Как тает в снегу солнце

Когда в школе на физике Илья шутит про то, что его изобьют дома за двойку, Никола лишь тихо смеётся в плечо. Потому что и в правду думает, что это шутка. Что Осипов лишь добавляет драмы и всё у него дома прилично и покладисто. Но когда ему приходят кучками сообщения от того же Ильи, в которых буквы будто бы пережевали и так и выплюнули на клавиатуру, он напрягается. Иль: это пиздец он меня убьет нико отец пришел он знает сука

Вы:

Илья? Илья, приём

В смысле убьёт? Мне прийти?

Иль: да не знаю он идёт никола блять Илья вжимается в стенку шкафа плотнее, кажется, перестаёт даже дышать. Тяжёлые шаги около двери ощущаются током под кожей — больно, с замиранием. Илья молит всех тех богов, которых знает, чтобы отец не зашёл. Чтобы оставил на завтра. Чтобы хотя бы протрезвел. Он в руках сжимает совсем хлипкий рюкзак, в котором всегда лежат запасные вещи — на всякий случай. Сейчас этот "всякий" наступил, и руки трясутся от этого в три раза сильнее. С отдачей, с дрожью коленей. Он молит, чтобы Нико всё понял и правда пришёл, чтобы спас, чтобы не дал в обиду. Чтобы был рядом. Хотя бы — стеной — между ним и отцом. Ковач подтянут, даже слишком. Широкие пышные плечи, твёрдые руки, аккуратный торс, ноги... Илья может перечислять вечно. Потому что смотрел, потому что засматривался. В школьной раздевалке после физкультуры, у него дома после уроков, на фотографиях, которые Нико так беспризорно выкладывал в соцсети. Везде. И смотрел с таким внутренним восхищением, будто перед ним не просто его друг — Архангел. Тот, которому обрубили крылья, но он всё ещё дышит. Который рядом, даже когда далеко. Который спасёт, несмотря на что-то, что беспокоит далеко внутри. Когда дверь в комнату распахивается у Осипова встают волосы дыбом на руках. — Ну и где ж ты, блядь, — с запинками, но грубо до внутренней дрожи. Илья сглатывает вставший в горле ком, прикрывает глаза — теперь ориентируется исключительно на слух. Страх — животный, но спасения — нет. Шаг. Второй. Уже грубее. Третий. Дверка шкафа противно скрипит. Так же, как и чужие зубы, как спокойствие Осипова. Отец матерится, хватает шершавой ладонью за шиворот, вытаскивая на себя. Грубо, как нелюдя, не как родного сына. Как ничто. Илья не успевает осознать ничего — ни места, ни своего положения в пространстве, ни в принципе происходящего. Первый размашистый удар приходится по затылку, сразу же приводя с собой чёрные пятна перед глазами, второй куда-то в район живота — уже ногой. Просто, как добивочный, чтобы на ноги встать было раз в десять труднее. Илья болезненно стонет, сворачивается в клубок, окончательно теряясь в пространстве. Он ни успел, ни подумал наперёд, ни постарался лучше. Он не сделал ни-че-го. Ничего, чтобы предотвратить происходящее. Хотя знал. Знал... — Не надо, стой, пожалуйста, — заполошным шёпотом. Потому что это единственное, на что он сейчас способен. Единственное, что сбивает столку. — С чего вдруг? Терпи, раз такое домой приносишь. — что "такое" и почему Илья принёс это домой — знает только бог и бухой мозг мужчины, потому что получить бутылкой по голове — хочется меньше всего. Но... Кого в этой квартире это волнует. Глухой удар, без осколков, но почему-то с кровью. Осипову больно настолько, что даже кричать не получается, поэтому изо рта вылетает лишь совсем жалобный выдох. Он ни шевелится, ни дергается, ни укрывается от ударов, просто — пласт. В глазах темнота, у носа размазанная кровавая полоска, а на затылке растекается алое пятно. Кровь марает пшеничные волосы, делает из мягких, божеских прядей кашу. Некрасиво, отвратительно. До тошноты. Илья поражается, почему всё ещё в сознании тогда, когда отец выходит на кухню, видимо, за ещё одной бутылкой. Голова отказывается работать, рёбра трещат и пищат, а руки столь слабые, что не удержат и даже стакан. Но у него в крови — адреналин. Живой и безумный, как у псины, у животного. Которое боится, щемится в углы и орёт на всех, кто приблизится. Поэтому разум сам поднимает его на ноги. Он шатается, пару раз снова опирается руками о пол — голова кружится ужасно. Рядом рюкзак и телефон, куча новых сообщений от контакта "Нико :)". В голове — пустота. А глаза так и стараются рассмотреть последнее написанное. " Прыгай в окно, я подбегу. " Илья не думает — нечем. Он не хватает куртку, потому что выйти в коридор — смерть мгновенная. Просто телефон в кармане и распахнутое окно. Февраль. Морозный, сухой — противный. Который говорит, что зима почти всё, но скрывает за собой не менее смазливый март. Илья уже мало кому верит. Второй этаж — снизу сугробы. Высокие... Безопасные. Сзади приближаются тугие шаги, спереди — жизнь. Он крестится два раза, чтобы наверняка. И прыгает. Холодно. Мягко. Снег лезет под домашнюю футболку — плевать. Илья бежит. Сломя голову, будто бы остановка равняется косе. Смертной. Конечной. Поэтому он бежит. Не обращает внимания на падающий хлопьями снег, на полную луну, на отсутствие прохожих. Не замечает внешней красоты, потому что внутри — отврат. А потом он падает. То ли на замерзшей луже, то ли просто от бессилия. Смотрит на небо, красиво. Чёрное, с белыми крапинками — снежинки. Даже улыбается, как в детстве, когда мама разрешала на пять секунд дольше полежать в снегу. Чувствует, как намокает футболка, как по чуть-чуть начинают неметь конечности, как горло отвратительно жжёт, огнём уходят в лёгкие. Но он не чувствует. Не дышит. И не видит. Всё. Илья лишь помнит, что в моменте ему стало слишком тепло. Подумал, это как у смертников на конечной стадии обморожения, когда тело не соображает с головой и так и кричит — жарко. Была бы на нём куртка — снял. Но сил нет. Куртки тоже. Потом неосознанно улыбается чему-то теплому, что касается лба, ладоней, груди. Как жар обволакивает всё его тело, буквально заставляя чувствовать себя на границу лучше. Потом... Хочется открыть глаза. Посмотреть в лицо то ли Богу, то ли кому-то, кто будет приветствовать после смерти. Но перед ним... Нико? — Эй, эй, Илья? Золото, слышишь меня? — его голос нежный, как и всегда. Как сахар, как успокоительное после истерики. Осипов моргает — один, два, три. Чуть-чуть оживает. Никола гладит его аккуратно ладонью по щеке, скуле. Буквально кончиками пальцев, чтобы не сделать больнее, чтобы показать — я здесь. — Щекотно. — у самого голос хрипит и совсем не похож на обычный. Сейчас будто бы перегорела лампочка где-то далеко внутри. Где-то под сердцем. Илья пугается, дёргается, но Нико сразу же кладёт вторую ладонь ему на грудь. — Тише, тише... Всё в норме, ты в безопасности. — Илья жмётся к его руке, как к грелке, как к спасению. Инстинктивно, почти по привычке. Не задаёт вопросов, не мычит, просто — рядом, пожалуйста, рядом. — Я здесь, всё хорошо. Парень оглядывается по сторонам, только хочется что-то сказать, как его перебивают: — Помнишь, как ты здесь оказался? — Вообще нет, если честно. — Ты дома. У меня. Я выбежал сразу же, как ты написал, сказал маме, она собрала заранее там таблетки, бинтики, чай... — Никола невесомо гладит его по макушке, прижимая к себе ближе. Старается не давить, но и не поднимать с кровати даже в сидячее положение — состояние Ильи критично, поэтому столько аккуратностей. — Пока бежал к твоему дому, вижу, кто-то лежит, блять, посередине улице. Оказывается ты. Я так испугался, когда ты не отозвался, Господи. Илья слабо шевелит глазами, каждое движение отдаёт тянущей болью в висках. — Посади меня. — просьба, размером в жизнь. Ковач грустно улыбается, подрывается с кровати. Аккуратно укладывает одну ладонь сначала на шею — к затылку не прикасается, вторую поперёк спины. Сразу же позволяет грудью упасть на себя, в свои широкие руки, в безопасность. Илья старается глубоко вздохнуть — с трудом, но получается. Рёбра будто бы начинают загораться надеждой снова, когда он наконец-то ощущает запах этой квартиры. Корица, жасмин и что-то личное, что-то любящее. Только то, что может быть в квартире Ковачей. Илья улыбается, по-доброму, живо. Осознавая всё до конца. Ощущает марлевую повязку через всю голову, видимо, затылок. Находит в себе силы сложить руки, как кот, прижаться к чужой груди и ладонями, и виском. Тепло. — Спасибо. За всё. — Отдыхай, — Нико оставляет одну ладонь на его боку, вторую бедре. Как можно ближе, теплее и рядом. Вот так. Без вопросов. Женщина в дверях — мама, тихонько улыбается этой картине, оставляя две кружки ромашкового чая на тумбочке. Ловит взгляд сына, моргает, как кивок, как одобрение. И уходит также тихо, как и пришла. — Кто заходил сейчас? — Мама. — Чё не сказал, я бы поздоровался... — Я подумал, что ты уже уснул. Тем более, голову тебе именно она мотала. Виделись вы уже. Нежно. — Будешь чай? — Илья не кивает — угукает, как птенец. — Приподними голову. Илья не помнил, как оказался здесь. Но знал ещё заранее, здесь — дом. Никола — дом. Ромашковый чай в квартире семьи Ковачей — дом. А всё, что за пределами — неважно. Главное, что сейчас не больно. Сейчас он в безопасности.