Беспутник

Я не доверяю себе до выламывающихся назад пальцев. До жутких болей в них, опять же, до согнутого пополам тела — вниз тянут, могли бы говорить — визжали, визжали, визжали, визжали бы. О ужас, я повторил это четырежды — проклятое мной самим же число, которое избегаю в речи. После встречи с Кохи все не могу отойти от двери — сам себе мысленно шепчу, что открыта, подменяю воспоминания, сомневаюсь, проворачивал ли ключ, дергаю ручку. Закрыта, но отойти от неё не могу — что-то выше моих сил. Пальцы выламываю для собственного спокойствия — давлю ими на дверь так, чтобы выворачивались, белели, начинали болеть, болезненно пульсировать, а кости ощущались расколотыми. Это — мое доказательство. Если они так болят, а дверь после давления не открылась — значит, заперта. С тем и ложусь на диван, корчась от боли. ...Друг сказал, у меня кривые пальцы. Может, потому что они ломаются обо все двери и все то дерево, что найдут? Как хорошо, что я не касаюсь ими секундных стрелок — сошёл бы с ума, бесконечно прерывая подушечками их бег. Ночь перед прогулкой проходит по заведенному сценарию. Ни единого отступа от него. ...Я подружился с часами. С тех пор они перестали показывать мне время, но показывали куда большее. Пять, шесть. Восемь, девять. Первая и вторая половина бега секундой стрелки по кругу. Перед тем, как выйти из дома, сверяюсь с ними — секундная стрелка между четырьмя и пятью — неплохо. Первая половина круга — довольно удачливое положение. Находиться в замкнутом пространстве невыносимо — слишком рано встал, слишком рано собрался... Кохи свойственно опаздывать — не поверю, что в этом он поменялся за прошедших шесть лет, его ещё ждать под забором придётся — привычно поленится выйти и открыть, но все равно выбегаю из дома — посижу на бетоном основании столба напротив калитки на радость всем его соседям — пусть выглядывают и шушукаются, наплевать. ...Город мне не нравится. Люди в нем не нравятся, дома, машины, обочины. Особенно те, что знакомые — Кохи, заставивший прождать себя минут сорок под своими окнами и все равно выбежавший во всем мятом, тащит меня исключительно «в родные места», рассказывая о них так, будто я отсутствовал лет двадцать, а не шесть — ничего в этом городке не поменялось, не достроилась ни одна из заброшек, мимо которых раньше ходили в школу. По знакомому маршруту — мимо школы к набережной над широкой речкой. День выходной, все куда-то бредут, суетятся, малышня гоняет раскормленных семечками полуручных голубей. Взгляд то и дело цепляется за бродячих кошек и собак — в больших городах их не встретишь, а здесь плодятся, захватывая целые районы — где-то только мяуканье, где-то бродят собачьи стаи. А рядом — люди, люди, люди. Ловлю себя на том, что смотрю на всех настороженно — сказывается влияние этого города. Как тогда в ларьке ко мне — с неприязнью и ненавистью, так и я — к ним. Я ведь тоже почти здешний — десять лет здесь прожил. Тоже могу так. Мимикрирую. В грязной воде лягушку почти не отличить от рыбы. Неподалёку от школы случается свойственное всем небольшим городкам — в них одни и те же люди постоянно сталкиваются нос к носу, все знают друг друга если не по имени, то уж точно в лицо. Вот и мы — сталкиваемся. Я их, они меня — и в лицо, и по имени. До чего неприятная встреча. — Приве-е-ет, — Кохи на редкость жизнерадостно машет тем, кто вытаращивается на меня как на привидение — верно, шесть лет не виделись, дорогие одноклассники, шесть лет не встречались на одних улицах. — Гуляете? Есть в этом что-то особенное — терпеть друг друга не могли что в пятом классе, что в одиннадцатом, дружили против них, а Кохи недомолвки прошлого отбрасывает; и правда — это глупо, ненавидеть из-за детских недопониманий друг друга столько лет, глупо, конечно, но и я — глупец, а потому не делаю ни шага ближе. Те трое, в свою очередь, тоже не решаются подойти. Видимо, взгляд не даёт — коронный, для всех жителей этого города. Для всех, кроме Кохи. Тот фоткает эту троицу на фоне я не смотрю чего, прощается, и мы бредем дальше, не поднимая эту тему — и без них есть о чем говорить, шесть лет ведь не виделись. Шесть лет, где у меня — город за городом, а потом опять — города, города, города, большие и маленькие, но все равно больше этого крошечного, а у Кохи... Честно — не решаюсь спросить, а он сам не начинает. Я никогда не понимал людей, привязанных к одному месту. Скованные, увязшие, мысленно ставлю на них кресты. Увядшие, сожранные и высосанные своей же землёй, своими же местами, к которым прикованы кандалами, они тянутся ко мне, хотят удержать при себе. А земля — земля меня гонит. Города меня гонят. То ли по кругу, то ли подальше ото всех сразу — все ещё пытаюсь понять. Могу ли я обзавестись своим местом? Где бы не останавливался, там тут же обрастал сомнительными связями с коренными жителями, и все как один говорили оставаться рядом. Поначалу — в шутку, позже — пытаясь чуть ли не привязать. Меня и женить пытались на каких-то знакомых-друзьях-родственниках, но брыкался как мог. А потом бесследно для них исчезал в другом городе. Больше мне нравилось общаться с такими, как я — чей дом далеко, кто в одиночку переселился подальше, устраивается, бьётся, добивается. Дружба с ними заканчивалась болезненнее — они, поначалу свободные, прирастали корнями намертво. И велели мне то же самое. А я, «дурак и глупец» — бежал. Смотрел на людей вокруг. Как они потихоньку выходят из игры и пригвождаются к своим местам. А я все почему-то бегу. Почему-то беспутник, гонимый неуставающим крутиться колесом — оно раскручивается все сильнее, срывает меня со всех мест, гоняет по белому свету. Куда, куда, куда? Сейчас — обратно в проклятый город. Здесь тихо. Уютно. Спокойно. Но я все это ненавижу. — Слышал, твой отец завязал, — в этом городе слухи распространяются быстрее ветра. Конечно, Кохи знает и об этом — да как ты мог, друг, завязнуть в этом месте и не попытаться с него сдвинуться? Не понимаю, отказываюсь понимать. — Не хочешь его навестить? Он не знает, а я навещал — да-да, это моё второе за шесть лет возвращение в этот город. Потому-то сейчас я и не вернулся к отцу, а сразу обосновался на съёмной — в первый визит выяснилось, что все оставленные мною вещи выкинуты, проданы или розданы, дорогая мне мебель покоцана, прожжена сигаретами, светлый ковёр неотличим от половой тряпки. Открываю рот, чтобы съязвить, но так же захлопываю, стискивая зубы — может, и правда стоит? — А давно слышал? Что завязал? — изображать безучастность не выйдет, голос дрогнул. — Да пару лет как, — пожимает плечами. И, видимо, по лицу моему все слишком ясно читается, раз следует это: — Точно не хочешь? Не скисай, друг. Больновато похлопываю его по плечу, бурча неразборчивое нечто. Сам не понял, что. Кохи подал идею, а рассудить, стоит ли повидаться, не сможет, да и я ни за что не попрошу об этом — сам он давным-давно один, к родным ходит на кладбище. В окрестностях проживают разные родственники — и довольно близкие, и дальние. Где-то на этих мыслях отвешиваю себе мысленную пощёчину, вернусь домой — не поскуплюсь на настоящий удар побольнее. Когда совесть сожрёт и обглодает до костей — каково Кохи, оставшемуся не как я — вдали во всех смыслах от родителей, а совсем без них, было бы покинуть место, где остались хоть какие-то родные люди? Ощущаю себя последней мразью за свое непримиримое отношение к тем, кто не стремится бездумно скитаться, но не могу перестать ею быть. Хороню эти мысли до ночи. — Может, и стоит, — единственное вразумительное. Минут сорок — и город пересекается от и до, мы гуляем третий час, наворачивая круги и останавливаемся то здесь, то там. Со смехом вспоминается домашка по биологии — поздней осенью нам велели сфотографировать и принести распечатанные фото пятнадцати разных растений, а кроме елок вечнозеленых деревьев больше не нашлось, травы уже не было, как и надежды хоть как-то сдать домашку. Мы, как и сейчас, шарились по всему городу, преисполненные желанием выполнить задание, а в итоге на урок биологии принесли фотографию толстого полосатого кота — застукали того в проулке с четырьмя кусками варёной колбасы, нарезанной толщиной в большой палец. Двойки нам влепляли только по русскому и литературе, а за фото ёлки и кота мы тогда заслуженно получили пять. Сейчас в этом проулке нет того кота, но все на нашем пути — и деревянный домик на дереве, и магазин, где закрывают глаза на то, что детям продают энергетики, и подвальные магазинчик с канцтоварами и закрывшийся фитнес центр — все напоминает о прошлом. О домашних арестах, том, как впервые осветлил волосы, как бегал ночью под дождём по лужам через весь город, вымокнув до нитки, как читал Сумерки, когда впервые остался на ночь один — отец тогда уезжал по делам, а я решил больше суток не есть — зачем-то устроил питьевой день, как его называли девчонки-одноклассницы. О том, как переписывал стихи в тетради и клеил картинки по стенам, которые отец называл уродством и порчей имущества, а я лепил их на клей момент. Специально, конечно же. О том, как в последние полтора года жизни с отцом запойно смотрел обзоры на видеоигры и тянулся к людям из моего старенького планшета с порезанным канцелярским ножом пластиковым экраном, так же запойно заслушивался музыкой, пока качал ночами пресс — своеобразное хобби, а потом все это оборвалось. И музыка оборвалась, но спустя два года вернулась вновь. Не вся, правда, но суть не в этом — два года я провел в тишине. Не хочется вспоминать. А вспоминается. Как-то само. Первое выступление в актовом зале в школе, первая конференция, первое сольное выступление в театралке без микрофона, сорвавшееся на крик, первый поцелуй в тех же отдающих плесенью розовых стенах подвала, первые неубедительные извинения перед девчонкой, первая пощечина за измену. В дальнейшем их будет больше; позже научусь ограничиваться мимолетными связями, и близко не доходящими до черты «влюбленность» и уж тем более не пересекающими её. Первый удачный побег с уроков, второй, третий, пятый. Первая двойка по математике за прогулянное ОБЖ — нелепо до смешного, это просто математичка с придурью. Первая и последняя попытка сбежать из дома, она же — неудачная, со вкусом затаенной на весь мир обиды — я был исполнен решимости сбежать от в край разбушевавшегося отца, вещи собрал в огромный пакет — одни учебники и тетради и ничего более, написал матери и долго-долго ждал сухого ответа. Дождался — оставайся на месте. «Не приезжай», так и написала мне, стоящему с упакованными школьными пожитками — «не приезжай». Не приехал — кроме её дома меня не могли ждать нигде. У нас и родственников-то нет — странная мы семья, бескорненная, болтающаяся сама по себе. Добредаем до того самого здания — особенного, вызывающего разные противоречивые эмоции. Я много где не приживался, но прибился к местному ДК. Дом культуры, как же — мне он запомнился одними подвалами с розовыми стенами. Подвалами, где мы ставили странные сценки, рылись в горах отсыревшего реквизита, выискивая себе что-то по размеру, учились пользоваться микрофонами в отсутствии звукарей, пребывающих в состоянии вечной полупьянки. В свои четырнадцать-шестнадцать не любил это место и этих разновозрастных людей из своего окружения, они всегда вызывали смешанные чувства — одна девчонка постарше могла запросто задрать выше головы свитер, плюясь словами, что ей наплевать, кто смотрит на её тело, и следом высунуть раздвоенный язык, ухмыляясь. Всегда было непонятно, куда смотреть — живот искусственно шрамирован вырезанными на нем будто мясницким ножом пистолетами и чем-то ещё — не успевал рассмотреть, отвлекаясь на язык. Эта девчонка со жгуче-черным безумно красивым каре, каждые полчаса вместе с остальными постарше и во главе с руководителем этого хаоса сбегавшая покурить наверх — моё самое странное воспоминание. Наш бывший с Кохи друг — мы долгие годы дружили втроём, но его имя я вспоминать не хочу — убеждал, что она не просто хороша — хорошая, только ничего из того, что выдавало бы в ней эту хорошесть, я с годами так и не нашёл. Не прижился и там. Сбежал под унизительные слова руководителя, что мой уход — ребяческая истерика и ничто иное. После этого я больше никогда никуда не записывался и не вступал — осточертело все, осточертело менять под бесконечную ругань отца в мой адрес одних, других, третьих. Он кричал, что я мразь, не способная нигде прижиться — ну, пусть так. Кажется, я даже изменять стал не потому, что не способен держать буйство гормонов в руках, а потому что доказывал так себе, что не привязан. Ни к одной, ни к другой, ни к третьей. Ни к кому. Назло отцу — пусть считает мразью и дальше. Кохи все это видел. Кроме него — никто больше. Видел, с чего начиналось моральное разложение. С каких мыслей, высказываемых мною вслух. Этим он мне и так дорог сейчас. На прощание на пару секунд обнимаемся. Чувства смешанные — все, что когда-то не запер внутри, а далеко-далеко откинул, открещиваясь, сползлось обратно. Часы показывали между четырьмя и пятью — прогулка вышла неплохой, но город этот... Сам город меня убивает. Начинает засасывать в воронку воспоминаний. После сегодняшней встречи в голове продолжает на повторе звучать настойчивый совет — навестить отца. ...Все ищут путь домой, а он — из дома. Беспутник, чёртов беспутник с беспокойным нравом и протирающимися подошвами любой обуви. Не ошибка ли для таких, как я — возвращаться домой?