Беспутник

— А я говорил, этот город проклят, — произносится вслух у подъезда. Мною, конечно же. Я же и проклинал. Позже позвонит мать — день-то рабочий, в мегаполисах встают рано, это я могу позволить себе брести пешком на другой конец города в шесть утра, не боясь опоздать на подработку. Кто ей сказал, кто позвонил — тот же бывший муж, что ли? — не знаю. Сбрасываю. Не интересует ничего из того, что она может сказать. Мать меня ненавидит, я знаю. Как знаю и то, что для неё это проявление любви, для меня же — жгучая ненависть. К ней же. Не звони, никогда не звони. После встречи с отцом все в тройном размере рвётся наружу, вся эта внутренняя чернь — ни за что проклинаю редких автомобилистов и высунувшихся в такую рань и холодину на пробежку.

— Расскажи о себе.

— Я беспутник.

— И всё?

— И всё, пожалуй.

— Идиот.

Замерзшими губами прошептываю, разыгрывая по ролям несостоявшийся диалог с сердобольной соседкой. Несостоявшийся, потому что на простую просьбу рассказать о себе пробурчал что-то невразумительное, пожимая плечами — не хотел. Нечего о себе рассказывать. Был-был, пропал, вернулся. Вновь ухожу. Этот город с подвальными спортзалами, крошечный город с парой непонятно зачем курсирующих по нему маршруток, город, в котором и идти-то некуда — натыкаешься на одни и те же улицы, раздражает до трясущихся рук. Я как наркоман в ломке. Заброшки здесь не в почете, а понатыканы всюду — они, как полагается, с крышами-окнами, только ночами в них свет не загорается и ветер швыряет раскачавшуюся балку в стену с монотонным зловещим гулом. Там, где я прохожу, ещё аллея рядом — маленькая, тёмная, страшная. Не для прогулок. Меня там как-то вечером со школы подстерегал один жуткий мужик. Отторжение. Одно отторжение. Не верю, что снова сюда попал. Хотя может это и лучше, чем очередной мегаполис. Большие города сжирают меня мгновенно, набрасываются голодными собаками, а маленькие, напротив, потихоньку-потихоньку тянут все силы, высасывая жизнь — поначалу из-за этого ошибочно и кажется, что приживусь, приживусь, приживусь, но со временем все оказывается привычно иначе — нет, нет мне в них места, все чуждо. Этот — особенный, в отдельной категории. Разница в ощущениях: только здесь чудится особый аромат гниения самого себя. Первый вдох — ошибочно сладкий. Второй — вонь. Третий — вонь. И четвёртый, и пятый, и так — пока не задохнешься. Ощущается изношенность. Моральная, физическая, всякая. Этот город разъедает меня в ничто. Каждый день — сотни отправленных и стертых голосовых. У них всегда один адресат, один получатель, ничего об этом не знающий — ему, как и всем остальным, на словах вроде как есть до меня дело, но на меня смотрит вскользь, знаете, на меня все смотрят вскользь — к словам-то прислушиваются, но отвлекаются от них на первый же раздражитель. Так и живём? Уживаемся ли? Нет, пожалуй, вот и меняются лица-лица-лица, кружатся бесконечно, физически уходят далеко-далеко, а в голове зачем-то остаются. Зачем? Уходите. Сейчас — то же самое. Записываю. Стираю. Записываю. Стираю. Молчу в динамик. В такие моменты особенно ярко ощущается ненужность слов — что они мне, если не способны ничего передать? Успел настрочить пару сообщений Кохи, тот в ответ написал короткое — приходи. Это даже забавно, если вдуматься — столько лет не виделись и ничего друг о друге не знали, а после встречи с отцом мне податься больше некуда — только к нему. Нет ни одного человека, кому мог бы набрать посреди ночи и в столь раннее утреннее время. Все, что происходит сейчас — исключение на исключении. Иронично, что тот, к кому я шагаю по пустующему городу — самое незаинтересованное в моей жизни лицо. Домик Кохи мне всегда нравился — деревянный, по-своему уютный, двухэтажный, с забавной крутой лестницей, ведущей в рабочую каморку с видом на окраину города. Из неё-то и видна рассыпающаяся многоэтажка, а с другой стороны — лес. Пару раз под подошвой схрупало из-за мании местных рассыпать напротив дома битое стекло и мелкие гвозди, чтобы никто не парковался под окнами, и даже это — умиротворенно, как то, что и есть в порядке вещей.

— Добро пожаловать домой.

— Кохи.

— М-м-м? — протягивает как и всегда лениво, но по глазам видно — готов внимать каждому слову.

Домой, как же. Кажется, я по ошибке пожаловал в ад? Встречает на пороге, после сна взъерошенный, молча открывает калитку шире приглашающим жестом, щурится. Готов внимать? Внимай. Я только-только сбежал от главного детского кошмара. А сейчас я здесь. И я сдаюсь. Кохи, я не хотел этого, ты слышишь? Не смотри мне в глаза, пожалуйста, не смотри. По ним особенно видно, что я приполз к тебе побитой собакой, ты ведь... Ты ведь — единственный, кто помнит мой жизненный путь с самого начала, видел, как стремительно и основательно разваливалось все, что у меня было. Я ненавижу тебя, Кохи. Ненавижу, но ты — единственный, кто остался из моего прошлого. Я по-своему дорожу тобой. Ненавижу и дорожу. Дорожу, Кохи, слышишь? Точнее... по губам читай, да, по дрожи на ним — что-нибудь да поймёшь. Они шепчут давно нами забытое:

...потому что потом, когда будешь совсем один,

вдруг поймёшь, что вас двое, измученных

полуночников.

потому что, когда болит у него

переломанная спина,

это отдаётся у тебя в позвоночнике.

Помнишь, Кохи? Как я зачитывал тебе по дороге в школу то, что переписывал в тетради, называя это «бумажными делами». Не помнишь, конечно. А ещё смотришь на меня — изучающе, пристально-пристально, как мог бы смотреть в первую встречу спустя шесть лет. Давишь из себя хриплое: — Почему ты молчишь?! А я молчу. И так просто, ну, шмыгаю носом. Не потому что слезы — их нет, вообще нет. Как и сил кивнуть или ответить. От холода это, от холода. Прохожу в дом, подталкиваемый в спину, потираю ладони от холода. На плите шумит пузатый криво поставленный чайник, пока дожидаюсь его, бреду в ванную, все ещё самую страшную из тех, что я видел. Не знаю, почему никто не занимался её ремонтом; каждый раз ощущаешь иррациональный ужас, когда бросаются в глаза изогнутые тонкие трубы, пробивающие отколупленную ото всего где можно плитку. Пол неровный, бугристый, плитка мелкая-мелкая, приклеенное к бетону крошево. Повсюду хлам, размеры этого помещения оценить затруднительно, я и не пытаюсь, максимально плотно прикрывая за собой разбухшую покосившуюся дверь. Адски влажно, по углам чернеет плесень. От её специфического запаха, от ночи этой, ночной прогулки по проклятому городу, от недосыпа — мутит. Два пальца в рот — это хорошо, конечно, только ни разу не получилось, зря только исцарапывал все изнутри ногтями. Выходит — до отвращения к себе и этим слюням, а из тебя — не выходит. Только кашель, особенно надрывный, когда давишься в себя же запихнутыми по костяшки пальцами. Плохо помню, как меня вытаскивает оттуда Кохи, отвешивает подзатыльник и пинает в мою сторону табуретку. Две тяжёлые переполненные кружки прилипают к оранжевой клеенке, оставляют вокруг себя круги черного чая. Посуду не помню, не так часто бывал в гостях, а вот мебель вся та же, друг не заморачивается с её сменой. Описывать произошедшее ночью внезапно легко-легко. То ли потому, что подсознательно знал, на что шёл и чем все кончится, то ли от усталости сузился диапазон испытываемых мною эмоций, то ли попросту в глубине души мне на все это наплевать. Ха. То ли это Кохи. Чего он только не видел за шестнадцать лет нашего знакомства. Чего только не видел я. Кохи, спасибо, что наблюдаешь и за этим, не понимаешь, но и не отворачиваешься. Я отношусь ко всему, что связано с тобой, точно так же, ты знаешь. В этом и суть нашего общения. И оно не нуждается в ежедневной поддержке. Наша дружба всегда была забавной, примерно такой:

— Понимаешь меня?

— Нет.

— Ощущаешь?

— Я знаком с этим лишь с твоих слов.

Это — что-то из далёкого, на двоих разделенного детства. Ближе к восьми утра заплетающимся языком рассказываю ему про города, о том, как они изгоняют меня раз за разом. Следом выясняется любопытное. Неожиданное. Ломающее в моем сонном мирке кое-какие представления о человеке напротив. Соглашается, говорит, большие города раздирают в клочья, и его разодрали, сюда по кускам обратно сползался месяц. Кохи — такой же возвращенец. После школы в последний момент наобум куда-то подал документы, прошёл в одно престижное место уже тогда, когда я уехал, мы не общались. Переехал, втянуло в водоворот бешеной жизни и вечно куда-то спешащих людей, ошибся с профессией — маялся, мечтал все прекратить. Вот и вышло — не понравилось, не доучился, бросил все, уйдя в академ, вернулся — сползся обратно по кускам. Спустя полгода отчислился. Три с половиной года уже живёт тем, что даёт частные уроки. Прямо сейчас — мне. Говорит — возвращайся туда, где был. В любой из городов кроме прошлого. Говорит, тебе — мне, то есть — сейчас больше ничего другого не остаётся. Прав, бесконечно прав — узнавать повадки новых городов-хищников, подстерегающих меня в возможном будущем, мне не под силу. Не сейчас. — Я-то вернулся, но ты — уезжай. Это не твой дом, тебе здесь что делать? Ты прав, Кохи. Не-че-го.