Беспутник

Оно вынуждает меня ложиться под рассвет под галлюцинации. Оно же срывает во мне спусковой механизм, вынуждает выть на одной-единственной никому не слышной ноте, а после — находить себя в полузадушенном состоянии у мусорки с мыслью: здесь тебе и место. Оно же — без видимой причины. Свет до рассвета не выключается, зажжены красная лампа или свет в коридоре, чтобы не резать глаза — лампа, отвернутая от синего скрипучего дивана с массивными мягкими подлокотниками, светит в стену, освещая расплывчатым кругом кусок светлых обоев, а если свет оставлен в коридоре, то до дивана, опять же, он едва ли доходит. Свет — что-то непереносимое. Он горит в коридоре, пока подо мной стонет старая ванная с заржавевшим продолговатым пятном — лампа над ней перегорела, но с коридорным светом приятнее — мягкий, успокаивающий меня полумрак. Успокаивающий мои больные глаза. Из-за того, что я мало сплю — а в этой квартире это часа два с половиной, реже — три, не более, кошмары стали являться ко мне наяву — неявными размытыми тёмными силуэтами в углу потолка; они скалят пасти, бесконечно видоизменяются, создавая все новых и новых уродов, отдаляющихся от всего человеческого с каждым преображением — у старухи выползает орлиный нос, загибается, а после рот растягивается во что-то дьявольское, мужское, по краям разорванное — улыбается, видать, хочет сойти ко мне с потолка, а я не даю. Проваливаюсь в сон неизменно раньше, без мыслей — и на том спасибо. Эти уроды преследуют меня повсеместно, кроме ночи — сны мне не снятся годами. Выползли все неясными образами в предночной мир, мерещатся. Такое обычно видят шизофреники, почему это видел я? Ложиться между половиной пятого и пяти утра стало легче — все это, спугнутое рассветом и орущей под окном птицей, бесследно исчезало, да и дверь больше не казалась такой черной и со странной полосой света под ней — исчезала и эта полоса. Чёртова полоса — из-за этого света, проползающего на середину комнаты из вечно освещенного коридора, мне ночью кажется, что входная дверь открыта — подрываюсь, проверяю. Раз, другой, пятидесятый — спокойнее не становится. Спокойнее только на рассвете, с неизменно встающим солнцем — браво, светило. Где бы я ни находился, куда бы ни бежал, ты все встаёшь и встаёшь — из-за окон многоэтажек, горной гряды на горизонте, сейчас — из-за леса с чередой низкорослых домиков перед ним. Ночами кажется, что меня, нас — двое. Извиняющийся и эти неуместные никому не нужные оправдания не принимающий, кающийся и стоящий перед ним непримиримый с кнутом, сломленный и тот, кто доламывает, не оставляя целой ни косточки, презираемый и презирающий, подавляющий и подавляемый, отчаявшийся и до этого отчаяния доведший, отклонившийся от намеченного курса и ударами ботфортов на него же возвращающий, жаждущий и упрямо шагающий вперёд и сломленный, не нашедший сил доползти до источника влаги, плачущий и ненавидящий слезы. Если ты победишь себя, то кто победит? Я не раз задавался этим вопросом ближе к рассвету и ни разу ни-один-из-меня не дал ответа. Нам, наверно, просто сказать нечего? Почему я вообще задаюсь этим, дурак. Пока что победу одерживают обстоятельства, они же — непреодолимое желание спать. ...Квартира с первой же ночи становится моей оболочкой, живым организмом, у которого шумят холодные трубы, идущие к батарее, дребезжат под потолком стекла, мигает с чем-то несогласное освещение, каждой вспышкой неяркого света стремясь что-то передать. Проклятый город — такое же и жилье. Под вечер следующего дня сбегаю из неё в подъезд, пробежав вверх по ступенькам мимо парочки вусмерть прокуренных балконов. Открыты, на них нет никого, но запах — тяжёлый, въевшийся в низкие ржавые ограждения, цепляется за меня и грузно следует дальше — под крышу. Там-то, на едва освещенных ступеньках под лестницей, ведущей к наглухо закрытому люку, мне этим вечером самое место. Не у мусорки — и на том спасибо. Здесь тишина из разряда блаженной — пусть подъезд и прокурен, искренне не понимаю, кем — за несколько дней пребывания в этом странном месте не услышал ни одного дверного хлопка ни на своей площадке, ни на парочке выше и ниже. Никаких шаркающих по лестнице шагов — никого, никого, никого. Ни в четыре утра, ни в шесть вечера — знаете, я ведь бодрствую больше положенного, но не сумел пока застать ни одного человека. Нет, не праздники, не выходные, не дом под снос — здесь просто... Да, в целом, как и все в этом городе — странное, несуразное, не поддающееся логике. И обсудить это не с кем — с места прошлой своей «стоянки», из того города, где посмел позволить себе обрасти более и менее значимыми связями, где почти что пустил тоненькие, слабые корни, я себя вырвал. Без корней — там и остались вместе с теми, с кем в одночасье оборвались все связи. Знаете, забавно — номер телефона все тот же, с восьми лет не менял его, но никто, ни один, понимаете, ни один человек не подумал набрать эту комбинацию цифр, чтобы... Да к черту. В выкрашенном мне по шею темно-зелёным подъезде все так же тихо, а если кто и выйдет, до последнего пролёта по мою душу не доберутся — здесь пыльно, не валяются шприцы, окурки и смятые пустующие серебряные блистеры — даже наркоманы не облюбовали местечко. Надо отдать должное крепкой подъездной двери — плечом не высадишь, закрывается исправно, не пропуская в дом всякую нечисть. Пока что. Всегда нужно добавлять — пока что. Прислушиваюсь к отсутствующим звукам, прижимаясь виском к грязноватому пятну на выкрашенной гладкой стене — плевать, голова моется каждый день, чем бы это ни было, с волос отмоется сегодня же. В руке поскрипывает жестяная баночка — в последние годы не отказываю себе в газировке по поводу и без, и сейчас она сопровождает меня. Здесь... хорошо, веет прохладой от пола, не будь этих комков страшной пыли, перемещающихся от каждого моего выдоха, слился бы спиной с этой древней поверхностью, хрустнул застывшими позвонками — просидел целый день, сгорбившись над парой подработок — единственном, что забрал с собой из прошлых городов. Развеяться бы, прогуляться вне стен квартиры, но выходить из подъезда на радость местной шпане и блуждать около леса почти что поздней ночью — идея так себе, честно. Так себе, когда мы говорим об этом городе. ...В какой-то момент осознал чётче обычного — я не знаю, где нахожусь. Пятью пролетами ниже гулко хлопает закрывшаяся подъездная дверь. Прикрываю глаза, успокаиваю разбушевавшиеся картинки. Разных лет, разных мест — работа, учёба, пропахший плесенью подвал в доме культуры с розовыми стенами, уродливыми затхлыми трубами и решетками на окнах, отражающимися в зеркалах по трём стенам, такой же подвальный гардероб в школе, с завидной регулярностью мучающий меня в кошмарах, крики девчонки о том, что опротивел и от неё же — звонкая пощечина перед тем, как дверь за недосожительницей захлопнется, вереница пустующих тренажёров на площадке у дома зимой в пять утра — в кромешной тьме, то есть, мигающие жёлтым светофоры, покосившаяся автобусная остановка, на которой никогда никто не останавливался, щебень под ногами вместо асфальта. Испачканные в подъездной пыли пальцы теребят нитку на штанине, плотно обхватывающей худую коленку, раздражающие звуки шагов отдаются болезненной пульсацией в голове, прислоняющейся к редким прутьям перил. Отсюда в пролётах мелькает чёрная макушка того, кто неспешно, ступенька за ступенькой, продолжает нарушать мой мнимый покой. Шаркающий звук подошв о чуть наклонные ступеньки не затихает ни тремя, ни двумя этажами ниже — нет, эта тёмная макушка неспешно покоряет этаж за этажом, минует последний прокуренный балкон, на пару мгновений подставляя расслабленное лицо грязно-желтому свету подъездной лампы. Не наваждение, нет. Но два года назад, скажи мне кто, ни за что бы ему не поверил:

До того, как жизнь изменится, осталось два года.

Полгода.

Три.

Два.

Один.

— Привет?

Звук чужого-родного голоса не вызывает дрожи, мурашек или встрепенувшихся внутренних органов — даже сердце не сбивается с ритма. Только лёгкие медленно-медленно выпускают все, что в них задержалось, не спеша вдыхать заново — тебе нравится моё приветствие? Вот она, встреча лицом к лицу с прошлым. С Кохи. Так его звали ранее, кто знает — может, сейчас не зовут. Сколько прошло? Лет пять? Шесть? — Ты следил за моими окнами? — Много чести. Нет, не фыркает, отвечает обычно, разве что чуточку устало, запивая этот очередной день шипучей дрянью, капающей с потеющей бутылки на подъездные ступеньки. Он. Я — то есть. Кохи молча присаживается рядом, сокращая расстояние в ноль — острая коленка задевает мою. До чего же смешно — разделенные городами и скомканным давним прощанием, после которого ни один другому не писал, хотя номера телефонов остались прежними, мы встретились вновь. Здесь. В проклятом городе. В городе, проклятом мной. — Хочешь начать все с чистого листа? — нисколько не обиделся на отсутствие приветствия с моей стороны — мне даже смотреть на него не нужно, чтобы прочувствовать это. Дыхания достаточно. Мы ведь вместе, неразлучно — с восьми до восемнадцати, а там... Нет, я решительно не хочу пускать в мысли картинки-образы этих лет. После них — «начать все с чистого листа?» — Да. — Не получится, — усмехаюсь. Горько, во рту горечь, и не из-за выпитой газировки. Во всем ты, Кохи, прав. Как бы я не притворялся, что не знаю этот город, не хоронил воспоминания, вычеркнуть все это не выйдет. Как ни скорбно признавать. Я вырос здесь. В этом городе. И это — единственное место, куда осмелился бежать после того, как все остальные меня изжили.