Беспутник

Я — правило. Я же — тысяча из него исключений. Он — правило. Он же — тысяча из него исключений. Я и отец. Он растил меня по строжайшим правилам, пока сам не запил, но и до этого отец не следовал ни одному. Я почти такой же — вырос в строгости по ним, но сейчас не соблюдаю ни единого. «Отбился от рук», да. Сбил с запястий наручники-правила и сбежал куда подальше. И оттуда — из города в город, с места на место, путая следы. Спустя годы всего один вопрос — так для чего они, эти правила, были? Спросить у отца? Если всё-таки решусь наведаться в наш старый-старый дом. Страшновато, не хочется лезть в его логово, что когда-то было нашей счастливой квартиркой, и жалко его там — одного; может, и правда образумился? Секундная стрелка проползает между девятью и десятью, губа нервно дёргается — неудача. Неудачная у нас с тобой будет встреча, отец. Часам я верю. Кохи все спрашивал, зачем я вернулся, если обосновался на съёмной — никакого другого города не нашлось? Тем более что нынешняя работа позволяет работать откуда угодно, был бы под боком ноутбук. Друг прав — и сейчас могу уехать куда угодно, но нет. Нет. Куда дальше, ещё не решил, сюда возвращался по наитию. В этом городке я временно — переждать обострившийся душевный раздрай, абстрагироваться ото всех в какой-то более менее знакомой обстановке. Комфортной хотя бы из-за того, что знаешь улицы как свои пять пальцев и не должен привыкать к странностям очередного города. К местным я привычен. Почти всем, да. Почти всем. Череда событий прошлого вытолкала с места моей прежней стоянки взашей — и не заметил, как преодолел тысячу двести восемь километров на железных колёсах. Я успешно совмещал две работы, но отказался от второй, офисной, из-за скандала с травлей одной из сотрудниц. Имел благородство заступиться, зачем-то ввязался в драку; будучи в меньшинстве, в этой драке оказался посмешищем. Разругался из-за той же милейшей девушки, в чьи ботинки засыпали сахар, а лёгкую куртку скомкали так, что та затолкалась в слив унитаза, с недосожительницей. Не оценили летающих с квартиры по лестничному пролету вещей не только соседи — на них, в общем-то наплевать, но и консьержка, не взлюбившая меня и ранее. Не один десяток раз беспричинно останавливала меня при входе в подъезд, беспричинно отчитывала, угрожала разговором с квартирной хозяйкой. Так и не простила за племянницу, выбегавшую из моей квартиры ровно два раза — окрыленной и залитой слезами. Договаривались же — никаких повторных встреч, не пришла бы — не застала меня с другой. Тетка-консьержка позже уверовала, что у меня там наркоманский притон — ни за одной квартирой в доме, даже той, что надо мной, где жила настоящая наркоманка с не менее больной матерью, швырявшей ту о батареи, она столь пристально не следила. Недовольная гримаса консьержки, двумя пальцами в демонстративно натянутой перчатке принявшей показания воды, довела до белого каления. Съехал, швырнув ключи на стол перед ней, чтобы передала квартирной хозяйке, той же ночью, разбудив её грохотом чемодана. А нечего, нечего спать на работе. Всё это — поводы, всего лишь их череда. Я уже подумывал покинуть тот город, но ждал какого-то знака, что ли. Хотелось? Вот, получил, и со всех сторон. Прошлое предпочитаю запихивать куда подальше — в настоящем всегда находятся размышления поважнее. Взять ту же встречу с отцом. Порой мне кажется, что я обвит чужими руками — они будто обнимают, но в то же время душат, сковывают движения, не дают не то что пошевелиться — дышать. Они не дают расти, давят, от этих объятий-пут меня выворачивает наизнанку. Содрать бы их с себя, эти руки, узнать, что значит дышать полной грудью, сделать шаг вперёд — один, второй, третий, но пока что — скованность, замкнутость, потерянность в этих путах, бесконечная тошнота. Они же, эти руки, тянут меня к отцу. А я — я не сопротивляюсь. Завязал, говорят. Праведник. ...У подъезда отца оказываюсь так же, как недавно у забора Кохи — ноги приносят по старой памяти. Не знаю, дома, не дома — по календарю выходной, а кем там и как работает отец, работает ли... Сказано было одно — завязал. Входная дверь распахивается так же, как и все в этом городе — дёрнуть на себя отстающий левый верхний угол и войти, в этом ничего сложного. На лавочке около полуподвального магазинчика никого, дверь жалобно стонет и пиликает, пропуская внутрь одного возвращенца. Третий этаж, наклонные ступеньки, ставшие кладбищем не доползших до квартир жирных чёрных тараканов — на каждой яд, с годами ничего не поменялось, ну конечно — в подвале здесь и крупы на развес продают, и орехи, и чего только не валяется — отсюда и ползёт вся живность. Красная дверь справа — одна из трех на площадке старой пятиэтажки. Стучусь. Распахивается. Возможно, не сразу, но для меня проходит не больше секунды. Даже вдохнуть полной грудью для храбрости не успел, постучался раньше, чем в очередной раз задумался, что все это зря. В глубине души надеялся, что его дома нет, что не услышит, не откроет, не узнает через глазок в этом полумраке мою подросшую худощавую фигуру в тёмной толстовке... Смотрит на меня не-чи-та-е-мо. Заторможенно. Шаг назад. Не знаю, разглядывает ли он меня — глаза сами опускаются в пол, как у нашкодившего щенка. Я ведь — как собака побитая, замер у порога и жду своей участи. Не-ми-ну-е-мой. Не нужны здесь никакие слова. После моего прошлого визита — четыре года молчания, для отца я пропадал без вести. Хотя, может, раз завязал, нашёл в себе силы пообщаться с моей матерью — та хоть и не знает, где я, но изредка справляется о моем самочувствии. Все пытается выяснить, не сторчался ли. Из открытой настежь двери не разит запахом спирта — осторожно принюхиваюсь, стараясь шумно не вдыхать, мысленно жду удара — по пьянке бывало всякое. — Проходи, — хрипло, как ото сна. Отходит на пару шагов, не поворачиваясь спиной, выпрямленной рукой указывает вглубь квартиры. — Сын. Чужие руки скручивают мои ребра, ломая их с хрустом, лишают воли от боли. «Сын». Давным-давно забытое, швыряющее в грязную воду прошлого. Сын. Поворачивается спиной, лицом к тарахтящему холодильнику — решаюсь поднять взгляд, скольжу им по клочкам седины, сгорбленной спине, чуть трясущимся ладоням. В холодильнике — привычное ничего, как мать от нас сбежала, в нем перестало появляться съестное. Разуваюсь, не наклоняясь, наступая носками кроссовок на пятки, осторожно ступаю в носках по холодному полу. Ни стекла от битых бутылок, ни комков грязи — относительно чисто, холодильник не подтекает. Сбоку отец — постаревший, конечно, но все же не старый, с парой морщин, глубоко прорезающих нахмуренный лоб. Все такой же волевой подбородок, сжатые в нитку тонкие губы. В мою сторону не смотрит — все изучает белоснежную тарахтящую пустоту. На стол нечего ставить, я — тоже с пустыми руками. Не подумал. Нет, не так — не верил, что откроет, впустит. — Ты осмотрись, — шаркает в полумраке к двери — из трех лампочек в люстру вкручена только одна, заливающая коридор трешки ненавистным мне жёлтым светом. Звенят ключи, захватываемые с низенькой поцарапанной тумбы, скрипит и стонет входная дверь. Крупно вздрагиваю, прошибаемый страхом — запрет, он же может меня запереть здесь, почти кидаюсь следом на дверь, но проворота ключа не следует — отец шаркает вниз. Судя по тому, что в резиновых шлепках — куда-то ненадолго, да и... Куда тут, кроме нашего подвального магазинчика, идти? Успокаиваю бешено забившееся сердце, прислоняясь к тому же холодильнику. Тот, пустой и легкий, тут же ползёт ближе к стене под давлением моего веса. Отшатываюсь, рвано выдыхаю, хватаясь по лицу — начинает догонять осознание. Вот он я, здесь. Д... Да, здесь. Следуя совету-приказу, пошатываясь, прохожу глубже, осматриваюсь, присматриваюсь, высматриваю. Не грязно, хотя и следов женской руки тоже нет, в ванной все та же видавшая виды надорванная душевая шторка, на исцарапанной кругами раковине одна зубная щётка и одна железная. На кухне следы застарелой готовки, что-то насмерть приварилось ко дню кастрюли с почерневшим дном и ручками — горела, видать, не раз. Дверь на балкон распахнута настежь, гуляет ветер, вгоняя в квартиру прохладу. Надолго зависаю в комнате отца, не решаясь зайти в свою — там дверь закрыта, да и переступать её порог спустя столько лет кажется странным. Будто переступлю — и точно вернусь домой, останусь здесь, и жизнь снова польется своим болезненно-странным чередом. Сколько я уже один? Минут двадцать? Сорок? Опускаюсь на асимметричный бежевый диван, бездумно разглядывая старый-старый квадратный телевизор и стенку вокруг него. Когда-то ее полки ломились от кассет и книг — отец коллекционировал ужасы, но когда приспичивало запить, а денег не было, продавал их. Из пяти десятков книг почти ничего не осталось, не осталось и дивана напротив телевизора — отправился туда же, пропит. Когда открывается дверь, я, как примерный сын, подскакиваю с места и бегу встречать, как в старые добрые времена. Как в старые... времена. Шестилетней примерно давности. В местном магазинчике не нашлось бы развлечений на сорок минут, да и очередей там никогда не было. Они у отца нашлись в двух шагах от спуска в подвал — на той самой пустующей лавочке. Время не позднее, одиннадцати нет, ха... ха-ха. Ха. Возвращается без пакетов, пошатывается, но крепко держит в одной руке две бутылки за горлышки. Щурюсь, чуть подаваясь вперёд — зрение подводит, но вроде как полные. Всему виновница третья, опустошенная и выброшенная, может, разбитая под той же лавочкой. Пьяный. Вернулся пьяным. — В честь твоего приезда, — встречал хрипом, а сейчас кричит, размахиваясь и запуская в мою сторону одну бутылку, целясь в лицо. Уворачиваюсь, по привычке прикрывая голову обеими руками и выставляя вперёд локти. Не знаю, обо что она разбивается — телевизор, пустоватую стенку, шкаф или долетает до пола раньше, чем до них, да плевать — главное, что не о мою голову. В моей комнате был... был когда-то замок — первое, что бросается в мысли на адреналине. Она запиралась изнутри проворотом какой-то там мелочи на ручке, бросаюсь к сторону закрытой двери, пока над моей головой заносится вторая бутылка. Отец ближе не подходит — я подбегаю сам, от холодильника, к которому прислоняется его тело, до двери некогда моей комнаты один жалкий метр. — Прячешься, крыса?! — кидается в сторону кухни, пока я юркаю за дверь, в кромешной темноте на ощупь проворачиваю спасительный замочек. Он хлипенький, сильного напора не выдержит, но даёт хоть какую-то иллюзию безопасности. За тонкой стенкой происходит какое-то буйство — судя по характерному скрежету, отец вооружился стулом и тащит его в мою сторону. А после, как в детстве — грохот дерева о дерево, яростный нечеловеческий вой, треск отламывающихся ножек и спинки. Дверь ходит ходуном, он не бьёт стулом — то ли сил по пьяни не хватает, то ли так нравится больше — швыряет его в стену, дверь, что попадётся, поднимает с пола и повторяет. Под моей ладонью дерево прорезает тонкая полоса — треснуло. Подпереть бы — здесь должны быть мой старый прожжённый диван, узкий книжный шкаф, шкаф с одеждой, письменный стол с полками, тумба, кресло, да даже если скатать тяжеленный ковёр и прислонить к двери наискось, получится неплохая защита. До утра продержится, а там я свалю — не с окна же третьего этажа прыгать. Бью несколько раз ладонью где-то там, где должен находиться выключатель, раза с четвёртого попадаю, на десяток секунд слепну, прижимаясь лбом к трещине. Холодная, сотрясается вместе с дверью, по которой отец принимается дубасить кулаками — стул разломался до конца. Оборачиваюсь и промаргиваюсь сквозь силу, утирая проступившие от яркого света слезы краем плотной толстовки. В комнате нет ничего родного. Ковра нет, кресла, обоих шкафов. Ничего нет, кроме разломанного письменного стола с некогда разноцветными ящиками и дивана с торчащими из него нитками. Что теперь — кидаться в отца тремя его мягкими подушками? Удары по ту сторону подозрительно прекращаются. — Выходи оттуда, — лихорадочно анализирую, как перевернуть диван и передвинуть его поближе к двери, подпереть её, чтобы невозможно было открыть внутрь. — Говорить будем. Не до разговоров как-то, отец — на цыпочках подхожу к старой мебели, скидываю ненужные подушки на голый паркет, толкаю к двери. Это громче, чем я успел предположить — за дверью разверзаются отборным матом, проклиная меня на чем свет стоит за поцарапанный паркет и не только. Голос почему-то отдаляется, не придаю этому значения — не через окно же он ко мне залезет, это невозможно, а остальное не важно. Как бы повернуть диван на спинку, поставить так, чтобы... Этот щелчок никогда ни с чем в жизни не спутаю. Там же над холодильником гвоздик. Маленький-маленький, шляпка чуть-чуть не доходит до стены. На нём — два ключика от замков на трех межкомнатных дверях. Ничего за шесть лет... Ничего не поменялось. Грудью бросаюсь на треснувшее дерево, яростно давлю на него, раскинув руки и не позволяя открыться до конца. Хлопаю дверью со всей дури, повторно проворачивая крохотный выступ на ручке, удерживая до побелевших пальцев. Все дрожит, закрытая дверь ходуном ходит, не рассчитанная на выяснение отношений, но пока что меня спасает. С той стороны — неудачная попытка провернуть замок ещё раз, грязный мат, скатывающийся в тихие бормотания. «Заел, что ли» — да, думай в том же ключе. Дышу так громко, что заглушаю этот шёпот. Говорить будем, как же. Звона от разбившейся второй бутылки не было — так и не полетела мне вслед, человеческое ей за это спасибо — отвлекает отца, принимает удар на себя, опустошается. Завязал, как же. Праведник. В мысли ровным строем кидаются правила, в строгом соответствии с которыми меня растили каким-то идиотом — хочется взвыть прямо здесь же под аккомпанемент шумных глотков. На внутренних часах чуть за полночь. Подходящее время для начала коронного. Не моего — моё позже, часам к четырём. Его. Проклинать начинает традиционно с детства, с самого моего рождения. Перекладывает вину мне на плечи стотонным грузом — «в честь твоего приезда» — за свою внезапную пьянку, за половину своей жизни в целом. Терпеть не может меня — похожего внешне на мать, проходится и по мне, и по ней. По ней в особенности — смачно, вскрывая всю подноготную, очерняя так, как ни у кого другого не повернулся бы язык. Проклинает, проклинает, проклинает. За то, что, как «плод любви», не сумел удержать одним своим существованием свою мать, что жил какое-то время у нее, бросив отца — в тот период и запил. За то, что остался, рос непослушным, каким-то не таким, как надо, не по правилам. Никогда ни в чем не помогал, не облегчал жизнь, отягощал её, служил вечным напоминанием о ней. На шесть лет пропал — к черту, к черту тебя, скатертью дорожка, ветер в спину, все пути вон отсюда открыты. Обратно не ждали — с ядовитым наслаждением делится тем, как почти все выбросил, оставив в моем бывшем жилище только то, что не выбрасывается. И верно — письменный стол накрепко прибит к стене, а диван чтобы вынести, нужно предварительно разбирать. Бездумно оглядываю картинки, приклеенные на клей момент, пока подпираю дверь спиной. Нападки на неё прекратились, отцу интереснее пить и продолжать монолог, чем пытаться добраться до своего запертого в четырёх стенах слушателя. Сползаю по трещине на пол. Жду. Просто жду. Я же пять лет ждал, со средней школы вёл отсчёт со скрещенными пальцами рук, когда же все это закончится, когда наконец-то сбегу, вырвусь из этого города, из которого отец ни ногой. Дождался. И сейчас, когда заткнется, завалится спать, освобождая мне путь к бегству — дождусь. Сколько бы это не длилось, хоть до рассвета сидеть так будем — досижу; правда после бешеного выброса адреналина разом накатывает усталость, но я не позволяю себе расслабляться. Отец — как заезженная пластинка, наперёд знаю каждое слово, вынужденно слушал его историю десятки раз. «Твоя мать...» — да, да. Моя. Моя мать. Хватит уже о ней. Все, как и сейчас — постепенно затихающим криком. Я не знаю, когда эта тишина наступает — отец ещё долго копошится в своей комнате, ворочается, после — ненадолго затихает перед раздающимся храпом. — Все, — выдыхается вслух. Сбежать бы сейчас, но под окном шумная компания взрывает мусорки, время — около трех, если выйду, в одиночку столкнусь с этими... кем бы ни были — не хочется. В глотке дерет — с лёгким скрежетом проворачивается спасший меня замочек, бреду на кухню, поочерёдно распахивая шкафчики. Кружка оказывается одна, на этом все — стаканов нет, одни глубокие блюдца, все та же пригоревшая кастрюля. Внезапно брезгую, пуская воду из-под крана и глотая из сложенной ладони. М-м-м, давно забытый вкус. Тру покрасневшими от ледяной воды ладонями лицо, хлопаю по щекам, с силой тру руки от запястий до локтей, засучив рукава толстовки. Немного легче. Кухня, наша старая-старая кухня, в которой мы когда-то втроём ещё делали ремонт — вместилище моих самых ярких воспоминаний. Они ярче не отодранных со стен картинок. В детстве учил плавать нарисованных рыбок — витражные краски размокали в небольшой миске, до краёв наполненной водой, а я осторожно, кончиками пальцев полоскал их, чтобы потом отправить обратно на холодильник. Красивые были, красивые рыбки. Парочка сохранилась — если отодвинуть рокочущее старье, должны обнаружиться у стенки. Где-то там же, у стенки, глубоко закопано это — отцовское, когда не был пьян и пытался играть в родителя, фальшивя в каждом слове:

«что с тобой будет дальше?»

«молодец, что стал выбирать себя»

«у тебя все обязательно получится»

«я верю в тебя»

«ты достоин большего»

«перед тобой открыты все двери»

«да с твоими умениями»

И оно добивается равнодушным родительским по разные стороны провода, но в унисон: «мы в тебе даже не сомневались». Равнодушным, но даже спустя годы срывающим внутри меня все предохранители — я взрываюсь мгно-вен-но. Когда слышу это, мне хочется себя сожрать. Вытащить из-под кожи самое себя и растерзать зубами, после — вышвырнуть. Можно из окна. Я как будто открыл охоту на самого себя. И теперь не знаю, догоняю или бегаю. Это место проклято, здесь нечто свыше морально прибивает головой к полу, заставляет ползать по нему, размазывая по плитке кровавые разводы. Из посудомойки подтекает, намокают носки и длинные штанины. Как же здесь... как же... На кой черт я вернулся? Повидаться с отцом, ха. А то больно плохо нам обоим друг без друга было эти шесть лет. Мы — ото всех в мире оторванные, бескорненные, совсем отдельные. Я и отец. Бесполезно задавать какие-то вопросы, оставаться здесь — губительно, дожидаюсь рассвета в своей комнате, ковыряя ногтем запылившуюся цитату на английском. Фотографирую на память любимую стенку — последнее помимо нарисованных рыбок, что здесь от меня осталось. Подумал было содрать акрил с холодильника, но ладно уж, пусть остаётся... отцу обо мне на память. Напоследок кое-как собираю в пакет осколки голыми руками, прихватываю бутылку, намереваясь отправить это все в помойку. Хруст. С полными горстями осколков отвлекаюсь на подозрительный звук со стороны двери, притихая. Что это? Галлюцинации от усталости? Очередная игра воображения на рассвете? Отец храпит в своей комнате все то время, что я шарюсь здесь, это не может быть он. Страшные картинки, я устал от них, а потому просто мысленно говорю каждой: ну давай, сожри меня, мне плевать. Что бы там не выползло на меня из коридора со стороны входной двери — ну давай, выползай. Из нас двоих только у меня полные руки битого стекла. — Слышь, у тебя дверь... — натыкается на меня. Хорошо, что мы знаем друг друга — пожилая соседка и меня помнит, и мою мать, а то картинка вырисовывается странная. Нелицеприятная — сижу в чужой квартире с окровавленными ладонями, расколоченный стул и пущенная по двери трещина навевают мысли о произошедшем здесь преступлении. Добродушная женщина только всплескивает руками. — Да ты весь в крови!.. Совок бы взял! Погоди, погоди, родненький, я принесу... Исчезает обратно за дверь с немыслимой прытью, не видит, как протираю со лба испарину, несколько раз крупно вздрагивая — передергивает и от холода с открытого балкона, и от повторного проигрывания когда-то самого страшного для мелкого школьника — меня, то есть, жизненного эпизода. Приходила уже. Она же. Мне лет десять было, когда часа в три ночи, мучимая бессонницей, соседка из квартиры напротив выходила подышать на улицу свежим воздухом. Тогда отец тоже не запер дверь, забыл, а я посреди ночи подумал, что меня пришли убивать. Разбуженный мозг не ответил бы, кому я там сдался в свои десять, но испугался так, что по сей день моё отношение к дверям — особенное. Поскрипывает от ветра, зараза. Ждёт, когда её распахнет соседка, вернувшаяся с какой-нибудь перекисью. Скрип-скрип. Шаги. Вот оно — напоминание. В пальцах стреляет.