что то, почему твои обещания равны пустому звуку, зачем ты врешь? — Мне это нужно, Сереж. Я не могу по другому. — Да тебе кроме этого ничего и не нужно. Шляйся дальше где попало, но я ухожу. Мне надоело. Я столько терпел, столько пытался делать для тебя, а взамен получил только очередной плевок в лицо. Ты просто безнадежный наркоман. Я кидаю иглы на пол и чуть ли не бегом вылетаю с его дома, когда вслед себе слышу: — Ну и катись, ведешь себя как баба. Смотри только, не заразись ничем, пока тебя другие мужики трахать будут. Я закрываю ладонями уши, лишь бы не слышать его голос, его противные слова, которые словно липнут ко мне. Я не смогу от них отмыться.

***

14 февраля, 19:34. Помирились мы в слегка странных обстоятельствах: он явился ко мне домой, двое суток просидел у двери, а когда я впустил его, то рухнул передо мной на колени, весь в слезах, с протертыми коленями. Меня больше не пугало насилие, к которому он мог бы прибегнуть. Дело было только в том, что я знал, что бы он ни делал, я все равно любил его и был готов вернуться. Любовь, как оказывается, не всегда приятная штука. И я уверен, что я убил бы для него. Пусть мы живем в одном месте, и можем за весь день не сказать друг другу и слова, но я люблю его. А когда любишь, то достаточно и молчания. Сейчас он снова где то гуляет. Не сомневаюсь, что употребляет. Я же сижу у него в квартире и жду его на кухне. Я заварил чай и со спокойной душой пил его с печеньем, что недавно купил. На большее нам не хватало. Я подключил наушники и в итоге, даже не допив чай, уснул прямо за столом. Проснулся я от того, что кто то пихает меня локтем в бок. Дима. Он вернулся. По нему и не скажешь, что нетрезвый. Но я даже и подумать не мог, что он действительно окажется не под влиянием своих зависимостей. — Ну это самое, там, короче, с днем влюбленных тебя, типа. Он протягивает мне какую то криво сшитую игрушку серой мышки, у которой всюду торчат узелки ниток, неровно вырезанная ткань и вместо глаз — разного размера и цвета пуговицы. В руках у игрушки красное сердце из фетра, где вышито мое имя. — Я сам ее сегодня сшил. Оно и видно. Он целует меня в макушку и, беря за руку, уводит в нашу спальню. Он просто укладывается на кровать и укрывается пледом. То есть, он ничего более не хочет? Я ложусь рядом, залезая под тот же плед. Игрушку я оставил при себе. Пусть она и была, в каком то смысле, уродцем, но мне было приятно получить ее. А ведь вроде два взрослых человека. Дима закинул на меня свою руку, а я все ближе прислонялся к нему. Он перебирал мои волосы, дышал со мной в унисон. Я же чувствовал тепло от его тела, мне хорошо здесь, в его объятиях. Хорошо, когда ему не приходится притворяться, что все в порядке, когда приходит домой не в одурманенном сознании, когда так бережно ко мне относится. — Извини. За все. Уже завтра все будет иначе. Он снова придет объебанным, мы пройдемся друг другу по лицу и он отключится прямо на полу. А я, как советская жена, все стерплю. Но думать о таком мне даже не хотелось, но я знал, что другого расклада быть и не могло. Что мне его извинения. — Я оборвал все связи и завязываю с веществами. Без тебя мне не справиться. Я хочу, чтобы все было по другому. — Чего бля? Я даже отодвинулся от него. Он бы ни за что бы не променял свой легкий доступ к запретному. Неужели я что то упустил? Зорко всегда одно лишь сердце, главного глазами не увидишь.