Автоботы: Сила внутри

Воздух в комнате стал густым и тяжелым, наполненным прерывистым дыханием и звуком спешно скидываемой одежды. Принципы, долг, субординация — все это рассыпалось в прах под натиском первобытного инстинкта, разбуженного химией в крови Бамблби и темным ответным эхом в душе самого Оптимуса. Сопротивление Прайма рухнуло не с грохотом, а с тихим, глубоким стоном, который вырвался из его груди, когда губы Бамблби вновь нашли его. В этом звуке было не только желание, но и капитуляция. Капитуляция перед тем, что он годами запирал в самой дальней клетке своего существа. Его большие, сильные руки, привыкшие сжимать рукоять оружия и отдавать приказы, теперь с новой, пугающей целью скользнули по телу парня. Он срывал с Бамблби одежду не с нежностью, а с животной страстью, трясущимися пальцами расстегивая молнии и пуговицы. Каждый новый участок обнаженной кожи, горячей и влажной, был и победой, и поражением. Прайм отвечал на его поцелуи с той же яростью, в которой смешались долго сдерживаемая страсть, гнев на ситуацию и щемящая жалость к потерявшему рассудок парню. Это был не поцелуй влюбленных, а столкновение, битва, в которой не могло быть победителя. Когда между ними не осталось преград, Оптимус на миг замер, его взгляд скользнул по трепетному, извивающемуся телу под ним, залитому мерцающим светом, пробивавшимся сквозь жалюзи. В глазах Бамблби не было осознанности — только мутная, неконтролируемая жажда. И в этот миг Прайм окончательно переступил черту. Он позволил тому самому запертому зверю вырваться наружу. Их соитие было не объятием, а штурмом. Глухой стон, сорвавшийся с губ Бамблби, когда Прайм вошел в него, был полон не столько боли, сколько шока и облегчения от наконец-то полученного заполнения. Оптимус двигался с силой и решимостью, которые обычно направлял на поле боя, теперь обрушивая их на хрупкое тело под собой. Каждый толчок был попыткой заглушить голос разума, который кричал ему о том, что он совершает непростительное. Кровать скрипела под их весом, в такт тяжелому, сдавленному дыханию. Руки Прайма впивались в бедра Бамблби, оставляя на них красные отметины, печать его потери контроля. Он прижимал его к себе так сильно, словно пытался вдавить в самое нутро, стереть границы между ними, чтобы хоть как-то оправдать это падение. Бамблби, в своем химическом бреду, лишь глубже впивался пальцами в его спину, его тело полностью отдалось волне, нахлынувшей на него, отвечая на каждый жест с такой же дикой, неистовой энергией. Он что-то бормотал, обрывки слов, имя Прайма, смешанное со стонами. Для Оптимуса это был не акт любви. Это было землетрясение. Разрушение всего, что он выстраивал в себе годами. И когда финальная волна накрыла его, вырывая из груди низкий, протяжный рык, это был звук не наслаждения, а крушения. Он кончил на Бамблби, чувствуя, как его тело вздрагивает в последних судорогах, и осознавая, что ничего уже нельзя будет вернуть назад. Тишина, последовавшая за бурей, была оглушительной и полной упреков. Бамблби, кончив, отключился. Тишина, наступившая после бури, была густой и звенящей, нарушаемой лишь их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Оптимус медленно поднялся, его мышцы горели непривычной слабостью. Он провел ладонью по лицу, сметая капли пота, а затем откинул с лица мокрые от усилий пряди волос. Глубокий, тяжелый вздох вырвался из его груди — вздох, полный сложной, болезненной гаммы чувств. Внутри него бушевала гражданская война. Одна часть, темная и долго подавляемая, ликовала и рычала от удовлетворения. Та самая, что годами была закована в цепи долга и дисциплины. Выпустить этого зверя на свободу было и ужасающе, и пьяняще. Это была животная разрядка, которой он себя лишал всю сознательную жизнь. Но тут же, холодной волной, накатывало осознание — осознание всей глубины его морального падения. Он воспользовался ситуацией. Воспользовался беспомощным состоянием своего подчиненного, того, кто доверял ему и полагался на него. Бамблби был не в себе, его воля была парализована чужой химией, а он, Оптимус Прайм, столп порядка и чести, поддался инстинкту. Это было аморально. Грязно. Непростительно. Он отвернулся от спящего парня, не в силах смотреть на его безмятежное, отключившееся лицо. Собрав свою разбросанную одежду, он молча оделся, каждый жест был отточенным и автоматическим, попыткой вернуть себе хоть тень привычного контроля. Выйдя из комнаты, он направился к медпункту. Его шаги были твердыми, но внутри все было пусто и холодно. Он вернулся с аптечкой и бутылкой воды. Присев на край кровати, он принялся за работу с той же методичностью, с какой разбирал оружие. Его движения были удивительно нежными, когда он очистил и перевязал рану на плече Бамблби — ту самую, что стала источником всего этого кошмара. Затем он смочил полотенце в прохладной воде и осторожно протер разгоряченную кожу парня, смывая следы их греха. Каждое прикосновение было напоминанием, каждый вздох Би во сне — укором. Наконец, он нашел в шкафу чистую, мягкую домашнюю одежду и с величайшей осторожностью, стараясь не разбудить его, переодел Бамблби. Он придал ему удобное положение, накрыл одеялом, словно пытаясь закутать и спрятать случившееся. Встав, Оптимус еще мгновение смотрел на спящего Бамблби. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря из стыда, остатков запретного удовлетворения и тяжелого, давящего предчувствия последствий, которые наступят, когда Би придет в себя. Комната, пахнущая потом и сексом, стала молчаливым свидетельством его величайшего отступления от собственных принципов.