Никакой дисциплины

Наблюдать по утрам сонную, недовольную, и все же мягко улыбающуюся мордашку — наверное, любимое хобби Скарамуччи. Когда ее дорогая девушка сидит перед ней на кухне, замотанная в одеяло, немного клюющая его носом и пытающаяся не заснуть с чашкой чая в руках. До того сладенькая, что Скара специально перестала добавлять и себе, и ей сахар в утренние напитки, от чего ее драгоценная рыжая бестия постоянно морщилась и ругалась. —Ты как мумия, -буркнула Скарамучча, натягивая пиджак с роликом от пыли и шерсти в руках. —Правда немного рыжая, на солнце обгорела, что ли? Тарталья цокает и драматично закатывает глаза. —Не-а, я красивая бабочка, просто пока в коконе, -с умным видом возразила Тару, —Мне полагается много заботы, любви, обнимашек, поцелуев, а ещё чтоб меня кормили с ло… —А ещё помолчать и выпить жаропонижающее Скарамучча даже на секунду не отвлекалась от своих утренних ритуалов, она заколола не всю, но мешающие части чёлки парой невидимок, привела это в действительно божеский вид и тяжело вздохнула. Утро не любили все, она — тем более. Особенно когда её дразнят теплым одеялом, мягкой постелью и наличием кое-кого под боком, а ей приходилось делать вид, будто это предложение никак её не интересует, в отличие от её самой-любимой-работы-в-душном-офисе. —Эй, чего загрустила? -чужой палец приземляется ей на щеку и ведёт ощутимый след от кончика глаз до уголка губ —Архонты, угадай с трех раз. —Так сильно скучаешь по своему офисному принтеру? -Тарталья тихо хихикает и ластится немного ближе. —Да, Шерлок, бинго! -наигранно аплодирует Скара и выпутывается из чужих объятий манящего теплого пледа. —Ещё, может быть, по факсу? -и на миниатюрных плечах всего через секунду оказывается чёрное пальто, пояс которого туго затягивается вокруг талии. —Эй, а поцелуй? Или ты совсем скучать не будешь? —Нужны мне твои бациллы, -и все равно тянется первой, немного привстает на носочки и целует не в губы, но совсем близко, будто ее это, в случае чего, остановит от заражения. Ледяная рука падает на чужой горячий лоб, и Тарталья недовольно щурит нос. —Тару, ты горячая, давай сиди дома и лечись, -на нее накидывают второй слой одеяла. —Нет, ну если ты так просишь… -мечтательно тянет Тарталья в намеке на ещё один, может быть, поцелуй? —Я не прошу, я скорее приказываю, -повторяя интонацию отвечает Скарамучча. —А ещё желательно не доставай меня во время работы, у меня квартальный отчет, ну, сама понимаешь, -и поцелуй наконец-то приземляется в самые губы. —О, ну если только немножко. Знает Скарамучча её «немножко». Чёрные короткие ноготки щёлкали по старой офисной клавиатуре, будто по чужим нервам. За окном моросил дождь, над ухом пищал чужой чайник, который кто-то забыл выключить в общей зоне. Она машинально проверила часы: прошло всего двадцать минут с того момента, как она пришла в это проклятое место. Телефон внезапно завибрировал. [Тару-идиотка] ・9:22 Я скучаю. Вон, смотри, даже доказательство ;p [Изображение] На отправленной фотке Тарталья, будто рыжая кошечка, немного выгибается в спине, лежа на боку, и тянется одной из рук прямо к камере. Идеально поставленный свет, взлохмаченные волосы, одна наглая тень, упавшая на живот и приподнявшаяся майка, под которой не видно лифчика. Пальцы сами собой стискивают мышку ещё сильнее. Было бы неплохо, если бы она прямо через телефон смогла бы забрать Скарамуччу домой. Муччи рьяно сопротивляется, но взгляд всё равно цепляется за чуть выглядывающие из-под футболки бока. Дольше, чем следует. Дольше, чем этого позволял их крошечный офис. Под кожей медленно ползёт жар, Скарамучча стаскивает свой пиджак с плеч. «Совсем не в себе?» — быстро печатают ее пальцы, но задержкой на экране стирают это подчистую. Вместо этого в мессенджере появляется чуть более утешительное:

[Я] ・9:27

Чай пей. И укройся нормально.

Пальцы совсем чуть-чуть подрагивают. Будто её ненормальной девушке хватит одного этого сообщения, чтобы успокоиться. Почти моментально, будто фото было заготовлено заранее, прилетает новое сообщение, Скарамучча раздраженно убирает звук уведомлений почти на минимум, как будто это хоть что-то изменит. Следом — ещё одно и новое фото. [Тару-идиотка] ・9:28 Ой, кажется, я немного не так прочитала… Но ты ведь меня простишь, да? [Изображение] [Стикер] Теперь она сидит на коленках. Всё та же майка — кажется, даже Скарамуччина, от чего Тарталья в ней, будто бы стала меньше. Теперь она приподнята ещё сильнее, почти до груди, чуть ниже виден кусочек веснушчатого бедра, аккуратные пальцы, чуть сжимавшие их и линия кружева её белых трусов, выглядывающих их-под одеяла. А главное — её невинно-лукавое выражение лица. Скарамучча почти хлопает телефоном по столу, опуская его экраном вниз. Губы плотно сжимаются, она втягивает воздух сквозь нос и чуть запрокидывает назад голову, будто пытаясь прийти в себя. На экране рабочего стола — бессмысленный документ, яркий свет которого делает лишний акцент на раскрасневшихся щеках. Спустя секунду — ещё одно сообщение, без фото. Скарамучча даже не знает радоваться этому или нет. [Тару-идиотка] ・9:30 Представляешь, как было бы хорошо, если бы ты сейчас была рядом? Без отчетов, наших тупых коллег, только я, ты и мой язык ;р Скарамучча моментально вжимается в кресло, сжимает бёдра и на пару секунд задерживает дыхание. Она продолжает глупо пялиться в монитор, пока очередное сообщение проникает глубоко внутрь, прямо как чужие пальцы, под её… —Что ты там такое увидела? -раздаётся сбоку от одной из её подчинённых. Просто прекрасно. Вопрос, заставший Муччи врасплох, остаётся висеть без ответа странным и противным напряжением в воздухе. Пару щелчков мышкой и перед ней уже другая, но не менее нудная таблица с какими-то графиками. Она пытается создать активную видимость рабочей деятельности, но маячащее в голове одно и то же фото рыжей бестии не давало спокойно усесться и продолжать работу в обычном темпе. Сообщения также остаются висеть без ответа, но губы чуть подрагивают от еле сдерживаемой усмешки. Или злости, или желания. Она сама уже не уверена. Но внутри всё предательски жжёт и требует ещё. Двадцать минут — и Скарамучча сдаётся, хватает телефон в руки и медленно, растягивая каждую букву, печатает сама:

[Я] ・9:55

Ты в курсе, что я работаю?

Почему-то даже не удивительно, что ответ приходит почти что сразу: [Тару-идиотка]・9:56 Мм… да. Именно поэтому я это всё и отправляю. Чтобы скрасить тяжелый день своей начальницы :^ [Стикер] Стикеры от неё со смешными котятами каждый раз выглядели как издевательство. Скарамучча закатывает глаза, чуть улыбается и всё-таки отвечает:

[Я] ・9:58

Клянусь, Тару, я удалю диалог и это будет на твоей совести.

[Тару-идиотка] ・9:59 Ммм, может быть что-то поинтереснее?

[Я] ・9:59

Может быть.

[Тару-идиотка] ・9:59 Обещаешь? Скарамучча прикусывает губу.

[Я] ・10:01

Архонты, иди спи уже. Ты всю ночь залипала в тиктоке.

[Тару-идиотка] ・10:01 А если нет?

[Я]・10:05

Узнаешь.

Скарамучча спустя час молчания и правда умудряется поверить в то, что её ненормальная девушка заснула. Она проводит пару рутинных совещаний, немного ругает коллегу за ошибку в отчёте и почти что успевает соскучиться по ней, собирается даже отправить фотку своего скучного обеда с намеком на более вкусный ужин дома, но телефон вибрирует в ту же секунду, как только Скарамучча заходит в их диалог. Чужое сообщение, как назло, сразу помечается как прочитанное, будто бы она — неадекватная сталкерша, которая на обеденном перерыве зашла в их чат посмотреть на чужие бёдра. [Тару-идиотка] ・11:25 Кажется, я случайно… [Изображение] Муччи поднимает очки на лоб, быстро закрывает глаза руками и рьяно пытается убедить саму себя в том, что, может быть, она разбила ее любимую чашку? Температура поднялась еще сильнее? Она пролила лимонад на их новый дорогой матрас? Фото и всё та же коротенькая маечка, лямки которой игриво сползали с плеч. Под ней — всё ещё ничего нет. В кадре маячили плечо, ключица, тонкая линия шеи и одна оголённая грудь даже не по центру, будто бы и правда случайно. Очень небрежно и нарочно, очень в её стиле, и от одного только ожидания того, что она может выкинуть дальше, все тело в моменте немеет. Скарамучча стискивает челюсть и хватается за край своей юбки, мнёт её в руках и возвращает очки на место.

[Я]・11:35

Ты нарываешься. Даже не представляешь насколько.

[Тару-идиотка] ・11:35 Ох, Скрепышка, как знать, как знать (˶˃ ᵕ ˂˶)! Скарамучча молчит. На экране замирает эта дурацкая рожица, и хочется или разбить телефон, или истерически засмеяться. Или поехать домой. Её пальцы какое-то время смиренно лежат на клавиатуре, но ни одна строка таблицы не заполняется. Она знает: ещё немного — и сегодняшняя «супер-важная смена с квартальным отчётом» закончится слишком рано. Коллеги даже не успеют заметить, как она исчезнет, написав лишь какой-то совершенно глупый предлог в рабочий чат для этого. Она прекрасно знает, что именно сделает, когда вернётся домой, как быстро она захлопнет входную дверь, как быстро она скинет с себя всю одежду и кинет на кровать Тарталью. Знает, что не скажет ни слова, только зажмёт её где-нибудь у стены, прижмёт, сорвёт эту майку, и пусть потом спорит, что она «случайно». Скарамучча тихо выдыхает и набирает короткое сообщение:

[Я] ・11:47

Хватит заниматься всяким бредом, лучше бы встала

и приготовила нам пасту на ужин. У тебя есть 5 часов на то, чтобы прийти в себя. А потом мне станет плевать, болеешь ты или нет.

Она почти убирает телефон в карман, но на секунду она всё-таки задерживает. Скучает, хоть и пытается этого не показывать, глупо скрывая от Тартальи то, что она раскрыла ещё в первые годы жизни с ней.

[Я]・11:48

Майку не снимай.

Рабочий чат пестрит цифрами. Какие-то дедлайны, кто-то требует презентацию, кто-то жалуется на сырой отчёт. Скарамучча не может сосредоточиться, цифры перед глазами плывут, сливаются в кашу. Может, она и правда подхватила что-то от Тартальи? Тогда, утром, во время поцелуя. Температура, туман в голове, слабость в руках — ну или это просто последствия пытки в мессенджере. Кажется, она на автомате кивает кому-то или раздражённо рычит в ответ, подписывает что-то непонятное, лишь бы от неё побыстрее отстали. Кофе остывает быстрее, чем ей удаётся сделать глоток. На мониторе всё ещё открытая таблица, работа в которой так никуда и не продвинулась, а перед глазами — её любимая наглая мордашка, короткая майка, россыпь веснушек, аккуратно-округлые соски. Липкое, тянуще-сладкое, острое возбуждение от этого накатывает только сильнее. Оно засело между рёбер, словно наждачка, и скребёт изнутри. —Муччи, ты с нами? -кто-то машет ей рукой перед глазами. —Нет, -она медленно моргает, направляя размытый взгляд в пустоту. — Что? — В смысле, да. Что-то нужно? На часах всего 13:47, в голове — раздражающая мысль: «Это чуть больше половины дня», а на губах непонятного происхождения улыбка. Знала бы только её девушка о том, как медленно тянется минута за минутой и как нетерпеливо покалывало кончики пальцев в ожидании тёплых прикосновений к медовой коже. Время словно замедлилось. В комнате царила глухая тишина, нарушаемая только тихим гудением компьютера и редкими щелчками клавиш. На фоне жёлтого солнца, неумолимо двигающегося на запад и выбивающегося из-под тяжёлых жалюзи, летали пылинки. Скарамучча клянётся, она скоро начнёт их считать. Уже 16:52, и, кажется, на неё немного обиделись, или (вариант, на который она надеется больше всего) — она послушала совет и просто уснула. Возбуждение порядком отступило, но ожидание сегодняшнего вечера заставляло нетерпеливо ёрзать на стуле, обкусывать губы и срываться на коллег лишний раз. Невозможная. Сама Скарамучча или Тару она не ответит. Тарталья из-за всего того, что сделала с ней сегодня, Скарамучча… из-за всего остального. Из-за расстёгнутых первых двух пуговиц своей рубашки, из-за включённого на столе карманного вентилятора, пока все её коллеги старались утеплиться посильнее, из-за… Невообразимого желания написать ей «Милая, ну как ты?». Телефон гудит, она не поднимает. Она соврёт если скажет, что ей не страшно или не интересно, она соврёт, если сделает вид, что не она только что снова сжимала край своей чёрной юбки. На экране блокировки — их подростковые лица, кажется, ещё из десятого класса. В строке уведомлений только лишь рабочий чат и никакого намёка на что-то большее. В их чате — сообщение с двумя горящими галочками без ответа, была в сети недавно, и что-то внутри бесповоротно ломается.

[Я] ・17:03

Спишь?

Всего три минуты без ответа — обычное дело, но для Тартальи это странно, Скарамучча напрягается и действительно начинает переживать.

[Я] ・17:06

Извини, или вроде того.

Конечно, Тарталье потребовалось всего пять минут, чтобы снова появиться в сети, чтобы заставить трепетать чужое сердце с новой силой. Скарамучча в мгновение теряет всю свою выдержку, которую она по крупицам собирала и хранила весь чёртов день и тыкает на значок уведомлений. Если вдруг что, то Муччи конечно же всегда на связи. [Тару-идиотка] ・17:10 [Видео] Зацензуренного файла, длинной всего в двадцать секунд прекрасно хватает для новой волны безумия. Муччи вскакивает с места, слишком шумно, привлекать к себе лишнее внимание нельзя, но она и так занимается этим весь сегодняшний день, плевать. Пальцы нащупывают в её крохотной сумочке кейс от наушников, следующее место назначения — уборная, в которую та летит пулей, попутно засовывая один из наушников в ухо. На экране: приглушённый свет, явно задёрнутые шторы и хриплый голос, так она и правда легла спать. Немного опухшее лицо, растрёпанные волосы и самый нежный на свете взгляд. Тарталья сто процентов полезла бы сейчас целоваться, фактически, она это и так делает, только с камерой своего телефона. —Мне приснилось, что ты уже дома и, -да-да, Скарамучча прекрасно знает все её тупые разговоры впустую, Скарамучча знает, что с одним только нежным взглядом её не оставят, она знает её слишком хорошо и убеждается в этом уже на вторую секунду просмотра, когда внезапно приходит осознание, что завёрнута она в одеяло не просто так: под ним зияющая пустота — одно неверное движение и… —и ты сидишь прямо здесь передо мной… Она ожидаемо тянется так, что полностью оголяется её грудь, в полумраке красиво торчат ключицы, остаётся лишь небольшой кусочек одеяла на самом сокровенном. —Хочу к тебе, злюка. И видео прерывается тихим шелестом одеяла из-за руки, которая быстро опустилась вниз и тихим стоном, который ставит финальную точку во всём этом спектакле. Скарамучча выключает звук и делает вид, что этого всего только что не было. Наушник выпадает из уха и катится по полу, уставший вздох, сложенные в футляр очки, которым та хлопает, и открытое приложение с такси. Она вновь не отвечает и Тарталью это откровенно бесит, хоть и причина такого очевидно ей ясна. [Тару-идиотка] ・17:14 Кажется, ты обещала, что у меня будут проблемы, я готова :~) Но не то, чтобы к ним готова Скарамучча.

[Я] ・17:14

Ты вообще понимаешь, что

творишь?

[Тару-идиотка] ・17:15 Просто соскучилась~

[Я] ・17:17

Ты издеваешься? У меня тут люди.

Рабочий день. Отчёт, мать твою,

в три экземпляра.

[Тару-идиотка] ・17:17 [Стикер] Ну не ругайся, Скрепышка :( Чуть-чуть хотела скрасить тяжёлые будни любимого начальства [Тару-идиотка]・17:18 [Стикер] [Стикер] Хаха, а это не взятка? : р

[Я] ・17:19

Я буду через 20 минут.

Еду.

[Тару-идиотка] ・17:19 Что надеть для любимой Муччи? (⋈◍＞◡＜◍)。✧♡

[Я] ・17:21

Ничего.

Ты уже показала всё, что надо.

Оставайся в кровати.

Она перечитывает переписку, слова словно въелись ей под кожу. Губы пересохли, а в ушах стоит гул. Она могла бы подыграть, могла бы ответить жёстко — и ничего не мешало бы ей так сделала. Но внутри осталось только пульсирующее, горячее желание. У неё нет ни сил, ни желания больше играть. Скарамучча уже даже не злится. Она просто вся — один сплошной комок напряжения. Всё внутри невообразимо сильно тянуло к дому, к Тарталье, к её тёплым прикосновениям. Ещё немного, и она начнёт ныть об этом таксисту. Она даже не удосужилась сохранить документы на рабочем компьютере, она зашла в кабинет только для того, чтобы забрать пиджак со стула и пальто из шкафа, а всё, что получают коллеги, это короткое «Извините, надо домой пораньше. Ушла.» — всё в её фирменном стиле. Коридор, как и ожидается, обдаёт жаром всё лицо, заставляет глотать ничтожные крупицы кислорода в душном помещении без окон. Где-то на кухне мерцает тёплый свет, но до него ещё надо дойти. Скарамучча стоит у порога, на пол падает её чёрное пальто, которое только утром она так тщательно отчищала от пыли. За ним, следом, с характерным звуком с ног слетают туфли. Белая выглаженная рубашка, бюстгальтер под ней, коротенькая юбочка и чёрные колготки — единственные барьеры сейчас между ней и окружающим пространством, но раздеваться в коридоре звучит как слишком варварская идея. В воздухе пахнет ей, пахнет её сиропом от кашля и пылью от пледа из шкафа. Скарамучче душно, она на секунду прикрывает глаза и тело в моменте окутывает жаром ещё сильнее. Колени будто подламываются, и она на секунду позволяет себе облокотиться посильнее, головой касаясь прохладной стены. Кожа под рубашкой зудит — от пота, от воздуха, от нехватки чужих рук. —Ты дома, -еле слышно прозвучало из кухни. Голос мягкий, ленивый, с поволокой. Ей всё ещё кажется, что она находится где-то в офисе, сейчас она откроет глаза, а перед ней старый пыльный монитор, несколько принтеров и кипа бумаг. —А я уже начала скучать, -будто бы она только-только проснулась, а все сообщения за последний час были одним большим глюком Муччи. Она наконец мелькает в дверном проёме: босиком, в одном из своих спортивных топов и домашних шортах, волосы всё ещё взлохмачены, но в глазах — озорство. Она знает, чего хочет, и знает продолжения сегодняшнего вечера наперёд, несмотря на все планы её девушки. Они сталкиваются взглядами. Тишина. Скарамучча замирает, будто напуганный зверёк. Только продолжает опираться плечом о стену, будто ей нужно продержаться ещё пару секунд для какого-то собственного испытания в голове, и вот тогда можно будет показать, как сильно она скучала. Но Тарталья уже рядом. Она не бросается на неё с поцелуями, не лезет раздевать, просто подходит вплотную, медленно, растягивая секунду за секундой, и ладонью касается её шеи. Скарамучча непроизвольно вздрагивает. Не от холода, а от того, как легко чужие пальцы стирают с неё остатки рабочего дня. Она забыла застегнуть две верхние пуговицы рубашки, Тарталья пользуется этим и осторожно давит на выглядывающую лямку лифчика. Но не более. — Тебе плохо? — Тарталья обвила её руками, приземляя несколько мягких поцелуев на чужую макушку. — Устала? Скарамучча кивнула, всё ещё не произнося ни слова. Почему-то ей казалось, что, придя домой, на неё накинутся как в последний раз, судя по сообщениям именно это и планировалось. Скарамучча не хочет доставать её, она не хочет допытываться и узнавать, что в голове её возлюбленной. Если она ведёт себя так — значит, так надо. Муччи молча её благодарит. Командовать для неё — обычное дело, даже тогда, когда в принимающих позициях была она же. Она любила, когда всё было идеально, когда всё было по её правилам, не любила спонтанный и дикий секс, но сегодня, видимо, она могла себе это позволить. Когда каждая клеточка тела внутри медленно сгорала и умоляла сделать с этим хоть что-нибудь. Тарталья поднимает руку и осторожно проводит пальцем от скулы до подбородка. —Можно? -шепчет она, совсем у рта. Тепло её дыхания касается губ. —Или ты опять скажешь, что устала? —Дура. Этот ответ воспринимается как «Да». Пальцы Тартальи снова касаются шеи, чуть смелее, и второй рукой она мягко касается запястья Скарамуччи, сжимает его — не чтобы удержать, а чтобы почувствовать, как оно дрожит. Скарамучча не выдерживает и первой подаётся вперёд. За день накопилось слишком много всего. Поцелуй выходит влажным, торопливым, будто всё остальное в этом мире исчезло: её валяющееся на полу пальто, туфли, о которые она случайно спотыкается, её колющая в ногах усталость. У Скарамуччи губы холодные — она только зашла с улицы, у Тартальи напротив — непозволительно горячие, кажется, несколько минут назад она пила мятный чай. Между их губ слышится нетерпеливый вздох — Скарамучча словно теряет почву под ногами и больше не делает вид, что держит себя в руках. Тарталья чувствует это. Чувствует, как воздух между ними становится обволакивающим жаром. Губы Муччи на секунду отрываются, чтобы глотнуть воздуха — и тут же снова возвращаются. Теперь ведёт поцелуй Тарталья. Жадно, ничуть не смущаясь и не сдерживая стоны, касаясь тёплыми пальцами бока под рубашкой, неряшливо выпущенной из-под юбки. Скарамучча не выдерживает: откидывает голову, лбом упирается в плечо, тяжело дышит и отводит возбуждённый взгляд. —Муччи… -выдыхает Тарталья, впервые за весь день называя её так вслух. Голос тёплый, почти сонный. —Я так скучала. Скарамучча молчит. Внутри что-то дрожит, она не знает, что именно — колени или горло, в котором застрял ответ. Тарталья делает короткий шаг в сторону спальни, но Муччи неожиданно упирается руками ей в плечи, мягко, но уверенно. —Подожди. Я… руки, -голос еле слышен, будто бы рвётся сквозь усталость. Она и правда едва стоит. —Не обязательно, -шепчет Тару, нежно выуживая из юбки край рубашки, уже полностью выползший наружу, и проводит ладонями по её спине. —Мне всё равно. —А потом снова лечить тебя? -с упрёком, но без злости. Скарамучча выскальзывает из её объятий и медленно разворачивается в сторону ванной. В ванной — полумрак. Лишь слабый жёлтый свет ночника под зеркалом выхватывает из темноты приглушенные отблески: капли воды на краю раковины, тень от смесителя на плитке, тонкий изгиб Скарамуччиных плеч. Тесное помещение будто держит их в ловушке, не даёт разойтись, вынуждая быть ближе. Скарамучча наспех закатывает рукава рубашки — ткань липнет к запястьям. Выдавливает мыло, растирает его в ладонях: быстро, бездумно, будто в спешке хочет отмыться от всего накопившегося за день. Но с каждым движением становится только жарче — от воздуха, от мыслей, от неё за спиной. Тарталья заходит бесшумно. Касается бедром её поясницу, а потом прижимается полностью. Складывает руки в замок внизу живота, наклоняется ближе, и Скарамучча чувствует тепло её дыхания у самой шеи. —Ммм, -Тарталья целует в изгиб между затылком и плечом, —ты даже пахнешь работой… и собой, —второе касание — ниже, уже ближе к ключице. Скарамучча не отвечает. Она закрывает глаза, опирается на раковину, чуть подрагивает от холода керамики под ладонями и жара, накатившего снизу. Мокрые пряди волос прилипают к шее. Сзади — тепло чужого тела и руки, осторожные, но уверенные, ложатся на грудь поверх ткани через бюстгальтер — всё ещё слишком много барьеров. —Прекрати, -хрипло вырывается у неё. Ровно ноль желания смотреть на саму себя в зеркале напротив. А Тарталья вполне уверенно ведёт рукой под юбку. —Так устала, -шепчет Тарталья, целуя ниже, —ну же, смотри какая ты красивая, -и тянет её за подбородок. Скарамучча едва слышно вздыхает. —Отпусти, милая, -продолжает Тарталья. Голос у неё всё тот же — нежный, чуть насмешливый, почти игривый. Но прикосновения становятся глубже, медленнее. —Сегодня я тут, чтобы ты наконец расслабилась. Скарамучча всё ещё молчит, не смотрит. Её пальцы соскальзывают с края раковины, и она оборачивается к Тарталье, прижимаясь лбом к её плечу. Пуговицы на рубашке расходятся одна за другой — не спеша, с тихими щелчками. За каждой — открытая кожа, чуть влажная от душного воздуха и чужих прикосновений. Свет от ночника делает её золотистой, как мёд. Скарамучча почти не дышит. Ноги сами расползаются, одна оказывается на ванне — неуверенно, с напряжением в мышцах. Руки всё ещё дрожат, пальцы слабо цепляются за край раковины, она на секунду поворачивается обратно — в зеркале нечто размытое и покрасневшее: влажные губы, полуприкрытые глаза, будто бы слегка заплаканные, уставшие, может быть, слегка возбуждённые. Чужая рука колдует сквозь её колготки, движется размеренно, будто успокаивает. Там, где ткань истончена, где уже почти нет барьера, она чувствует чуть больше, чем хотела бы. Или меньше, чем нужно. —Ты дрожишь, -шепчет Тарталья и, не торопясь, целует её чуть выше груди, —моя сладкая… Скарамучча вдруг хрипло выдыхает — будто звук вырвало из груди против её воли. Она отклоняется назад, доверяя вес тела чужим рукам, и Тарталья легко подхватывает её. —Так красиво, -произносит Тару почти на выдохе. —Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю вот такой. Скарамучча снова опирается лбом о её плечо, но это почти не помогает — всё тело всё ещё дрожит. Тарталья глубоко вздыхает и чуть отступает, чтобы посмотреть ей в лицо, а потом целует — в уголок губ, с нажимом. Следующий поцелуй — глубокий, в самые губы, точь-точь как в коридоре. Слипающиеся губы, пересохшее горло, влажные ладони, соскальзывающие с края раковины. Скарамучча хватает её за талию, будто теряет почву под ногами, и клонится ближе — в этой тесноте почти некуда, но они всё равно двигаются вперёд. Спиной к стене, пятясь шаг за шагом пока не оказываются в коридоре. Губы Тартальи всё ещё на её шее, пальцы легко оглаживают кожу под почти расстёгнутой рубашкой. Где-то по пути последняя из пуговиц падает на пол с тихим стуком. Полумрак ведёт их дальше. Спальня как мираж — мягкая, размытая, обещающая облегчение. Они не включают свет, не отвлекаются на тёмные шторы, только угадывают очертания друг друга, полагаются на дыхание, на тёплый выдох в губы. Скарамучча вдруг останавливается, садится на кровать и тянется к чужому топу — он тоже уже начинал надоедать. Он стремительно летит на пол в ту же секунду, большие пальцы оглаживают розоватые ореолы сосков, Тарталья довольно улыбается в поцелуй и падает на белую простынь. Пальцы Муччи вцепляются в простыню под собой, медленно сминая её в кулаках — будто только так можно удержать себя на поверхности. Влажные тёмные волосы расползаются по подушке, по плечам. Взгляд расползается тоже — не фокусируясь, блуждает где-то в потолке. А Тарталья, склонившись сверху, смотрит на неё как на самое драгоценное в мире. Не торопится, не давит, хочет только помочь отдохнуть, расслабиться. Рубашка наконец спадает с плеч, лямки лифчика покорно соскальзывают вниз, и вот — рука тянется за спину, щёлкает застёжкой, осторожно освобождая маленькую, аккуратную грудь. Но свобода длится всего секунду — тут же Муччи попадает в новый, сладкий плен: губ, рук, языка. Из-под прикрытых губ слышится тихий вздох. —Я уже не могу, -шепчет она, и Тарталья только усмехается, будто бы не зная очевидного. Она нарочно медленно тянет момент — чуть покусывает, мягко сжимает в ладонях её грудь, будто играет с терпением, будто изучает любимую заново, как редкую книгу, забывшуюся на верхней полке. Их губы снова встречаются, кажется, даже сталкиваются. Длинные пальцы наконец лезут к молнии на юбке, тихое «з-з-зт», будто сама ткань сдалась под натиском страсти и Скарамучча приподнимает бёдра, отстраняется от чужого лица и прячет собственное красное в сгибе локтя. Её дыхание срывается, как будто она бегом марафон бежала весь день, а не просто ждала её. Тару будто издевается. Конечно, она любит подурачиться даже в такие моменты, когда между ними остаются всего два препятствия, и поэтому она снова возвращается поцелуями: к шее, к любимым ключицам, к мягким соскам, к худощавой талии с тонкой кожей, к рёбрам, немного щекоча, чуть дразня — как будто пробует на вкус каждый изгиб. —Побыстрее давай, -всё равно она указывает ей, хотя голос дрожит. —Ну уж нет, -тихо усмехается Тарталья, не прекращая своих ласк, —я тебя весь день ждала. Подожди теперь и ты немного. Мне надо… наверстать. Скарамучче хочется возмутиться, хочется встать с кровати и закончить всё самой, ей назло. Хочется боднуть её коленкой, поставить её на место — как всегда. Но… —А-ах, Тару-у-у… -за всё это время она так ни разу не отвела взгляд. Даже тогда, когда они целовались, когда та стаскивала с неё юбку, когда Муччи прятала свой взгляд — и даже сейчас, когда ноготки Тартальи осторожно проходят по клитору, скрытому ещё за двумя слоями ткани, как будто изучая форму любимого цветка. —Хватит смотреть. Я выгляжу нелепо. —Ну уж нет, -повторяет Тару почти с упрямством, медленно продолжая массировать двумя пальцами, всё ещё поверх ткани, —ты самая-самая красивая, когда так дрожишь. Скарамучча невольно сжимает бёдра, а вместе с ними и чужую руку. Её живот чуть подрагивает от напряжения, губы приоткрыты, дыхание всё чаще сбивается на тихие всхлипы. Она всё ещё непонятно для кого старается держать спину ровно, но тело будто тает под каждой лаской. Пальцы Тартальи всё ещё скользят по ткани, чуть сильнее надавливают на чувствительное место — и она выгибается, будто тянется навстречу. —Тару… -голос совсем слабый, —сними с меня это… —Ну, тихо-тихо, не капризничай, -от её шёпота всё внизу начинало пульсировать в несколько раз сильнее. Тарталья отрывает взгляд от её лица и медленно, с откровенным удовольствием, спускается ниже. Поцелуи ложатся на живот, по линии колготок, ниже. Она задевает их край около пупка, и с томной неторопливостью начинает тянуть вниз — через бедра, колени, ступни и кидает на пол к рубашке и юбке. Остались только её трусики — белые, уже заметно влажные, с каким-то глупым рисунком цветочков. —Можно? —спрашивает Тарталья, не глядя вверх, пока пальцы уже лежат на резинке. Скарамучча вместо ответа только шумно выдыхает и тянется рукой к её волосам. Тару понимает всё без слов. Она стягивает последние преграды, проводя пальцами по внутренней стороне бедра, оставляя почти неощутимые прикосновения — такие, от которых у Муччи перехватывает дыхание. Её тело дрожит внизу живота, перед ней хочется быть самой красивой, и она немного расставляет ноги по сторонам. —Ты такая тёплая, -шепчет Тарталья, целуя бедро, —наверное, ещё и очень вкусная? Скарамучча всё-таки снова отворачивается, прикрывая рукой лицо. —Перестань говорить так. —Почему? -на губах Тартальи играет улыбка. —Ты ведь краснеешь именно из-за этого, а мне нравится, когда ты такая Она делает паузу — короткую, наполненную напряжением, в которой слышно только их дыхание. Затем медленно проводит тёплым, влажным языком вдоль внутренней стороны бедра. Кожа там чувствительнее, чем где бы то ни было, и Скарамучча ощущает, как от одного этого прикосновения всё внутри сжимается и бесстыдно растекается по её промежности. Поцелуи Тартальи становятся жадными, горячими, будто язык и губы запоминают каждый сантиметр её тела, будто целуют не только кожу, а саму суть, душу. Иногда она задерживается чуть дольше — медленно втягивает кожу, оставляя мягкие засосы. Иногда — едва касается, обжигая прохладным дыханием после влажного следа. Там, где она укусила, — остаётся отпечаток зубов: розовый, чуть болезненный, но тут же нежно зализанный, будто с извинением. Скарамучча не вздрагивает — она вся, от кончиков пальцев до макушки, горит от предвкушения. Ноги дрожат, одна из них, не дождавшись команды от головы, сама собой поднимается и ложится Тару на плечо, открывая ей путь дальше. Тарталья выдыхает. Н-е-в-е-р-о-я-т-н-а-я, и этим сказано абсолютно всё. Кончики её пальцев осторожно собирают смазку на поверхности, чуть размазывая по внешним половым губам. Она как котёнок, который играется с клубком шерсти — точно также она еле-еле задевает клитор, мажет большим пальцем по входу, немного входит и возвращается на исходную. Скарамучча привыкла к ней такой: когда она рассматривает блестящие капли смазки, когда рассматривает блестящую от неё вагину, но сегодня, честно, она надеялась на поблажки. Средний и указательный пальцы мягко разводят губы, и Тарталья, затаив дыхание, как будто благоговеет. Она снова выдыхает, закрывает глаза, и незаметно, машинально щипает себя за внутреннюю сторону бедра — чтобы проверить, чтобы не забыть, чтобы не потеряться в этом сновидении. Нет, это точно не сон, и Архонты свидетели — Скарамучче от этого ни капли не легче. И вот — новый вдох, лёгкий наклон, и Тарталья всасывает головку клитора одними только губами. И этого хватает — громкий стон срывается с губ Скарамуччи, звенит, обрывается, заставляет выгнуться спиной. —Такая нуждающаяся девочка, да? -издевается, отстраняясь от её вульвы и принимаясь вновь зацеловывать бёдра. —Пизда, -внезапно огрызается Муччи и резко хватается за её рыжие волосы, будто бы больше не собирается играть. Её рука властно давит Тарталью обратно, туда, где жар, где блестящая от смазки кожа, где всё болит от желания. —Ну всё-всё… — усмехается Тарталья, уже подчиняясь, без борьбы, с лёгким смехом в голосе. Она слушается. Губы мягко касаются всё той же головки, язык мягко обводит её по кругу и спускается вниз. Несколько повторений: вверх-вниз-вверх-вниз, Скарамуччу крупно потряхивает, но она только начала. Губы снова всасывают клитор, не отпуская сразу, как в прошлый раз, а растягивая каждую секунду, пока Тарталью снова не начинают тянуть за волосы. Она отстраняется. Медленно двигает пальцами, слегка надавливая и делая так, как любит только она. Она может даже не спрашивать — знает и так всё досконально. Средний палец быстро оказывается у неё во рту, следом — активно дразня около входа, Скарамучча двигается ему навстречу сама. Тарталья больше не играется, только послушно двигает им навстречу и входит внутрь —Муччи только задушено стонет и выгибает спину. Тару возвращает губы на место, обволакивает теплом своего рта и языка абсолютно всё, что было ей позволено в этот момент, а внутри сгибает палец. —Прошу, прошу, прошу, -ожидаемо громко хнычет Муччи, вторую ногу закидывая на второе плечо. Тарталья в успокаивающем жесте опускает руку на живот и медленно гладит его, конечно так, как нравится ей. —Ещё раз, пожалуйста, не останавливайся, -она судорожно накручивает рыжие волосы себе на палец. Тарталья больше не перечит, больше не хочется, когда её девушка находится почти на грани. Она вытаскивает палец — всего на секунду, и извиняясь зацеловывает клитор. Два пальца снова во рту, после опять около входа, собирая дополнительно с бёдер смазку, а далее — внутри. Тарталье слова больше не нужны, пока Муччи нервно мечется по постели и невольно раздвигает ноги сильнее. Тарталья двигается осторожно, но уверенно — с каждым движением пальцев всё глубже, всё смелее. Тепло её тела, тяжесть ног на плечах, сдавленное дыхание, и в каждом сантиметре её кожи — мольба не останавливаться. Мокрый, развратный звук, когда пальцы входят снова, сопровождается нетерпеливым мычанием сверху. Она слышит, как Скарамучча срывается — её голос дрожит, ноги почти падают с плеч, а между пальцев скомканная постель. Она мечется, словно перегруженная всеми чувствами сразу, и Тарталья это пьёт, словно её любимое вино. Губы мягко обхватывают клитор, на этот раз глубже, длиннее — язык в то же мгновение начинает двигаться по внутреннему краю, кругами, точно, как Муччи не может попросить вслух. Пальцы внутри начинают двигаться быстрее, глубокими волнами. В ответ — зажатое «а-а-ах», и судороги в ногах. Тарталья снова касается ладонью её живота — чтобы удержать, чтобы заверить и показать: она здесь. —Ещё немного, -шепчет Тарталья, почти не отрываясь. —милая, я с тобой. Она чувствует, как Муччи вот-вот сорвётся. Всё тело под ней стянуто, как струна, грудь высоко вздымается, пальцы в простыне дрожат и соскальзывают. Её язык и пальцы действуют как в едином танце, пока Муччи не выгибается, не выдыхает её имя в голос, срываясь на хрип. —Тару… — в горле пересохло, голос срывается, словно предупреждая —я… я не могу так больше… -ещё один громкий стон, дрожащий и неуверенный, почти испуганный тем, как близко она уже к краю. Тарталья ничего не отвечает. Её губы только плотнее прижимаются, язык двигается чуть быстрее — точно, размеренно, в идеально выверенном ритме. Пальцы внутри двигаются ещё глубже, заставляя тело под ней с каждым новым толчком вздрагивать. Запястье затекло — плевать. Она чувствует, как её живот дёргается, как грудь трясётся от сбивчивого дыхания, а дрожащая рука медленно тянет соски. —Т-тарталья, -голос окончательно срывается, —ещё чуть-чуть, пожалуйста, не останавливайся, я… Она снова всхлипывает и это почти даёт зелёный свет. Тарталья всасывает клитор чуть глубже, пальцы выходят и входят резко обратно, точно в нужный момент — Скарамучча захлёбывается криком, глухим, будто кто-то выдрал его из самых лёгких. Всё тело выгибается дугой, руки судорожно хватаются за рыжие пряди — не оттолкнуть, а наоборот, притянуть ещё ближе. Бёдра болезненно сводит, губы еле слышно шепчут бессвязное «ещё», а затем — «нет», и снова «да», а после — тишина, нарушаемая лишь глубокими вдохами в полную грудь. Она кончает громко, надрывно, словно первый раз в жизни. Жар под кожей будто бы отбрасывает искры. Она трясётся, из груди вырывается какой-то дикий, сдавленный стон, почти рыдание. Тарталья не отпускает сразу. Только медленно замедляет движения пальцев. Ласково, мягко, чтобы помочь пережить остатки сладкого оргазма, помочь плавно спуститься обратно на землю. Она облизывает, осторожно — снова извиняясь и заботясь. И только потом отстраняется, оставляя лёгкий поцелуй на внутренней стороне бедра. Скарамучча лежит, раскинув руки, с залитыми потом висками, с приоткрытым ртом и лицом, прикрытыми глазами и абсолютно пустой головой. —Ты справилась, -шепчет Тарталья, подтягиваясь и целуя её в щёку. —Я так тобой горжусь, моя хорошая. Скарамучча остаётся лежать, будто выжженная дотла. Всё тело пульсирует. Соски слегка побаливают от того, как сильно их сжимали, а грудь всё ещё вздымается от тяжёлого дыхания. Пальцы на руках не сразу отпустили простынь, будто не осознавая, что всё уже позади. Она пытается что-то сказать — язык прикасается к нёбу, но всё выходит только в виде тихого, дрожащего хрипа. —Прекрати… -выдыхает она, почти смеясь, —ты меня убить решила? Тарталья смеётся в ответ, опираясь на ладони, чтобы повиснуть над ней и оставить ещё один долгий поцелуй на щеке, возле уха, на шее. Поцелуи лёгкие, будто бы боясь дотронуться, чтобы она не растеклась окончательно. —Я тебя люблю такой, -шепчет она. —Уставшей и очень-очень красивой. Скарамучча стонет, запрокидывая голову и вяло отмахиваясь рукой: —Тару, прошу тебя, если ты скажешь ещё что-то милое — я тебе врежу. —Я тебя люблю, -повторяет она и снова поцелуй, наконец в губы, с явным привкусом благодарности. Они укрываются лежащим неподалёку пододеяльником, кажется, Тарталья днём слишком сильно запарилась. Молчание между ними — почти что необходимая мера, чтобы прийти немного в себя, отдышаться и немного отдохнуть от лишних мыслей. Между ними сейчас только кончики пальцев, лениво скользящие по чужому бедру. И спустя какое-то время Скарамучча вновь поднимает взгляд, медленно переворачивается на бок, прижимается носом к её щеке. — Теперь… -шепчет она, едва касаясь губами кожи у ключицы. —Теперь твоя очередь, Тару. Тарталья фыркает: —Перестань, мне и так нормально. Скарамучча медленно скользит ладонью вниз, чуть раздвигая чужие колени. Конечно, Тарталья не упирается, но всё равно пытается перечить ей хотя бы словами. Вторая рука ложится ей на живот, спускает неторопливо, залезая под шорты, под её нижнее бельё, немного надавливая и дразня. —Я только что чуть не умерла, -добавляет она, —но ты заслужила это. За весь чёртов день. Тарталья открывает рот, чтобы что-то ответить, но уже в этот моменте чужие пальцы давят так хорошо, что слова больше не нужны. Она внутри и так вся пульсирующая, до невозможного влажная, и, судя по глазам, очень нуждающаяся. —Скажи, что хочешь, -просит Скарамучча, чуть ускоряя круговые движения по мягкому клитору. —И я сделаю. —Не останавливайся, -выдыхает Тару, выгибаясь к её пальцам и придвинув чуть ближе к её лицу. —Пожалуйста, не останавливайся… -она напряжённо сглатывает, произнося в самые губы, но не целуя, дразня этим то ли себя, то ли Скарамуччу. Муччи действует не спеша — всё её тело словно до сих пор дрожит от недавней разрядки, но пальцы уже движутся с новой силой. Она знает, как быстро можно довести Тарталью, особенно в таком состоянии: после чужого оргазма она и сама была почти готовой, ещё немного усилий, чтобы довести её до пика. Она целует её шею, медленно, чуть влажно, и в то же время надавливает посильнее. Средний палец скользит по клитору, круговыми, чёткими движениями. Другой рукой она держит её бедро, как бы заставляя оставаться на месте, не убегать от нарастающего удовольствия. —Эй, не отводи глаза, -тихо мямлит Скарамучча, —хочу смотреть за тем, как ты кончаешь. Она едва-ли успевает договорить. Тарталья выгибается под ней сильнее, чем раньше, руки сжимают простыню, а из губ вырывается сдавленный, почти жалобный стон. —Муччи, ах… ещё, чуть-чуть, прошу… Скарамучча слушается. Входит внутрь двумя пальцами, ловко, уверенно, и одновременно продолжает тереть клитор — мягко, но точно. Она чувствует, как дрожит тело под ней, как сокращаются мышцы, и трясутся чуть раздвинутые под слезшим пододеяльником ноги, как Тарталья чуть всхлипывает и тянется к ней губами. —Давай, -шепчет она. —Я рядом. Просто отпусти. И Тарталья отпускает, прямо как Скарамучча несколько минут назад. Кончает резко, на вдохе, будто задыхаясь. Тело выгибается, подрагивают бёдра, пальцы судорожно сжимают Скарамуччу за запястье, не нарочно царапая. Её лицо залито румянцем, губы чуть приоткрыты, глаза закрыты — но это длится лишь секунду. Уже через миг она хватает Скарамуччу за лицо и, почти смеясь, целует её. Долго и глубоко. —Боже… ты лучшее, что со мной случалось, -выдыхает она между поцелуями, всё ещё едва дыша. Скарамучча усмехается, отстраняясь и пряча лицо у неё в шее: —Знаю. Только не ори так в следующий раз — у нас соседи. —Пусть слушают. —Извращенка. —Твоя извращенка, -фыркает Тарталья, притягивая её к себе ближе. Они долго лежат так — кожа к коже, дыша почти в унисон, словно всё, что происходило раньше, не имеет значения. Комната ещё наполнена остаточным жаром, но Скарамучча впервые за день дышит легко. На её груди покоится голова Тартальи, рыжие пряди медленно скользят по влажной коже. Тёплый плед сброшен куда-то вниз, никому до него нет дела, они перебьются и простынёй. —У тебя руки снова холодные, -шепчет Тарталья, проводя пальцем по тонкой линии ключицы, будто разрисовывая её красками. —Принести пижаму? Или плед поднять? Скарамучча качает головой, зарываясь носом в её волосы. —Угомонись. Я тебя хочу. —У тебя уже была я, -хихикает Тару, но не отдаляется, наоборот, тянется ближе, целует еле уловимо под подбородком и тянется пальцами к позвоночнику, гладя его еле ощутимо, будто считая каждый позвонок. — Сколько там фоток было? Раз, два… Скарамучча недовольно хмыкает в ответ. —Я серьёзно. Не двигайся никуда. Просто… побудь рядом, -голос у неё уже сонный, тяжёлый, еле уловимый сквозь подушку, в которая та предпочитала мямлить. —Будильники чур ты заводишь, я уже почти сплю. —Я вообще-то на больничном, -театрально вздыхает Тарталья, целуя её в затылок и лишний раз приобнимая. —Мне можно вообще ничего не делать. Даже не спать. —Тогда не мешай спать мне, и надевай в следующий раз наушники для своих тиктоков, -она будто бы обижается, показушно отворачиваясь и забирая руки с её талии. Пусть сама обнимает. —Я скучала, -и она не только обнимает ещё сильнее прежнего, но и покрывает хрупкие плечи невесомыми поцелуями. Скрамучча в ответ только угукает, кажется, даже не осознавая происходящее вокруг. Её дыхание замедляется почти в ту же секунду, Тарталья добровольно отдаёт часть импровизированного «одеяла» всецело ей, а сама пристраивается сзади поудобнее и почти сразу же замолкает, только неприкрытая грудь лениво поднимается и опускается, подстраиваясь под чужое дыхание. Она не спит ещё минуту, может, две. Прячет ладонь в тёмных волосах, лениво гладит по затылку. Наконец, веки сами собой опускаются, тело полностью расслабляется. Ни о чём не нужно думать, ничего не нужно контролировать. Так заканчивается этот длинный день.