Беспутник

«и восприятие сломалось, доигрался, отлично, я в абсолютной темноте с одной-единственной спичкой»

Знали бы вы, как дороги для меня эти строчки. Сколько в них меня. Меня, меня, меня. Сам не знаю, как в тот вечер ноги отвели меня к скромному и отчасти невзрачному домику Кохи. Спустя столько лет нашли дорогу к нему, пусть и не самым привычным маршрутом — раньше я жил совсем в другой стороне, и пока добирался до друга, чтобы вместе потащиться в школу, голодным проходил мимо нескольких готовящихся к открытию пекарен — каждый раз подвергал мукам и желудок, и обоняние. К слову, ни разу в эти пекарни мы не заскакивали — только на рынок, приросший столами-палатками к плитке оживленной узкой улицы, за жёлтыми яблоками на обратном пути из школы. Картинки-образы, образы-картинки. В кои-то веки не мрачные, вызывающие улыбку. Большая редкость. Видимо, в тот день я протоптался под чужим забором слишком долго, чтобы не остаться незамеченным — он наверняка наблюдал за мной в кромешной тьме одной из комнат, облокотившись на деревянный подоконник и чуть подавшись вперёд — Кохи всегда так делал, а я стоял сзади, страховал, чтобы не выпал. Так, по задумчивости. В тот день выследил взглядом, наблюдал за сгорбленным силуэтом, поднимающимся по лестнице до своей площадки, следил, какое из окон зажжется следом — о чем думал? Я не предупреждал о своём приезде. Возвращении, то есть. Как ни о чем другом за эти шесть, кажется, лет. Смотрит внимательно так, переводя взгляд со скребущих жестянку ногтей мне на лицо и не произнося больше ни слова. «Хочешь начать все с чистого лица? Не получится». Ну же, Кохи, давай. Читай по глазам: «я приполз сюда побитой собакой». В город, где не родился, но вырос — когда-то родителям показалось неплохой идеей вывезти меня младшим школьником в город, где школ всего три и забиты насмерть. Когда-то. Те времена в голове смутно — до одиннадцати-двенадцати лет себя почти не помню, да и после — до шестнадцати, едва ли с памятью лучше. Одни странные эпизоды: ...Отец встал перед матерью на колени, прося её прекратить. Вы когда-нибудь наблюдали подобное? У меня до сих пор в голове хруст коленок об пол в этом узком коридоре. В том же коридоре ломал себе мизинец на ноге, запнувшись им о торчащий из паркета деревянный штырь, но это — позже, к тому моменту мать давным-давно сбежала, вернувшись в родные края, а отец, запив, стал похожим на муравья, ползающего по одной и той же вымазанной феромонным следом дорожке. Едко-едко отдающим спиртом следом. Позже из его пьяной ругани узнаю, что все пошло наперекосяк задолго до переезда сюда — сменой обстановки пытались спасти трещащий по швам брак, только вот ирония — не треснул, нет. Разорвало по швам. А шов этот — видимо, я, меня ведь ещё год таскали туда-обратно, из города матери в этот, раздирали на две половинки, деля — других детей не было. Продолжалось бы так и дальше, только мать обзавелась новой семьёй, состоящей из одного мужчины, а дальше её след в моей жизни теряется. Вырвавшись из проклятого города в другой, большой мир, зарекался возвращаться, но, как видишь, Кохи, приполз. Кохи. Он мне по-своему дорог. Одна школа, совместные походы в столовку с первого дня моего перевода (там же вдвоём впервые отравились странным пересоленным хлебом), вместе — за гаражи, где я не пил, испытывая непреодолимое отвращение из-за отца, а Кохи — такой на первый взгляд уравновешенный, мудрый, перепробовал все. У него не то чтобы противоречивый характер, друг просто раскрывался постепенно, медленно-медленно, как тяжёлый бутон со множеством лепестков, что никак друг от друга не отлипнут. Раскрывался, превращаясь из уравновешенного, мудрого, не по годам морально зрелого в... я так и не понял, что. — Мы перестали видеться после того, как ты обдолбался у меня на глазах. Кровать-то одна была, вынудил меня спать на полу, — диван, то есть, но от таких деталей не меняется суть. Так бы валялись по обыкновению на одном диване валетом, пока отец пропадал где-то со своими корешами, но в ту ночь вместо поддатого родителя рядом со мной оказался полувменяемый Кохи. Мог бы запереть его в своей комнате и уйти куда-нибудь на кухню, но жалко было оставлять его одного, да и мало ли — поплохеет? — вот и кинул подушку рядом с тумбочкой, уложившись на шерстяной ковёр. После того малоприятного эпизода я не раз попадал в тусовки с раскуриваемой на них сомнительной травкой, но вдохнуть не тянуло ни грамма. Спасибо, Кохи — после тебя и твоего вида отворотило. — М-м-м... Было такое, да, — пожимает плечами, а в темно-карих глазах теплеет от озорной улыбки. Ни капельки ему не стыдно — с точно такой же улыбочкой однажды в школе, когда мы на лавочке посреди пустовавшего коридора прогуливали какой-то урок, на глазах вышедшего из учительской классного руководителя швырнул через голову свой ботинок в окно. До сих пор не знаю, зачем, и что было бы, разбейся тогда стекло; тогда нам влепили по двойке по литературе, и только. Чего Кохи только не вытворял — и похуже, и похлеще, и по мелочи, неизменно строя невинные глазки. Забавнее всего было, когда классный звонил моей ничего не подозревающей и не знающей о мне матери, забитой мной в телефонную книгу класса вместо отца, никогда не поднимающего трубку на незнакомые номера. В глазах матери я, вероятно, рос демоном. Был период, когда она, проникнувшись сожалеющему, «что он попал под подобное неблаготворное влияние одноклассника», голосу учителя из телефонных звонков, звонила мне и устраивала непонятно зачем разнос, поначалу ласково, после — переходя на визг, требуя прекратить с Кохи всякое общение. Иначе я ей не сын, ха. Подумаешь, угроза — с моих восьми лет, когда меня перевели в школу в этом проклятом городе, она навещала меня лишь дважды. Дня на два в каждый приезд — на самом деле они ездили с новоиспеченным супругом по грибы в местный лес, довольно известный среди заядлых грибников. Да и просто на отдых — в этих местах красиво, по-настоящему красиво и уютно, нет суеты больших городов. Только так и приезжала — на отдых. Ко мне ведь — незачем. А с Кохи нас никто так и не разлучил, и бесконечные двойки по литературе с выговорами после неё же от классного руководителя ни малейшего воздействия на нашу дружбу не возымели. Разлучили только города на шесть лет, и то, сейчас, протирая штанами пыльные ступеньки вместе с давним другом, эта разлука не кажется долгой. Её будто вообще не было — просто встретились и продолжили с того места, на котором в последний раз остановились. Такая она — дружба со времен младшей школы. У наших судеб по два магнитика с разными полюсами, не иначе — вот и притягиваемся. — Добро пожаловать домой, — как ни в чем не бывало. — Кохи. — М-м-м? — протягивает как и всегда лениво, но по глазам видно — готов внимать каждому слову. — Ждал меня? — И да, и нет. Вернее сказать — перестал. А ты не меняешься — сомневался, что если надумаешь вернуться, узнаю тебя, а ты вон — не похудел, не вырос, не перекрасил этот странный цвет волос, — надо же, и про волосы помнит — мне всегда нравились темные, иссиня-черные и пепельно-серые оттенки, в последний пытался выкрасить свои, но на каштановый с выгоревше-рыжим переливом не легло, а вот кожу тогда сжёг. — Не изменился ни капельки. Внешне — да, так и есть; попытки радикально изменить внешность давным-давно канули в лету, оставшись чем-то подростковым. Кохи — тоже. Внешне. А что внутри там — не стал бы заглядывать, не хочу. Он мне по-своему дорог, по-своему важен — единственный, кто помнит мой жизненный путь почти с самого начала, когда и измен в семье не было, и отец с матерью худо-бедно уживались в первое время после переезда. Тогда все было другим, весь мир; его образы-картинки, если приглядеться, в глазах друга отражаются до сих пор. Кроме Кохи у меня здесь и нет никого. Вышвырнутый сам собой сюда, временно обосновался на съёмной подальше от квартиры отца, но даже так — близко. Все в этом городе близко, с одного конца на другой — минут сорок пешком. — Как вошёл-то сюда? — задваивающихся шагов слышно не было — прошёл путь до меня в одиночку. Кохи кривится, будто разжевал кислый мармелад, и ловко отбирает мою ещё частично полную жестянку, допивая, не обтирая рукой — в отношении друг друга мы не брезгливы. Никогда не были. — Все двери выбиваются что туда, что обратно, — банка сжимается и почти отправляется баскетбольным броском прямиком в зазор между пролетами, но только «почти» — перехватываю, отнимаю. По старой привычке хочется врезать или хоть подзатыльник отвесить, но удерживаю руки при себе. — Как легко ты это позабыл. Да, в свое время мы бегали из подъезда в подъезд, с разбега выбивая плечом двери — если наружу, а если хотели проникнуть внутрь — упирались ботинком слева от двери, хватались за верхний её угол и дергали на себя. Внешний вид этой подъездной обманул даже меня — с виду не погнута, но, видимо, я просто не вглядывался. В проклятом городе все двери такие — погнутые, с отстающими верхними углами, кое-какие не закрываются — не мы одни такими были, любовь к вандализму здесь передаётся из поколения в поколение. Мы-то ещё так, просто по балконам побегать, посмотреть с высоты на низенький город, а в основном все балуются краской из баллончиков и взрывом петард в подъездах. Этому ещё повезло, хотя, может, только недавно все подкрасили, вот и обманывает своим видом — чистенький, новенький, а если краску отколупать, то там... Много интересного найдётся. «Как легко ты это позабыл» — что-то изнутри режет, заставляет отрицательно качать головой. Словно оправдываюсь — нет, нет. Только друг не верит, заливисто смеётся, привлекая внимание всех соседей — слышимость-то прекрасная, фыркает, предлагая назавтра побродить по местным улочкам и проверить это. Все равно выходной, что ещё делать? На том бы нам и разойтись, оборвать этот скомканный некой неловкостью из-за долгой разлуки разговор, только Кохи напоследок бросает свое отстраненно-легкое, обещающее мучать меня перед сном наряду с отвратительными картинками: — Надолго ты здесь? А я, я не знаю — приполз сюда побитой собакой и пока не способен об этом задумываться. Вот и пожимаю плечами вслед его спине, прощаясь до завтра.