Автоботы: Сила внутри

***

Следующее утро. Комната совещаний команды Примы. Воздух в комнате для совещаний был густым от концентрации. Прима, стоя у голографического экрана, размеренно и четко раздавал задания, его голос был ровным и властным. Члены команды сидели смирно, вникая в новые задачи. Все, кроме Джаза. Он сидел, отчаянно пытаясь сохранить маску невозмутимости, но его поза была неестественно скованной. Плотно сжатые губы, легкая дрожь в пальцах, сжимавших планшет, и неестественная бледность, проглядывающая даже через загар, выдавали его состояние. Его фирменные голубые очки-визер служили последним барьером, скрывающим стекленеющий от дурноты взгляд. Проул, сидевший рядом, украдкой наблюдал за ним. Сначала он списал это на усталость, но с каждой минутой его беспокойство росло. Наконец, он не выдержал и на секунду сконцентрировался, позволив своему дару коснуться поверхности сознания напарника. Проул тут же пожалел. Он не услышал связных мыслей — лишь хаотичный вихрь из физического недомогания, давящей тошноты и отчаянных попыток Джаза сдержаться. Это был не просто дискомфорт; это было настоящее, изматывающее чувство тяжёлой болезни. В тот самый момент, когда Прима озвучивал ключевые детали миссии, Джаз резко вскочил с места. Стул с грохотом отъехал назад. Он не глядя ни на кого, пулей вылетел из зала, прижимая ладонь ко рту. Его длинные черные дреды развевались за ним, как траурный шлейф. В зале на секунду воцарилась тишина. Прима нахмурился. Проул, не говоря ни слова, поднялся. —Продолжайте, — бросил он через плечо и вышел вслед за Джазом. Он нашел его в уборной, сидящим на коленях перед унитазом. Плечи Джаза судорожно вздрагивали. Проул, без лишних слов и с неожиданной для него деликатностью, подошел, собрал его дреды и завязал их в небрежный хвост, чтобы те не мешали. — Ты как, Джаз? — тихо спросил Проул. — Что ты ел сегодня? — Ни-чего... — с трудом выдохнул Джаз между позывами, его голос был хриплым и слабым. — Я... почти сутки есть не могу... из-за этой чертовой тошноты... Думал, само пройдет... Проул сжал губы. Его обычная едкая манера испарилась, уступив место суровой практичности. —Все, хватит геройствовать. Пойдем к Рэтчету. Он тебя на ноги поставит.

***

Рэтчет проснулся в теплых, надежных объятиях Уилджека. Несмотря на некоторую болезненность в теле, на душе было непривычно спокойно и светло. Он осторожно выбрался из постели, чтобы не разбудить механика, провел утро с детьми — накормил их завтраком и отвез в садик, — а затем вернулся в штаб, готовый к работе. Его ждал Триаж, уже сидящий в лаборатории с видом прилежного ученика. Они снова принялись за тренировки контроля над его способностями. Рэтчет терпеливо объяснял, направлял, пытаясь помочь юноше найти тот внутренний баланс, при котором дар станет не проклятием, а инструментом. Именно в этот момент дверь в лабораторию распахнулась, и на пороге появился Проул, поддерживая бледного, пошатывающегося Джаза. — Рэтчет, — коротко бросил Проул, его взгляд был красноречивее любых длинных объяснений. — Наш звездный мальчик решил, что может разобраться со своим отравлением сам, посмотри его. Все тренировки были мгновенно забыты. Взгляд Рэтчета, секунду назад бывший спокойным и наставническим, стал острым, сфокусированным и безжалостно профессиональным. Он видел не коллегу, а пациента в критическом состоянии. — На кушетку. Быстро, — его голос прозвучал как щелчок затвора, не оставляя места для дискуссий. — Триаж, принеси аптечку и подготовь капельницу с физраствором и глюкозой. Обезвоживание на лицо. Проул, не говоря ни слова, уложил ослабевшего Джаза на кушетку и отошел в сторону, давая медикам пространство для работы, но не спуская с напарника тревожного взгляда. Рэтчет подошел и бережно снял с Джаза его защитные очки. Лицо, обычно оживленное улыбкой, теперь было землистым и покрытым испариной. Глаза были тусклыми и не фокусировались. Рэтчет принялся за осмотр, его движения были быстрыми и точными. Он измерял пульс (учащенный, с перебоями), давление (пониженное), проверял реакцию зрачков. — Джаз, слушай меня, — говорил Рэтчет, пока Триаж суетился вокруг, готовя капельницу. — Когда это началось? Что чувствуешь? Джаз с трудом выдавливал из себя слова, его голос был хриплым и слабым. Триаж, внимательно слушая, параллельно помогал Рэтчету — подавал инструменты, фиксировал данные. —Голова... кружится... все плывет... — прошептал Джаз. — Тошнит... не могу есть... В глазах темнеет... И... в ноге болит... но это ерунда наверное... Рэтчет не пропустил мимо ушей эту «ерунду». Его взгляд скользнул вниз, к ноге Джаза, а затем перевелся на Триажа. —Что думаешь? — спросил он у стажера, не потому что сомневался, а чтобы проверить ход его мыслей. Триаж на мгновение замер, перебирая в голове симптомы. —Ну... это сложно сказать наверняка только по симптомам, — начал он осторожно. — Но комплекс неврологических нарушений — головокружение, тошнота, тремор... плюс аритмия... — он посмотрел на Рэтчета, ища подтверждения. — Я могу предположить... отравление тяжелыми металлами? Но для подтверждения нужен срочный анализ крови. Рэтчет довольно кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. —Верно. — Он мотнул головой в сторону пробирок. — Бери кровь. Полный токсикологический скрининг, с акцентом на металлы. Пока Триаж ловко накладывал жгут и находил вену, Проул, стоявший в стороне, не выдержал. —Откуда отравление тяжелыми металлами? — тихо, но настойчиво спросил он. Рэтчет, не отрываясь от осмотра, уже закатывал штанину Джаза на больной ноге. —Ты забыл, что наша «звезда» с железками внутри? — он бросил взгляд на Проула. — Остеоинтегрированные титановые пластины после того перелома. Кстати, у него ведь болит нога, где эти самые пластины... Его пальцы осторожно ощупали кожу вокруг едва заметной, почти зажившей царапины на голени. Царапина была небольшой по длине, но глубокой до заживления и расположена прямо над областью, где под кожей должна была находиться пластина. —Вполне мог повредить покрытие на одной из миссий — мрачно констатировал Рэтчет. — Микротрещина, коррозия... и вот результат — медленное отравление организма ионами металла. Триаж, закончив забор крови, смотрел на все с широко раскрытыми глазами, осознавая, что стал свидетелем не просто рутинного осмотра, а постановки настоящего диагноза в полевых условиях. Воздух в лаборатории наполнился напряженным ожиданием результатов, от которых теперь зависело гораздо больше, чем просто самочувствие одного агента. Триаж бережно поставил пробирку с кровью в центрифугу. Едва слышный гул аппарата стал саундтреком к их лихорадочной деятельности. Тем временем, капельница, подключенная к руке Джаза, медленно, но верно доставляла в его организм спасительные физраствор и глюкозу, борясь с обезвоживанием и давая силы. Рэтчет, не дожидаясь официального вердикта, уже готовил инструменты и лекарства для операции. Его лицо было сосредоточено. Если пластина действительно была источником отравления, промедление могло стоить Джазу не только здоровья, но и жизни. Когда результаты анализа крови появились на экране, они не оставили сомнений: критические показатели ионов титана и других компонентов сплава. Диагноз был подтвержден. — Все, ждать нечего, — констатировал Рэтчет, его голос был спокоен, но в глазах читалась решимость. — Готовим к операции. Он ловко ввел Джазу наркоз. Тело агента обмякло на кушетке, и Рэтчет с Триажем быстро и слаженно перенесли его в предоперационную. Проул, сжав кулаки, последний раз взглянул на бледное лицо напарника и молча вышел, чтобы доложить Приме о ситуации. Под ярким светом хирургических ламп Рэтчет сделал точный разрез. Его руки, управлявшие скальпелем, не дрогнули ни на миллиметр. Обнажив пластину, он увидел то, чего и боялся: сеть микротрещин и явные признаки коррозии в месте старой травмы. Однако, тщательно изучив состояние кости, он с удивлением обнаружил, что та полностью срослась и окрепла. — Пластина уже выполнила свою работу, — тихо произнес он, больше для себя и для Триажа, ассистировавшего ему. — Новой замены не требуется. Не теряя времени, он аккуратно и методично извлек поврежденный металл, тщательно очистил ткани от продуктов распада и наложил швы. Операция прошла безупречно. Когда Джаз начал приходить в себя, его первым ощущением была все та же удушающая тошнота и свинцовая слабость — последствия интоксикации и наркоза. Мир плыл перед глазами. Но сквозь туман он смутно различал две знакомые фигуры, склонившиеся над его койкой. С одной стороны, суровый и невыразительный, но с необычной мягкостью во взгляде стоял Проул. Он молча сжимал руку Джаза, его присутствие было молчаливым, но красноречивым обещанием: «Я здесь». С другой стороны, опираясь на спинку койки, стоял Прима. Его осанка, как всегда, была безупречной, но в его обычно холодных глазах читалось нескрываемое облегчение. — Не пытайся говорить, — тихо, но властно сказал Прима, видя, что Джаз хочет что-то сказать. — Операция прошла успешно. Ты выдюжил. Теперь отдыхай. И, видя, что его самый неугомонный и харизматичный агент в безопасности, Прима коротко кивнул Рэтчету, стоявшему поодаль, — жест высочайшего признания и благодарности. Самое страшное было позади. Вскоре Прима ушел, а вместо него в лазарет зашел Уилджек, его массивная фигура на мгновение заслонила свет из коридора. —Рэтчет, тебя Оптимус зовет. Срочное собрание, — его голос прозвучал непривычно деловито. Рэтчет кивнул, бросив последний оценивающий взгляд на показания мониторов Джаза. —Триаж, Проул, — обратился он к ним, — присмотрите за ним. С этими словами он вышел вслед за Уилджеком, и в лазарете вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным писком аппаратуры. Триаж, стараясь быть полезным, принялся аккуратно разбирать завалы бумаг на столе Рэтчета, давая двум агентам иллюзию уединения. Джаз, все еще бледный и ослабленный, но с прояснившимся взглядом, лежал на подушках. Его взгляд был прикован к Проулу, сидевшему у его койки. — Если бы мне сказали, что меня чуть не убило то, что когда-то спасло мою ногу... я бы ни за что не поверил, — тихо произнес Джаз, и в его голосе не было привычного балагурства, лишь усталое осознание иронии судьбы. — Джаз, это тупая тема для шутки, — отозвался Проул, не глядя на него, его пальцы нервно теребили край одеяла. — Я не шучу, — Джаз покачал головой, и его голос стал еще тише, но тверже. — Я умею быть серьезным, Проул. Но ты почему-то никогда не отличаешь, когда я говорю всерьез, а когда просто дурачусь. Проул наконец поднял на него взгляд, и в его обычно колючих глазах читалась растерянность. —Просто... тебя понять не так легко, как ты думаешь. Ты всегда в маске. — А я тебе прямым текстом и мысленным неоднократно повторял, что ты мне нравишься... — Джаз посмотрел на него прямо, без улыбки, без прикрытия шуткой. — Только ты меня либо игнорируешь, либо делаешь вид, будто я шучу. А это, между прочим, очень обидно и больно... Проул замер. Он смотрел на Джаза, на его ослабленное, лишенное привычного лоска лицо, и его собственные защитные стены дали трещину. Он глубоко вздохнул, и его голос, когда он заговорил, был непривычно тихим и уязвимым. — Джаз... мы на работе. Рабочие романы... они всегда заканчиваются плохо. Риски, ответственность... — Ц-ц... — Джаз слабо фыркнул. — Вот вроде мысли читаешь ты, а обо всех парах, что скрывают свои романы, знаю я. И знаешь что? — Он сделал паузу, давая словам прозвучать. — Они не прячут чувства друг от друга. Только от других. Проул опустил голову. Секунду длилось молчание, тяжелое и насыщенное. —Джаз... — он снова поднял на него взгляд, и теперь в его глазах была откровенная, неприкрытая боль. — Я испытываю то же самое, что и ты. Понимаешь? Точно то же самое. Но я не могу... я не могу просто начать врать. Ты это знаешь. Я не умею врать, ни словами, ни... ни этим, — он мотнул головой, намекая на свою способность. — Поэтому я и молчу. А еще... — его голос дрогнул, — ...я очень боюсь потерять тебя. Настоящего. Не того, кого все видят, а тебя. И молчание... оно кажется безопаснее. Признание, вырвавшееся наружу, повисло в стерильном воздухе лазарета. Впервые между ними не было ни шуток, ни колкостей, ни стен — только голая, хрупкая правда, наконец-то озвученная вслух.