Hotshot

— Привет, малышка, — приветствует Вай Вандер, когда она идёт к нему по коридору, балансируя двумя подставками с напитками и пакетом буррито. Он выглядит уставшим — будто проторчал здесь всю ночь, — и у Вай внутри всё сжимается от вины при мысли о том, что её здесь не было. Чувство вины отпускает через секунду, когда она видит, что отец улыбается ей без малейшего намёка на разочарование, и она напоминает себе, что он сам велел ей уйти и не возвращаться, пока она не выспится. Отец, вероятно, полагал, что для этого она пойдёт домой, но о том, что она этого не сделала, Вай не планирует рассказывать ему примерно никогда. — Как он? — спрашивает Вай у отца, бросив короткий кивок шефу Грейсон, прежде чем поставить стопку напитков. Вай видела, как та разговаривала с её отцом, когда она только свернула за угол, но как только Грейсон заметила её приближение, она отошла по коридору на почтительное расстояние. Несмотря на всё то дерьмо, которое псы Пилтовера сделали с Зауном, Вай ловит себя на мысли, что шеф Грейсон ей и правда очень нравится. Она не терпит глупостей, как и сам Вандер в большинстве случаев, и выглядит злющей как сука, но со всеми ними она была исключительно вежлива — и достаточно добра, чтобы лично остаться охранять Экко, потому что знала: им будет куда спокойнее в её присутствии, чем с одним из копов, о которых они ни хуя не знали. Пока Вай роется в пакете с буррито, отец находит свой кофе, вытаскивает его из подставки и делает долгий глоток. Его вздох звучит пиздец как устало, и Вай снова чувствует укол вины, хотя и не должна бы. Её отец работает на износ — так было всегда, — но он уже не так молод, как раньше, и хотя он всегда казался неуязвимым… это не так. — Ты вчера не ходил домой? — спрашивает Вай, пытаясь сохранить непринуждённый тон, но понимает, что провалилась, когда отец бросает на неё такой взгляд, словно прекрасно знает, как сильно ей хочется обвинить его в том, что он загоняет себя в могилу работой. Он пожимает плечами. — Я хотел быть здесь, а на станции всё было под контролем. Я скоро пойду домой, Вай… хотя, может, я бы пошёл и раньше, если бы Клэггор смог забрать для меня пикап… Он приподнимает одну кустистую бровь, в его глазах вспыхивает дразнящий огонёк, и Вай пытается — и терпит крах — не покраснеть. — Мы оба удивились, не обнаружив тебя дома… — начинает он, и его голос звучит настолько, блядь, самодовольно, что Вай его перебивает. — Да, ладно, я не пошла домой, — признаётся она, закатывая глаза. — Какие-то проблемы? Вандер вскидывает брови, не особо смутившись её оборонительной реакцией, и Вай замолкает. Она и так знает, что сболтнула лишнего. — Так… — начинает он, и Вай буквально видит, как он пытается не расплыться в ухмылке, когда спрашивает: — Как там детектив Кирамман? Вай всучает отцу буррито, бормоча: «Она в порядке», после чего так агрессивно сгребает оставшиеся напитки, что ей приходится извернуться, чтобы их не разлить, а затем топает через коридор и открывает плечом дверь в палату Экко. Смех Вандера обрывается, когда дверь за ней захлопывается, и она сталкивается с очень удивлёнными лицами сестры и Экко, которые вдвоём лежат горизонтально на его больничной койке. — Нет. При этом безапелляционном заявлении Вай они испуганно отскакивают друг от друга. — Вай! — Эм, привет, мы просто… Вай вздыхает, закрывает глаза и протягивает подставку с напитками. — Я не хочу ничего знать, просто пусть кто-нибудь подойдёт сюда и заберёт ваши буррито на завтрак и ваш кофеин. Секунду спустя она слышит какое-то шуршание, характерные прыгающие шаги Паудер, а затем чувствует, как из её рук забирают еду и напитки. — О, да, блядь! — восклицает Пау. — Ты взяла мой любимый! — а затем Вай слышит громкое хлюпанье. — А тебе она взяла твой унылый кофе, — секундой позже говорит Пау Экко, и Вай слышит, как тот посмеивается. — Я люблю, когда кофе на вкус как кофе, Пау. А не… радужная смерть. Раздаётся ещё одно хлюпанье, а затем Пау булькает с набитым ртом перенасыщенного кофеином сине-розового фраппе: — Радужная смерть — это вкуснотища. — О-кей, я пошла, — замечает Вай, поворачиваясь туда, где, по её памяти, должна быть дверь, и нащупывая ручку свободной рукой. Пау фыркает, пробормотав: «Уф, ну ты и ребёнок», прежде чем Вай слышит, как она открывает дверь, а затем чувствует, как рука выталкивает её в коридор. — Не за что! — бросает Вай, когда дверь ударяет её по спине. Открыв глаза и увидев Май и Клэгга, сидящих там же, где пару минут назад был её отец, она подходит, пододвигает к ним напитки и пакет с едой, забирает своё и говорит: — Не ходите туда.

***

Кейтлин вздыхает, стягивая очки и потирая глаза. Она сидит в темноте в одной из комнат для допросов с ноутбуком, потому что запись с камер жилого дома была настолько зернистой, что она не смогла бы ничего разглядеть на мониторе своего рабочего компьютера при ярком освещении в общем зале. Прошло уже несколько часов, а она ни на шаг не приблизилась к пониманию того, кто мог зайти в это здание. У неё есть список жильцов, которые находились там во время пожара, а также их показания, в некоторых из которых упоминались имена посетителей. Но, разменяв третий час просмотра записей, Кейтлин приходит к выводу, что это абсолютно бесполезное занятие. Ей ни за что не вычислить, кто это сделал, пытаясь опознать кого-то по этим всратым, зернистым кадрам с камер здания. В её блокноте записано и подчеркнуто: «Осведомлённость о качестве камер?». Кейтлин слишком долго разгадывает загадки, чтобы в первую очередь списывать всё на совпадение. С разочарованным вздохом захлопнув ноутбук, Кейтлин собирает свои записи и складывает их поверх устаревшей машины. Значит, Архивы. Пока она возвращается к своему столу, чтобы собрать всё необходимое для многочасового копания в море папок Архива — и стук трости отмеряет её уверенное, почти ровное продвижение по коридору, — Кейтлин надеется, что криминалисты добились хоть какого-то прогресса. Обычно они работают довольно быстро, и Кейтлин знает, что Грейсон пометила это дело — и в особенности экипировку Экко — как срочное, но ей всё равно не терпится получить результаты. В животе тихо урчит, когда она вставляет ключ в верхний ящик стола, и Кейтлин бросает взгляд на часы. Прошло… довольно много времени с того восхитительного, плотного завтрака, приготовленного Вай… а ещё прошло слишком много времени с тех пор, как она в последний раз пила кофе, особенно если учесть, как сильно у неё болят глаза от многочасового пристального вглядывания в экран. Эта мысль заставляет её нахмуриться. На самом деле не было никаких причин начинать с видеозаписей, не имея на руках никакой другой информации, кроме того факта, что Кейтлин надеялась увидеть, как кто-то заносит в здание огромные бочки, или, может, громил с характерным глазом Силко на спинах байкерских курток, или гигантскую фигуру, пульсирующую фиолетовым, или… хоть что-нибудь. Это было слегка нелепо, но Кейтлин изо всех сил старается выкинуть этот глупый идеализм из головы, потому что ей незачем тратить время на бессмысленные занятия. Вместо этого она решает взять кофе и немного еды — с запасом для архивариуса, чтобы та не орала на неё за «нарушение порядка» каждый раз, когда она делает вдох, — а затем отправиться в здание Совета. Ещё Кейтлин планирует написать секретарю своей матери, чтобы узнать, где та будет находиться. Последнее, чего ей сейчас хочется, — это выслушивать нотации. Или видеть, как мать поджимает губы, глядя на её короткие волосы. Жан-Люк проделал прекрасную работу, но у её матери всё ещё были… свои взгляды на то, как она должна выглядеть, и Кейтлин была совершенно не в настроении выслушивать и их тоже. Возможно, ей стоит захватить кофе и для секретаря матери. Наверняка он ему жизненно необходим, если мать стала чересчур раздражительной из-за предстоящих выборов. Перекинув ремень портфеля через голову так, чтобы он лёг по диагонали, Кейтлин машет на прощание Грейсон и направляется к выходу из участка, игнорируя взгляды и перешёптывания коллег. Она уверена, что к этому моменту все уже видели кадры в новостях — Вай, стоящую между ней и всем миром, — и она прекрасно осознаёт тот факт, что они видят её с тростью, и у неё тоже нет ни малейшего желания ни с кем из них разговаривать. Честно говоря, если сегодня к ней больше никто не обратится, она будет только счастлива. Выйдя под лучи вечернего солнца и нацепив солнцезащитные очки, хотя в них нет строгой необходимости, Кейтлин решительно игнорирует репортёров, разбивших лагерь на другой стороне улицы, и отправляется теперь уже окольным путём в свою любимую кофейню. Чёрта с два она приведёт этих стервятников прямиком туда. В конце концов, они не заслуживают вкусного кофе, пока донимают сотрудников экстренных служб. Пусть сидят на улице со своим дерьмовым кофе. Возможно, так они сдадутся быстрее. Эта мысль забавляет Кейтлин, и она едва не улыбается сквозь боль в ноге, на которую ей стоило бы обращать больше внимания, пока она сидела в той допросной — но она, как идиотка, этого не делала. Кофеин не снимет физическую боль, но раз уж ей суждено чувствовать себя идиоткой, можно хотя бы делать это за чашкой восхитительного кофе. Она всё забывает спросить Вай о той разогревающей мази для мышц, а это просто необходимо сделать. Облегчение, которое она принесла, было недолгим, но, Боже, каким же оно было божественным. Навыки Вай в массаже и оргазм, безусловно, тоже сыграли свою роль, но, учитывая, что мысли о подобных вещах наверняка заставят её краснеть и заикаться весь оставшийся день, Кейтлин решает сосредоточиться на чудодейственных свойствах мази, а всякие другие… трения выбросить из головы. Это непросто, особенно учитывая время на раздумья, появившееся из-за более долгого маршрута, и тот потрясающий секс, что был у них прошлой ночью, но Кейтлин справляется. Ну, почти справляется — пока не вспоминает о том, как Вай целовала её, без слов прося разрешения, какой бесконечно нежной она была, и как она смотрела ей прямо в глаза, когда Кейтлин сорвалась в бездну. В этот момент Кейтлин слегка оступается, споткнувшись на ровном месте, и едва умудряется устоять на ногах, сохранив остатки достоинства. Как хорошо, что она додумалась перекинуть ремень портфеля через грудь, а не просто повесить его на плечо, как обычно. Трость тут была ни при чём, а вот её предательские мысли, тёплое, щекочущее чувство в груди и то ощущение внизу живота, которое не отпускало её уже слишком долго, учитывая обстоятельства, — очень даже требовали дополнительных мер безопасности. Ругая себя за то, что ведёт себя так до нелепого по-дурацки из-за — надо признать, великолепной (а ещё доброй, заботливой, умной, забавной и в целом просто невероятной…) — женщины, которую она знает всего две недели, Кейтлин продолжает свой путь к кофейне, стараясь ступать предельно осторожно, чтобы не споткнуться снова. По дороге, пока все её попытки выкинуть Вай из головы терпят крах, Кейтлин принимает новый план действий.

***

Вай полулежит боком в больничном кресле, уперевшись локтем в подлокотник и подперев голову кулаком. Напротив неё Майло согласно кряхтит, тоже сползая в своём кресле; рядом с ним Клэгг, а следом Вандер — все в одном ряду слишком тесных кресел. Пау и Экко не делают ничего непристойного, но у них уже началась та самая стадия новых отношений со влюблёнными телячьими нежностями, на которую никому особо не хочется смотреть, даже если в глубине души все они считают, что это пиздец как мило. Так что они все просто торчат тут без дела, втиснутые в больничные кресла, от которых у каждого уже онемела задница. Больницы — это, блядь, полный отстой. А ещё, если тебе приходится, блядь, целыми днями торчать тут, на нервах ожидая, не получил ли твой брат необратимых увечий после того, как на него, нахуй, напали на работе, больницы становятся дерьмовыми, скучными и пиздец какими тревожными. Спустя почти восемь часов здесь Вай это уже остоебенило. Её заебало пиканье приборов, и объявления по громкой связи, и суетливые шаги, и резкое освещение, и она уже слишком давно не пила хорошего, крепкого коф— — Выглядишь так, словно тебе здесь нравится примерно так же, как и мне, — замечает знакомый голос с лёгким акцентом, и онемевшая задница Вай от неожиданности едва не соскальзывает с кресла прямо на пол. Придя в себя — и заметив, что её братья и отец тоже суетливо пытаются сесть ровно, — Вай умудряется ответить: — Привет. Майло одними губами произносит: «Ловко», и, вставая, Вай показывает ему средний палец за спиной. — Что ты, эм… что ты здесь делаешь? — спрашивает Вай, а затем слегка морщится, понимая, что, наверное, не стоило так спрашивать. Но как раз когда она начинает исправляться, Кейтлин ей отвечает. — Грейсон сказала мне, что вы все ещё здесь, когда уезжала в участок, и я подумала, что вам могут понадобиться кое-какие припасы, — говорит она, поднимая стопку картонных подставок с напитками, которые Вай почему-то, блядь, даже не заметила у неё в руках. Рванувшись к ней с вытянутыми руками, Вай запинается: — Давай помогу. Затем она старается не обращать внимания на то, насколько, блядь, позабавленной выглядит Кейтлин её неловкостью, пока забирает подставки и свисающий с локтя Кейтлин бумажный пакет. Вай, наверное, вела бы себя менее неловко, если бы пару часов назад не осознала, что, блядь, влюбилась в неё. Но она это осознала, и вот теперь почти роняет очередную порцию стаканов, пытаясь раздать всё это дерьмо братьям. — Я не была уверена, кто что любит, поэтому взяла разные, — замечает Кейтлин, и именно Вандер встаёт, чтобы пожать ей руку и поблагодарить. — Я ценю, что вы пришли, детектив. Вам не стоило ехать сюда специально ради этого. Кейтлин отмахивается: — О, пустяки. Мне несложно. Я всё равно собиралась заехать, чтобы узнать, не вспомнил ли Экко чего-нибудь, что хотел бы добавить к своим показаниям, и подумала, что не повредит захватить с собой немного кофе. — Ну, в этом вы определённо оказались правы, — говорит ей Вандер, посмеиваясь и забирая кофе, который протягивает ему Вай. Кейтлин не шутила насчёт разнообразия. На стакане кофе, который она только что отдала отцу, сбоку написано «ЧЁРН КОФ 2 САХ КАПЛЯ СЛИВ», а есть ещё шесть других, и на всех написаны разные ингредиенты. Сама Вай выбирает «ВАН ОВС ЛАТТЕ ЛЁД», и её первый глоток на вкус так же хорош, как и тот кофе в знак «благодарности», который Кейтлин принесла ей в первый раз. Она изо всех сил старается не думать о том, за что именно Кейтлин её тогда благодарила, пока Кейтлин и её отец непринуждённо беседуют о том, как у них идут дела со вчерашнего дня.

***

— …со временем, поэтому я подумала, что стоит зайти и узнать, не вспомнил ли он ещё что-нибудь, чем хотел бы поделиться. Это совершенно необязательно, но я в любом случае хотела заглянуть и узнать, как он себя чувствует. — Спасибо, детектив. Вандер изучает женщину, кивающую ему в знак признательности. И та его часть, которая видит прямую осанку, значок и это строгое, серьёзное выражение лица — и ненавидит всё это, — слегка поднимает голову, прежде чем он успевает загнать её обратно туда, где ей самое место. Полиция Пилтовера уже давно не та, что прежде, и протеже женщины, ответственной за эти перемены, стоит здесь, в этом коридоре, ожидая возможности проведать Экко, просто потому что она проделала весь этот путь сюда, желая узнать, как он справляется. Вандер знает: проверка любой информации, которую Экко мог бы предоставить — дело второстепенное по сравнению с главной причиной беспокойства детектива, и эта мысль снова его успокаивает. Вандер замечает тепло в глазах детектива Кирамман — такое, какого никогда не было у тех копов, что считали вправе жестоко избивать жителей Зауна просто потому, что могли, потому что Силко и прочие химбароны платили им за то, чтобы они разрывали город на части — разобщали их. Это сплотило город, а не разобщило, но та самая ярость, благодаря которой Заун смог скинуть сапог Силко со своей шеи и обрести независимость, была из тех, что гноятся и отравляют изнутри. Из тех, что Вандер предпочёл бы умерить в своих детях — хотя бы потому, что теперь всё уже совсем не так, как раньше. Грейсон не такая — и изначально такой не была, — и детектив Кирамман уж точно не такая. Вандеру хочется сказать этой женщине, бросающей быстрые, тайные взгляды на его дочь, что он восхищается её храбростью, ведь это требовало немалого мужества — войти в пожарную часть, полную детей Зауна. Детей тех, кто погиб на этом возвышающемся мосту, детей людей, которые передали им свой гнев так же, как передали цвет глаз или спортивный талант. Ещё большей смелостью было заслужить их доверие, и самым отважным поступком с её стороны было рискнуть собственной жизнью ради спасения одного из них. Для него не имеет значения, что детектив Кирамман не знала, что идёт за Экко. Грейсон сказала ему, что та понятия не имела, кого спасает, и это лишь возвысило её в его глазах. Он уверен, что детектив Кирамман пока не догадывается об этом, но спасение Экко — одного из своих — официально сделало её частью их команды. В Зауне превыше всего ценят преданность, в 516-й пожарной части — возможно, ещё больше, а спасение члена семьи из огня — броситься в пекло очертя голову, без снаряжения? Команда начала доверять ей и раньше, но этот поступок закрепил всё официально. Грейсон достаточно рассказала об отношениях детектива Кирамман с другими полицейскими, так что он не сомневается: она заметит перемены в отношении к ней, когда снова приедет в часть по делам своего текущего расследования пожаров. Та часть его души, что знает о важности семьи — а это огромная часть, — надеется, что эти перемены придутся ей по душе. Он не уверен, заметил ли это кто-то ещё — ну, кроме Вай, — что, несмотря на всю свою обходительность и безупречный профессионализм, детектив Кирамман кажется немного… одинокой; непривыкшей к тому духу товарищества, который присущ сплочённым общинам, где принимают каждого, кем бы он ни был. У Пилтовера всегда были строгие критерии для того, чтобы стать «своим» — и, судя по тому, что он о ней знает, детектив не соответствует многим из них. Но даже если Пилтоверу на это глубоко поебать, для него — и для всех них — важно, что она добрая, внимательная, чертовски хороша в своём деле и полна решимости поймать тех, кто за всем этим стоит. Вандер знает, что нужно быть особенным стражем порядка, чтобы прийти проведать свидетеля по делу в первую очередь из беспокойства о его самочувствии — вообще нужно быть особенным копом, чтобы просто переживать о самочувствии свидетеля. Грейсон сделала для полиции всё, что могла, но все офицеры родом из Пилтовера, и старые предрассудки — гнилые ценности Пилтовера — сидят в них слишком глубоко. Но каким-то образом, даже родившись в одной из семей-основателей Пилтовера и воспитываясь как принцесса этого города, эти предрассудки, кажется, просто… обошли детектива стороной. Для него не было до конца ясно, насколько она отличается от остальных, пока он не увидел, как Вай на неё смотрит. Его свирепая, оберегающая своих дочь обладала огромным сердцем и была упрямой до одури, и его удивило больше, чем он готов был признать, когда детективу Кирамман удалось её покорить. Узнать — да ещё и столь эффектным образом, — что она завоевала сердце его дочери, было потрясением, но то, что он родился и вырос в Зауне, а также много лет проработал в экстренных службах, привело к тому, что даже обнаружение полуголой женщины — коллеги — в квартире дочери его не особо смутило. Что его действительно смутило, так это осознание того, что у Вай на самом деле были к ней чувства. От этого он чуть на задницу не сел. Он не уверен, дошло ли это уже до самой Вай, но полагает — надеется, — что если ещё нет, то скоро дойдёт. Жизнь коротка. И, если уж быть эгоистом, он с нетерпением ждёт возможности видеть детектива Кирамман на их семейных посиделках. Извинившись перед своей будущей невесткой, Вандер стучит в дверь палаты Экко и через несколько секунд заходит внутрь, чтобы спросить, не появилось ли у него ещё какой-нибудь информации для детектива.

***

Кейтлин стоит в коридоре настолько естественно, насколько может, рядом с женщиной, которая проснулась раньше неё, чтобы приготовить ей восхитительный завтрак и… не стала смотреть на неё иначе. И ей стоит немалых усилий не обращать внимания на то, как братья Вай добродушно посмеиваются над своей неловко переминающейся сестрой. Им на самом деле не о чем говорить, поскольку они уже обсудили, как дела у Экко, что после этого она отправится в Архивы, а Вай останется в больнице. К тому же Кейтлин не доверяет себе и боится ляпнуть что-нибудь несусветно глупое, потому что в груди разливается тепло от нежности к помятому виду Вай и к тому, что она явно провела здесь, в больнице, со своей семьёй уже несколько часов. Нет… Кейтлин сейчас определённо не чувствует себя профессионалом, и, похоже, Вай тоже, потому что она засунула свои покрытые шрамами кулаки в карманы штанов-карго и лишь бросает на неё короткие взгляды, пока нервная улыбка подёргивает её губы. Это… ну, это немного странно, даже по тем меркам, что задали их сжатые сроки знакомства, родственники, застающие их в разной степени раздетости, и те же самые родственники, выступающие сейчас в роли зрителей на галёрке во время их встречи в больничном коридоре. Как раз когда она собирается разыграть какое-нибудь срочное дело, шеф Вандерсон открывает дверь палаты Экко и выходит в коридор, качая головой, пока дверь с тихим щелчком закрывается за ним. Никаких новостей. — Боюсь, он больше ничего не вспомнил, — говорит ей шеф Вандерсон, виновато нахмурив брови. Кейтлин улыбается искреннему, уставшему шефу пожарной охраны. — Ничего страшного — пока у нас и так достаточно зацепок. Надеюсь, он хорошо отдыхает. Вандер усмехается, и Кейтлин на мгновение приходит в замешательство, не понимая, что тут смешного, но затем шеф Вандерсон поясняет: — Он-то отдыхает, но, думаю, ему понадобится ещё больше отдыха после всех тех вопросов, которыми его закидывает Паудер. — Это мило, что она так беспокоится, — замечает Кейтлин совершенно искренне. Никто из её друзей или родных на самом деле… ни о чём её не расспрашивает. Он пожимает плечами, со стороны братьев и сестры Паудер раздаются дружные стоны, и в этом семейном раздражении есть что-то невероятно трогательное. — Не буду вам мешать, — говорит им всем Кейтлин. — Надеюсь, кофе вам понравится. — Ещё раз спасибо, детектив, — говорит ей шеф Вандерсон, и после короткого рукопожатия и взмаха рукой на прощание Вай и её семье Кейтлин отправляется обратно по коридору. Она не до конца уверена, чего именно хотела добиться своим визитом в больницу — помимо очевидной, профессиональной причины, — но даже эта короткая и неловкая встреча с Вай заставила её почувствовать себя чуточку лучше на фоне дневных разочарований, включая те часы, что ей предстоит провести, запершись в Архивах. Её телефон жужжит, когда она устраивается в своей патрульной машине, и Кейтлин достаёт его из кармана, заводя двигатель. Это всего одно сообщение от Вай: спасибо за кофе, кексик Что-то в этих четырёх простых словах заставляет её улыбнуться, и Кейтлин приходится постараться, чтобы подавить улыбку, когда она паркуется у другой кофейни — любимой кофейни секретаря её матери, — чтобы забрать свои взятки.

***

— Ну так что… мы обсудим следы от зубов на твоей шее или как? — небрежно спрашивает Пау, плюхаясь в кресло рядом с Вай и закидывая обе свои тощие ноги ей на колени, тем самым намертво пригвождая её к месту. Вай откашливается, ёрзая в кресле и оттягивая ворот футболки повыше, чтобы скрыть то место, о котором, как она знает, говорит Пау. На самом деле Кейтлин не так уж сильно искусала ей шею… если не считать того места, куда она впилась зубами, чтобы заглушить свой крик, когда в первый раз кончила на страпон. Во все остальные разы, когда Вай заставляла её кончать, она не глушила свои стоны. Уставившись в телефон и надеясь — совершенно, блядь, напрасно, — что сестра отступится, Вай её игнорирует. — Знаешь, странно, что ты смущаешься, — замечает Пау, а Вай продолжает пялиться в экран. Дело дрянь. Пау включила свой тон «я решаю головоломку», и Вай понимает, что её тайна — та самая, которую она сама, блядь, осознала в пикапе только сегодня утром, — скорее всего, раскрыта. Вай наконец поворачивается к сестре, изображая равнодушие, вскидывает бровь и говорит: — Может, я просто не хочу обсуждать с тобой свою сексуальную жизнь. Пау хмурится, постукивая по губам пальцем с облупившимся розовым лаком на ногте. — …не-а, дело не в этом. Вздохнув, Вай снова утыкается в телефон. Тянутся несколько долгих минут, в течение которых Пау сидит так неподвижно, как Вай уже давно не видела — так она делает, когда пытается что-то всерьёз разгадать, — а затем… она ахает. — Ох, ни хуя себе. — Я не хочу об этом говорить, Пау. — Боже мой, я-то думала, вы просто трахаетесь, а ты… — Я сказала, что не хочу об этом говорить, — тихо чеканит Вай сквозь стиснутые зубы, сверля взглядом телефон, чтобы не смотреть на сестру и не видеть в её глазах того ёбаного осуждения, которое там наверняка появилось. Пау любит её, и Вай знает, что Пау хочет для неё только счастья, но она ненавидит Пилтовер, пожалуй, даже сильнее самой Вай, и… и Вай ещё никогда не… — Ладно, — тихо отзывается Пау, а в следующее мгновение на Вай сбоку набрасывается синеволосый осьминог, и тощие руки стискивают её почти до боли. Вай сглатывает, поднимая руку, чтобы сжать предплечье младшей сестрёнки, и отвечает на объятие настолько, насколько может, чтобы окончательно не расклеиться. Она сама-то лишь недавно осознала то, что Пау разгадала минут за… пять, и это пиздец как тяжело вынести. Спустя долгое мгновение Пау отпускает её, снова откидываясь в кресле и сдвигаясь так, чтобы водрузить один из своих ботинок на бедро Вай, но Вай сталкивает со своих колен её собравший больничную грязь ботинок. — Ну, — вздыхает Паудер, — по крайней мере, она супергорячая… для пилтошки. — Пау… — стонет Вай, но при этом улыбается.

***

Кейтлин следует за архивариусом вдоль длинных стеллажей с книгами, папками и прочими вещами, которые покрываются всё более толстым слоем пыли с каждым пройденным рядом, и старается не рассмеяться в голос от того, с каким упоением пожилой мужчина громко прихлёбывает принесённый ею кофе. Потребовались годы, чтобы это выяснить, поскольку он… ну, он до ужаса сварливый старик. Но Кейтлин обнаружила, что его слабость — карамельный макиато с шестью шотами, двойной порцией ванили и взбитыми сливками, и с тех пор, когда бы дела ни приводили её сюда, она всегда захватывает с собой кофе. Она, правда, не до конца уверена, что это вообще как-то расположило его к ней, но всё равно считает, что не повредит принести ему этот сладкий кофе. Секретарю своей матери она доставила — тайно — огромный макадамиевый латте и немного выпечки, поскольку совершенно верно предположила, что он ещё не ел. К счастью, когда она прибыла, мать была на заседании, так что ей удалось спуститься в Архивы, расположенные на цокольном этаже здания Совета, практически без проблем. К сожалению, по соображениям безопасности — и из-за банального эйблизма — обычный лифт не спускался на цокольный этаж, поэтому Кейтлин пришлось ковылять по мраморной лестнице с тростью и двумя стаканами кофе в руках, так как она не захотела ждать сраный грузовой лифт. — Вот секции с документами, сохранившимися у нас со времён до Объединения. Брови Кейтлин непроизвольно ползут вверх при виде длинных рядов уходящих под потолок стеллажей. Секции. Во множественном числе. — Ваше удивление принято к сведению, детектив, хотя, пожалуй, мне стоило бы оскорбиться. Мы ведём архивы крайне тщательно. — И впрямь, — бормочет Кейтлин, оценивая тот колоссальный объём материалов, который ей предстоит прочесать. Архивариус делает глоток, и отчего-то этот жест выглядит… самодовольным. — Что ж… не смею вам мешать, — кряхтит он. Затем громко допивает остатки кофе, рыгает и шаркает обратно тем же путём, откуда они пришли. Вздохнув, Кейтлин начинает продвигаться вдоль первого из указанных архивариусом рядов, пытаясь сориентироваться. Материалов до нелепого много, и на мгновение Кейтлин охватывает паника, что она с этим не справится. Но затем она делает глубокий вдох пыльного воздуха, чихает, закатывает глаза от такого положения дел и продолжает путь. Горы бумажной волокиты её не сломят. Вскоре она добирается до полок, содержащих информацию о резне на мосту. Она пробегается пальцами по папкам, отгибая разделители, чтобы рассмотреть каждую из аккуратных наклеек. Бунт на мосту — Улики Протоколы арестов — Пилтовер Протоколы арестов — Заун Проверка полиции на коррупцию Реструктуризация полиции Протоколы голосования — Объединение Протоколы голосования — Независимость Зауна Реструктуризация Совета Слегка вытянув одну из папок из ровного ряда, чтобы сделать закладку — ведь с чего-то надо начинать, и чутьё подсказывает ей, что бунт на мосту будет отличной отправной точкой, — Кейтлин идёт дальше. Снова вздохнув, когда она доходит до конца длинного ряда и так и не находит папку с надписью «Утилизация Мерцания», Кейтлин медленно возвращается к папке-закладке и начинает вытаскивать дела, прижимая их к себе локтем.

***

Вай смотрит на экран телефона и трёт глаза. Уже, блядь, поздно, они только что узнали, что Экко оставляют как минимум ещё на одну ночь для наблюдения и дополнительных обследований, а от Кейтлин за весь день не было ни слуху ни духу, если не считать «Всегда пожалуйста :)», которое высветилось несколько часов назад в ответ на её благодарность за кофе. Чувствуя себя жалкой старшеклассницей, ждущей записки в шкафчике от объекта воздыхания — не то чтобы Вай когда-либо занималась подобной хернёй, — она убирает телефон. Отец легонько толкает её в плечо через секунду после того, как она откидывает голову на стену. — Иди домой, Вай. Отдохни. Вай хмурится и выпрямляется. — Я могу остаться. А ты? — Я уйду, как только приедут Май и Клэгг. Бензо привезёт их, и они заступят на ночную смену. Кивнув, Вай зевает. — Да, ладно. Наверное, мне стоит поспать пару часов, раз уж тут всё в порядке. — Всё в порядке, малышка, — отвечает Вандер, и Вай на секунду задерживает на нём взгляд. Он выглядит более уставшим, чем когда-либо за долгое время, и Вай ненавидит то, как любой инцидент на работе заставляет её задумываться о смертности — её собственной, её семьи… её родителей, и обо всём том, что за этим последовало, когда все они были ещё слишком, черт возьми, молоды. Отец хлопает её по плечу, ободряюще встряхивая, и Вай позволяет ему выдернуть её из старых воспоминаний, улыбаясь в ответ. С кряхтением Вай встаёт, потягиваясь так, что хрустит спина… и плечи… и, блядь, вообще всё остальное, и морщится от резкой боли в колене, направляясь через коридор, чтобы тихо приоткрыть дверь палаты Экко. Приборы всё так же тихо пикают на фоне, в крохотной ванной горит свет, а Экко и Пау крепко спят на тесной больничной койке, держась за руки. Улыбнувшись, Вай закрывает дверь так тихо, как только может. — Вырубились, — говорит Вай отцу, кивнув на дверь. Он тяжело выдыхает, потирая ладонями бёдра, и кажется, что ему полегчало. — Хорошо. Это и правда хороший знак: Экко поправится, но его травмы нельзя назвать лёгкими, и он прошёл через ад, так что то, что он может спать — это очень, очень хорошо. — Тебе тоже нужно поспать, — говорит ей отец, и Вай закатывает глаза, подходя и наклоняясь, чтобы его обнять. — И тебе, — отвечает она, крепко сжимая его в объятиях, а когда выпрямляется, он выглядит всё таким же уставшим, но уже не таким обеспокоенным. Вай старается не обращать внимания на тот факт, что он так и не пообещал, что, блядь, пойдёт спать, а затем направляется к выходу из больницы, позвякивая ключами от пикапа между пальцами.

***

К тому времени, как она наконец покидает Архивы — с блокнотом и головой, одинаково переполненными скорее вопросами, чем ответами, — Кейтлин измотана до предела: её раны ноют, глаза болят, в носу и горле першит от дыма, а теперь ещё и от пыли, и ей стоит огромных усилий не скатиться в отчаяние. Достав телефон из кармана, Кейтлин смотрит на экран чуть дольше, чем следовало бы, а затем качает головой и убирает его обратно в карман. Уже невероятно поздно, и она не хочет будить Вай — если её пожарной, конечно, вообще удалось хоть немного поспать. Ей тоже сегодня досталось по полной, и Кейтлин не хочет тревожить её покой.

***

Вай барабанит большими пальцами по задней панели чехла телефона, лежащего у неё на груди, берёт его, смотрит на экран, кладёт обратно… Она лежит в постели, повторяя этот чёртов ритуал уже пиздец как долго в попытках решить, стоит ли ей вообще писать Кейтлин и спрашивать, как идут дела в Архивах, и она ни на грёбаный шаг не приблизилась к ответу в… блядь… половину третьего ночи. Раздражённая и абсолютно, блядь, не сонная, Вай приподнимается ровно настолько, чтобы швырнуть телефон на тумбочку, и ложится обратно, уставившись на всратую краску на потолке.

***

Кейтлин лежит в постели, глядя в потолок, и ловит себя на мысли, какой… пустой кажется её квартира. Глупо так думать, учитывая, что присутствие Вай здесь прошлой ночью и сегодня утром было скорее исключением, чем правилом, но это всё равно так. Ещё глупее то, что Кейтлин чувствует себя такой бесконечно одинокой в своей постели, хотя раньше её это совершенно не беспокоило, но, опять же… факт остаётся фактом. Издав разочарованный вздох, Кейтлин закрывает глаза, мысленно умоляя сон прийти к ней так же легко, как это бывает, когда Вай рядом и заполняет тишину своим размеренным дыханием.

***

Вай ворочается в постели, перекатываясь на бок, а затем, пару минут спустя, плюхается на спину. Ещё через несколько минут она пробует лечь на другой бок, а после этого переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку и приглушая разочарованный стон. Это тупо, хреново и странно, что ни одна поза в её, блядь, абсолютно нормальной кровати не кажется такой же удобной, как в любой кровати, где сверху на ней лежит Кейтлин. Здесь, одной, когда куча места, чтобы вытянуться, и ничьи волосы не лезут в лицо, должно быть куда удобнее… Но это не так. Это просто, блядь, не так. Вздохнув, Вай приподнимается на локтях и обводит взглядом свою комнату. Секунду спустя она встаёт, поправляет свои чёртовы простыни и шлёпает босиком на кухню, чтобы попить воды. Часы на микроволновке показывают начало пятого утра, и, учитывая, что она пыталась уснуть с двух часов — после того как вернулась из больницы и потратила немного времени на то, чтобы выдохнуть, — это уже слишком, чёрт возьми, поздно. Шум бегущей из-под крана воды в тихой квартире кажется пиздец каким громким, и Вай… ну, Вай изо всех, блядь, сил старается не думать о том, как здорово было, когда Кейтлин была здесь на выходных, когда они вместе тут застряли. И она старается не думать о том, как хорошо было прошлой ночью в квартире Кейтлин. А потом она старается не разбить вдребезги стакан из-под воды, ставя его в раковину, потому что она раздражена, но прошло уже много времени с тех пор, как это чувство в последний раз вызывало у неё желание что-нибудь крушить. С силой проведя ладонями по лицу, Вай плетётся обратно в спальню, чтобы ещё немного попялиться в потолок и притвориться, что она не влюблённая идиотка, которая не способна пережить одну-единственную ночь в квартире, где она годами жила одна.