Hotshot

Вай как раз выплевывает зубную пасту в раковину, когда слышит стук в дверь своей больничной палаты. Она слышит громкий скрежет и возню, которые могут означать лишь одно — дверь побежала открывать Пау. Секунду спустя за щелчком замка раздается голос доктора Кираммана: — Ну, как наши дела сегодня утром? Его голос звучит на удивление бодро, и это немного бесит Вай. Она закатывает глаза на саму себя и снова чистит зубы, пытаясь избавиться от привкуса желчи во рту. Кошмары разбудили её сегодня в пять утра и были настолько жуткими, что она, перевесившись через бортик кровати, блеванула прямо на пол… и на Паудер. Она думает, что задолжала медсестрам какие-нибудь солидные подарочные сертификаты или типа того за все те проблемы, которые им доставляет. Сегодня, по крайней мере, она чувствует себя достаточно нормально, чтобы самостоятельно принять душ, вытереться и всё такое. Было больно пиздец как, но Вай, честно говоря, на это плевать. Ненавидеть себя за то, что чувствуешь себя ёбаной обузой — куда хуже. Она заканчивает чистить зубы, радуясь, что теперь во рту остался только вкус мяты, и, опираясь на раковину, медленно выпрямляется, разминая шею и плечи так осторожно, как только может. Зеркало отражает её лицо, и Вай закатывает глаза. Выглядит она как дерьмо. Становится всё труднее притворяться, что она не чувствует себя ровно так же хуево, как выглядит. Недосып наконец-то доконал её. Вздохнув, Вай делает всё возможное, чтобы не выглядеть такой пиздец какой раздраженной, как она себя сейчас чувствует, и поворачивается к двери ванной. Распахнув её, она обнаруживает всю свою семью и доктора Кираммана в своей — безупречно чистой — палате. Пау одета в больничный спортивный костюм: видимо, оказавшись в зоне поражения блевотиной, она решила просто принять душ и переодеться прямо здесь. Доктор Кирамман замечает её первым. — Доброе утро, Вай. Её губы кривятся в кривой усмешке. — Хех, ага. Утро. Доктор Кирамман просто кивает ей, и по его виду ясно: он прекрасно заметил, что слово «доброе» она пропустила. — Вы что, наконец-то доконали Пэм, или как? — спрашивает Вай, просто чтобы сосредоточиться на чем-то другом, кроме своего медленного шарканья босиком обратно к кровати. Максимально допустимое количество посетителей — два человека, а их тут явно больше. Вай удивляется, когда ей отвечает доктор Кирамман. — Правила больницы ограничивают число посетителей до двух на случай, если нам срочно понадобится место для медперсонала. Я бы всё же хотел, чтобы вы лучше спали, но, если не будете перенапрягаться, думаю, вы официально вне опасности, так что все могут немного расслабиться. Вай кивает, показывая, что услышала, пока отец помогает ей забраться в кровать и устроиться поудобнее. Пау тут же запрыгивает на край кровати, размахивая парой носков с нескользящей подошвой, и Вай стонет, откидываясь на подушки, пока её младшая сестренка начинает бесцеремонно втискивать её ступни в эти чертовы штуковины. Спустя столько блядских дней подобной рутины Вай пришла к выводу: то, что она не может сама надеть носки, унизительно абсолютно всегда. Все относятся к этому с пониманием, и если бы Вай увидела кого-то другого, кому нужна помощь с носками, она бы и глазом не моргнула. Но по какой-то причине именно эта фигня с носками бьет по больному, становясь жестоким напоминанием о том, что она сейчас сама не своя. Она слаба. Пара блядских секунд, и она стала более беспомощной, чем когда-либо в жизни — сейчас ей хуже, чем когда она выплевывала кровь и зубы на пол тюремной камеры. Вай думает о Кейтлин: обложенная грелками, тяжело опирающаяся на трость, и… и стискивающая зубы от той жуткой боли, которую причиняют ей её травмы. Вай получала травмы и раньше, да и с её работой она не могла не понимать, что случиться может что угодно и когда угодно. Блядь, дерьмо случается, даже если ты не зарабатываешь на жизнь тем, что вбегаешь в горящие здания. Но… всё же. К этому тяжело привыкнуть. Тяжело не иметь возможности делать всё самой. Тяжело… позволить кому-то заботиться о себе. Ей от этого жутко дискомфортно. Вай — старшая сестра; она самая взрослая; она… она та, кто заботится о других. Эта ситуация, когда всё внимание семьи сосредоточено на ней, а младшая сестренка надевает ей носки, — это просто полный пиздец. — Что ж, — говорит доктор Кирамман, — раз вам стало немного лучше, я хотел бы поговорить с вами чуть подольше о вашем здоровье, помимо ваших недавних травм. Вы не против? Вай колеблется, и взгляд доктора Кираммана на долю секунды метнулся к её кардиомонитору, прежде чем он добавляет: — Мы можем поговорить в другой раз или вообще не говорить — решать исключительно вам. Сделав глубокий вдох, Вай слышит, как её кардиомонитор немного замедляется, и молится, чтобы семья не заметила этот всплеск её тревоги. Она понимает: доктор Кирамман абсолютно искренен, когда говорит, что они могут об этом не разговаривать. И Вай действительно хочет услышать, что он скажет, но… — Да, эм… да, всё… сейчас в самый раз. Но я хочу поговорить один на один. Вай чувствует, как семья смотрит на неё, но не сводит глаз с доктора Кираммана. Отец поднимается секундой позже, и эта заминка дает Вай понять, что его она тоже застала врасплох. — Ладно, вы её слышали. Поднимается очередная суматоха: младшие начинают протестовать, а отец спокойным жестом выпроваживает всех из палаты. Отец выходит последним и, прежде чем закрыть дверь, говорит ей: — Мы прямо за дверью, если понадобимся, малышка. Дверь закрывается, щёлкает замок, и звуки шагов становятся приглушёнными. Вай вздыхает, откидываясь на подушки и закрывая глаза. Она вдавливает пальцы в глаза, пытаясь стереть с лица хоть немного стресса и усталости. — Я присяду рядом с вами, если не возражаете, — тихо говорит ей доктор Кирамман, и Вай кивает, не убирая рук от лица. Она слышит, как он двигается, и ценит то, что он не пошевелил ни мускулом, пока она не дала добро. Почувствовав, что готова настолько, насколько это вообще возможно, Вай делает глубокий вдох и отнимает руки от лица. — Готовы? Вай кивает. — Отлично. Что ж, во-первых, хочу сказать, что вы в прекрасной физической форме, поэтому я ожидаю быстрого восстановления после травм, полученных вами на прошлой неделе. Вай снова кивает. Доктор Кирамман склоняет голову — Вай не может прочесть этот жест, — а затем перелистывает страницу в её карте и протягивает её так, чтобы она могла увидеть нечто, похожее на рентгеновский снимок. — Я хотел поговорить с вами, потому что, на мой взгляд, есть вещи, которые мы можем сделать, чтобы вы чувствовали себя комфортнее в повседневной жизни. Старые раны зажили неплохо, но эти снимки показывают обширные повреждения вашего тела. Вай кивает, её пальцы подёргиваются, словно хотят дотянуться до руки, которой здесь нет. Вместо этого Вай скручивает пальцами одеяло. — Ваше, эм, — он перелистывает на следующую страницу, постукивая ручкой по части изображения, — ваше колено, в частности, представляет собой довольно печальное зрелище. — Хех, — мрачно усмехается Вай. — Ага. Своё колено она расхуярила на работе несколько лет назад, и, судя по всему, это прекрасно видно на рентгене. Лицо доктора Кираммана остается бесстрастным, но добрым: — Вам не обязательно рассказывать, что именно произошло, но это выглядит как сочетание тупой травмы и повреждения тканей от перенапряжения и постоянных нагрузок. Видите вот это? — Он указывает на пару более белых пятен. — Это рубцы, и могу себе представить, насколько это болезненно. Вай кивает, потому что больше никаких подтверждений она давать не собирается. — Здесь, — он указывает на какую-то… нечеткую черную линию, — у вас должна быть хорошая хрящевая прослойка, а она почти полностью разрушена. Он снова пролистывает карту и стучит по другому снимку. — Ваше плечо тоже… ну, думаю, слово «изувечено» подойдет как нельзя лучше. У вас обширное рубцевание вокруг сухожилий, и я даже не могу точно сказать, сколько раз была сломана ваша ключица, но готов поспорить, что «немало» будет весьма точной оценкой. Вай снова кивает, сильнее вцепляясь в одеяло и чувствуя, как пряжа скрипит под ногтями. — Помимо этого, у вас повсюду разбросана рубцовая ткань, не хватает коренного зуба, а большинство ваших костей, особенно в кистях и предплечьях, обладают невероятно высокой плотностью, что говорит о многократных переломах и их срастании на протяжении многих лет. Я навел справки, это довольно частое явление у боксеров, но эти снимки… они более экстремальны, чем те, что мы обычно видим даже у людей, зарабатывающих на жизнь боями. Она не знает, что на это ответить, поэтому просто ждет, каким бы ни был вердикт. Доктор Кирамман по-доброму улыбается, словно понимая, что ей тяжело это слышать, даже если Вай не может понять, почему она так себя чувствует — и откуда ему это знать. — По мере того как вы будете поправляться и возвращаться к нормальной физической активности, я бы хотел, чтобы вы действительно прислушивались к тому, как чувствует себя ваше тело. Брови Вай ползут вверх. — Порой бывает сложно, особенно в случае застарелых травм или хронических болей, распознать, когда именно они доставляют дискомфорт, и как часто это происходит. Вай снова вспоминает о Кейтлин. Для этого нет ни одной блядской причины, но… да. То, как она отмахивается от боли, как отказывается от помощи, как её лицо может стать абсолютно ничего не выражающим, даже когда ей настолько больно, что она вцепляется в стул с такой силой, что готова его сломать… — У нас в Центральной больнице Пилтовера есть всё необходимое, чтобы помочь вам почувствовать себя лучше. В любом случае я дам направления на физиотерапию, но у нас также есть множество других методов лечения и просто замечательная команда специалистов и хирургов. Лицо доктора Кираммана смягчается, и он тянется вперед — без слов спрашивая разрешения, прежде чем положить теплую руку на её предплечье. — Мне искренне жаль, что вам пришлось так страдать, но нет никаких причин и дальше жить с болью. Я буду более чем счастлив помочь. Вам нужно только попросить. Вай думает о его предложении — предложениях — дать ей что-нибудь для сна, и обо всех тех вариантах помощи, которые он упомянул. Он не настаивает на том, что лучше знает, как надо, или на том, что ей пиздец, если она не последует его совету. Он, по сути, вообще ни о чем не просит, но что-то в нем заставляет Вай думать: если бы она захотела поговорить, он бы выслушал. Доктор Кирамман улыбается ей, ободряюще легонько сжимая её предплечье, а затем откидывается назад, захлопывая папку. Вай делает глубокий вдох: неожиданно распахнувшееся окно в её прошлое снова закрыто. Откашлявшись, Вай заставляет себя посмотреть ему в глаза. Она не понимает, почему это так сложно, учитывая, что доктор Кирамман просто сидит здесь, проявляет доброту и предлагает починить её разбитый скелет, но это и вправду тяжело. — Спасибо. Он снова тепло улыбается. — Это и моя работа, и удовольствие для меня, Вай. Со вздохом Вай кивает самой себе, хмурясь, когда понимает, что всё ещё держится за одеяло мертвой хваткой, и медленно разжимает пальцы. — Хотите побыть пару минут наедине с собой, или мне позвать вашу семью обратно? Вай смеется, хотя на самом деле ничего смешного нет, и качает головой. — Можете впустить их обратно. Они там, наверное, уже терроризируют медсестер. Посмеиваясь, доктор Кирамман направляется к двери. — Честно говоря, мне кажется, Пэм в восторге от этой суматохи. Вай представляет себе немолодую, суровую медсестру с её непроницаемым лицом, и расплывается в ухмылке. Дверь распахивается, и стоит доктору Кирамману подать знак, как Пау проносится мимо него, раскидывая косами, чтобы запрыгнуть на край кровати, тараторя со скоростью сто слов в минуту. — Ну так что? Мы теперь проводим сверхсекретные врачебные совещания? Вай пожимает плечами, и Пау закатывает глаза, легко пропуская это мимо ушей, хотя Вай знает, что её бесит неведение того, что тут происходило. — Ну, надеюсь, ты не хотела того вкусного пудинга, потому что я сходила проверить, и в столовке осталась только тапиока.

***

— В чем причина задержки, советница? — требует ответа Хоскел, и Кассандра искренне радуется тому, что это очередное бесконечное совещание по телефону, ведь ей не нужно натягивать на лицо маску невозмутимости. Она может корчить стене своего кабинета сколько угодно презрительных рож, и никто ей ничего не скажет. Больше всего ей сейчас хочется заявить советнику Хоскелу, чтобы он со своей напускной спешкой шел на хуй, но, увы, оскорбительные выражения строго запрещены уставом Совета. — Советник, я нахожу вашу спешку несоразмерной обстоятельствам. Расследование причин пожара в здании Совета все еще продолжается, и у нас нет никаких поводов пороть горячку и торопиться с решениями. Хоскел пренебрежительно фыркает. — Никто не торопится с решениями! Мы были на пороге голосования, и теперь осталось лишь формализовать то, что, я уверен, является тщательно обдуманными позициями. Кассандра поджимает губы. Аргумент веский, и ей остается лишь надеяться, что остальные члены Совета все еще слегка напуганы после нападения. Сама она в обычной ситуации тоже настаивала бы на том, чтобы «работать в штатном режиме», поскольку все, что можно сделать при любых обстоятельствах, — это сохранять спокойствие и продолжать дело, но это случай особый. Прежде чем заговорить, она делает глубокий вдох, чтобы ненароком не выдать, что именно она думает о предательском поведении Хоскела. — О, я уверена, что все очень тщательно обдумали свои позиции. Однако, учитывая, что с этим голосованием не связано никаких жестких сроков, у нас просто нет веских причин пытаться собрать какой-то кворум по телефону. Мы вполне можем позволить себе подождать, пока наше обычное место встреч снова станет безопасным, прежде чем возвращаться к привычному режиму работы. На линии раздается бормотание остальных членов Совета, и Кассандра понимает: её положение шатко, но она вполне уверена, что ей удалось склонить их на свою сторону. Никому на самом деле не хочется прерывать свой день долгими, нудными телефонными заседаниями. Они выматывают даже сильнее, чем личные встречи, учитывая вечные проблемы со связью и необходимость привлекать нескольких стенографисток. Прежде чем он успевает снова вставить слово, Кассандра мягко вворачивает то, что, как она надеется, станет решающим аргументом. — Право же, я уверена, что вся эта ситуация разрешится в самом скором времени, и мы сможем вернуться к нашему обычному расписанию. А пока, полагаю, каждый хотел бы воспользоваться этой возможностью и посвятить освободившееся время делам по собственному усмотрению. Кассандра ухмыляется, глядя на дверь своего кабинета, когда бормотание в трубке меняет тональность, перерастая во всеобщее согласие. Хоскел недовольно ворчит, но его голос тонет в одобрительном гуле остальных членов Совета. Советница Медарда оказывается достаточно умна, чтобы высказать свое согласие лишь третьей, дабы их не могли обвинить в сговоре или чем-то подобном, и через несколько минут звонок благополучно завершается. Хотя заседание прошло на удивление гладко, Кассандра знает: Хоскел начинает дергаться. Совершенно ясно, что отсрочка голосования тормозит какие-то его планы, и его суетливость вызывает тревогу. Будь он проницательным, умным и осторожным человеком, Кассандра, возможно, не волновалась бы так сильно, но когда планы таких людей, как Хоскел, рушатся, они склонны вести себя как загнанные в угол звери. И тот факт, что именно Кейтлин, по сути, эти планы и рушит, — это… что ж, это пугает до чертиков. Кассандра кладет обе руки на стол, позволяя гладкой текстуре дерева заземлить её. Она поговорит с Кейтлин позже и сообщит ей, что Хоскел начинает нервничать — что, похоже, у него был какой-то план, который пошел под откос, — но она подождет, пока ей самой не станет чуть менее страшно. Её дочери ни к чему взваливать на себя чужие тревоги. Ей нужно оставаться сосредоточенной.

***

Глядя, как его дочь медленно бредет по больничному коридору, Вандер чувствует одновременно и благодарность, и грусть. Вай сильная. Всегда такой была. И он знает, что её должно бесить всё это внимание — и то, как медленно она поправляется. Он не был в сознании в первые минуты после того, как Вай покалечилась, но он видел всё в новостях, говорил с Клэггором и знает… она была на волосок от гибели. У Вай и раньше бывало подобное, и на её долю выпало куда больше травм и долгих восстановлений, чем положено одному человеку, но… в этот раз всё висело на волоске. На очень тонком волоске. Он благодарен, что детектив Кирамман оказалась рядом. И хотя в глубине души его возмущает, что богатым пилтоверцам доступно такое передовое лечение, он безмерно благодарен детективу Кирамман за догадку отправить Вай прямиком к лучшему специалисту, способному её залатать. Насмотревшись на заунскую больницу и даже потратив долгие годы на то, чтобы наладить связи с больницей в Пилтовере, он прекрасно понимает: предусмотрительность детектива Кирамман, благодаря которой доктор Кирамман уже был готов к операции к моменту прибытия Вай, скорее всего, и стала главной причиной того, что Вай всё ещё здесь, ковыляет по коридору и ворчит на брата с сестрой. У Вандера не было возможности много поговорить с детективом Кирамман, и он не хочет ставить её в неловкое положение, но он, чёрт возьми, собирается поблагодарить её ещё раз. Он не станет расспрашивать Вай, потому что это не его дело, но ему интересно, скучает ли она по детективу. Она ничего не говорила, кроме тех расспросов о ней сразу после операции, когда ещё явно была под действием наркоза и сильных обезболивающих, но Вандер не слепой, и эти двое явно сблизились в последнее время. Ему кажется, что эта связь очень сильна, но Вай держит свои мысли при себе, а детектив Кирамман — та вообще как кирпичная стена. Даже когда все они сидели в комнате ожидания, сходя с ума от беспокойства за Вай и отчаянно ожидая новостей, её лицо оставалось совершенно непроницаемым. Он повидал немало солдат с таким же взглядом, и хотя он знает, что детектив Кирамман — ветеран, признаться, ему немного странно думать о ней в таком ключе, ведь до этого он видел её в основном в строгом с иголочки костюме — всю такую аристократичную и утонченную. В любом случае, он сомневается, что его дочь или детектив решат излить ему душу. И если Вай всё же захочет поговорить, она расскажет ему то, что сочтёт нужным, ровно тогда, когда сама этого захочет, и ни секундой раньше. Отбросив эти мысли — потому что это не его дело, да и сделать он всё равно ничего не может, — он делает глубокий вдох, всей душой ненавидя этот запах антисептика. Все они будут рады, когда Вай вернётся домой.

***

— …да вы издеваетесь, — бормочет Кейтлин, вбивая пару символов в строку поиска… и нажимая Command-F. Огромный список стремительно сжимается, открывая… множество подсвеченных транзакций. Со стоном Кейтлин хватает стикер. На нём она пишет: «САМЫЙ ТУПОЙ ПРЕСТУПНИК ВСЕХ ВРЕМЁН». Это одновременно и констатация факта, и напоминание самой себе не терять бдительности. Тупые люди творят тупые вещи — особенно когда загнаны в угол. Вставая из-за обеденного стола Вай, она отбрасывает всякую гордость и просто ковыляет, цепляясь за стол и диван для равновесия, к стене, затянутой красной паутиной. Часть её уже начала сползать на пол, откуда Кейтлин может взглянуть на улики под другим углом. Она прикалывает свою новую заметку рядом с «записями из казино» и соединяет их отрезком нити. Сегодня утром она проснулась в холодном поту, свалилась с кровати и потащилась в ванную, едва успев выблевать содержимое своего скудного ужина в унитаз. И, прижимаясь лицом к блаженно-холодному фарфору, умоляя комнату перестать вращаться, Кейтлин вспомнила то, что часто всплывало на так ненавистных ей светских приемах: советник Хоскел владеет казино, где разрешено играть только элите из элит. Джейса туда однажды не пустили. Тогда они оба решили, что это из-за того, что он не из богатой семьи, но теперь Кейтлин гадает, нет ли тому другого объяснения. Большую часть дня она провисела на линии, слушая гудки и выдерживая бесчисленные переводы звонков, но в конце концов ей удалось пробиться к живому человеку, который смог ускорить её запрос на получение записей транзакций из казино — тех самых, что сейчас открыты на её ноутбуке. Казино принимает любые ставки, но почти всё проходит через платежный сервис, который хранит записи всех ставок и прочих транзакций, совершаемых в элитном игорном притоне Хоскела. Пока из неё не вырывается изумленный смешок, Кейтлин может думать лишь о том, что советнику Хоскелу стоило бы лучше подготовиться. Он даже не удосужился скрыть свой ID транзакций. То, что она вбила в поиск, заметив промелькнувшую строку, было «HOSKEL123». И теперь, вот так просто, он у неё в руках, прижатый к стенке неопровержимыми уликами. Часы на кухонном столе Вай мигают, показывая время — около трех ночи, но Кейтлин совершенно не рвется повторять ни вчерашние ночные мучения, ни сегодняшние утренние неприятности, поэтому она тащится на кухню, чтобы сварить еще кофе. Даже если бы она чувствовала себя достаточно спокойно, чтобы позволить себе уязвимость сна, у неё просто заканчивается время на раскрытие этого дела. Её мать не может откладывать голосование вечно, а сама она уже достаточно наворошила, так что с каждым часом возрастает риск: Хоскел прознает, чем она занимается, и сбежит из страны. Лучшее, на что можно потратить эту ночь, — это разложить всё по полочкам, и тогда, меньше чем через двадцать четыре часа, она сможет упечь этого грязного ублюдка за решетку.