"Вечер с Винчестером"

Отель, где помощница вице-президента компании «Освальдсон», давно и безнадёжно влюблённая в своего начальника, забронировала лучший из всех возможных номеров, находился всего в трёх кварталах от ресторана. Поэтому Кастиэль, отпустив машину, решил пройтись пешком. Он надеялся, что свежий воздух и равномерный звук шагов по асфальту помогут привести мысли в порядок и успокоиться. Хотя, какое тут к чёрту спокойствие? В голове, где одна мысль вытесняла другую, мелькали лица, обрывки фраз, воспоминания и догадки. И всё это вращалось в сознании, как сорвавшийся с цепи карусельный механизм. Лоб покрывался тонкой испариной, несмотря на прохладный вечерний воздух. Стук сердца отдавался в висках, а пальцы рук подрагивали даже тогда, когда он спрятал их в карманы, чтобы не показывать свою неуверенность случайным прохожим. Ноги сами собой привели Каса в знакомое место — старый городской парк, где он бывал каждый раз, навещая родителей. Казалось, тропинки помнили его шаги. Здесь всё оставалось неизменным: извилистые аллеи, укутанные зелёным пологом ветвистых деревьев, мягкий шелест листвы над головой, чуть влажный запах земли и древесной коры. Тишина окутывала пространство, нарушаемая лишь редким щебетом птиц или скрипом далёкой скамейки. В этом парке не было суеты. Время замедлялось, позволяя отрешиться от внешнего мира. Парк стал его укрытием — тихим, спокойным, почти священным, где можно было дышать свободно. Особенно, после очередной встречи с отцом.

***

Семья Новаков была безупречной, напоминая окружающим рекламу о правильной жизни и семейных традициях. Их дом дышал порядком и уютом. Вечерами они собирались за большим столом, где вместо громких споров звучали вежливые реплики, а на стенах висели фотографии, полные улыбок. Семейные ценности здесь были не просто важны. Они стояли во главе всего, как строгий закон. Религия определяла уклад жизни: по воскресеньям все непременно шли в церковь, а утро начиналось с тихой молитвы, произнесённой с таким благоговением, как будто каждое слово должно было взлететь прямо к Небесам. Кастиэль был младшим сыном в семье. Тем, кого в детстве чаще остальных подхватывали на руки, укрывали пледом и прощали маленькие шалости. Его смех звенел по дому, как утренний колокольчик, а глаза сияли так, что даже суровый Чак иногда забывал о своём вечном недовольстве. Кастиэль рос необычным ребёнком — умным, вдумчивым и на редкость покладистым для своего возраста. Родители, глядя на его кротость и тягу к книгам, грезили о будущем сына в рясе, видели его проповедующим с кафедры, словно он был рождён нести слово Божье. Его мягкие, цвета ядер каштана локоны сверкали в солнечных лучах, а спокойный, почти безмятежный взгляд невероятно синих глаз словно умел успокаивать даже самых нервных соседей. Улыбка Каса была светлой, чистой, и, когда он проходил по улице, старушки качали головами с умилением, а местная детвора визгливо звала его «маленький Ангел». Чак, глядя на младшего сына, часто не мог скрыть гордости. — Ты особенный, Кас, — говорил он, кладя руку сыну на плечо. — Не такой, как остальные. У тебя есть предназначение. — Какое? — спрашивал мальчик с искренним любопытством. Отец улыбался, словно знал ответ, но нарочно держал его в секрете: — Однажды ты сам это поймёшь. И я надеюсь, что выберешь правильный путь. Маленький Кас безоговорочно принимал каждое слово родителей за нерушимую истину. Он рос, оберегаемый теплом иллюзии, в доме, где всё казалось совершенным: улыбки за семейным столом, тихие молитвы по утрам, ровный голос отца, говорящего о добродетели и чести. Но с годами эта безупречная картинка начала покрываться тонкими, почти незаметными трещинами. Сначала — еле уловимое чувство, что за ласковыми взглядами прячется что-то тяжёлое. Потом — горькое осознание: за витриной правильности скрывалась холодная, выверенная дисциплина, в которой нежность часто заменялась сухим «надо», а вера жила не в сердце, а в страхе разочаровать. Михаил, старший из братьев, никогда не перечил отцу. Он был идеальным сыном, который без колебаний выполнял любое распоряжение, как хорошо выдрессированный солдат. Габриэль же, средний сын, оказался другим: острый на язык, упрямый, с собственным взглядом на всё, что происходило вокруг. И именно это упрямство Чак не мог простить. Он ломал его методично и хладнокровно, используя весь арсенал жестокости: ремень, запертые двери подвала, голод, часами тянущиеся молитвы на коленях, когда холодный бетон вгрызался в кожу. Потом — монастырская школа, мрачная, с дурной репутацией, куда отправляли «на перевоспитание» тех, кто, по мнению родителей, сбился с пути. Гейб вернулся через три года. Прямой, подтянутый, почтительный в каждом жесте, но абсолютно чужой. Его когда-то звонкий смех исчез, глаза потускнели, а привычка защищать младшего брата растворилась без следа. Он больше не играл с Касом, не шутил, не искал встречи. Лишь изредка бросал короткий, усталый взгляд, полный немой просьбы: «Не становись таким, как я». А ещё Кастиэль слишком часто видел, как по ночам мама тихо плакала на кухне, получив очередной выговор от Чака. Иногда, случайно заметив, как она меняет одежду, он видел на её коже синяки — немые свидетельства того, что в этом доме боль была привычнее нежности. Казалось, что стены дома слышат каждый шаг и судят, без права на оправдание…

***

Кастиэль моргнул и огляделся. Парк утонул в тумане. Фонари вдоль аллеи стояли, как молчаливые часовые, их свет расплывался золотыми ореолами, исчезая в густой сырости. Листья под ногами шуршали приглушённо, не желая мешать тишине. Кастиэль сидел на старой скамье с облупившейся зелёной краской. Холодные чугунные подлокотники жгли сквозь ткань пальто. Он сидел, слегка сутулившись, кутаясь в шарф, и позволял ветру пробираться под воротник. В такие вечера он обычно старался не вспоминать прошлое. Но сегодня оно само накрыло его плотным, тяжелым покрывалом. Новак опустил взгляд на потрескавшуюся плитку и в этот момент услышал: — Кас? Голос был знакомым — низким, немного хрипловатым, с тёплой ноткой, будто чёрный чай с мёдом. Он поднял голову. Перед ним стоял Рафаэль. Высокий, плечистый, в тёмно-сером пальто с поднятым воротником. Висков коснулась ранняя седина. Скулы стали резче, губы — тоньше, но глаза… те же тёплые и карие, в которых когда-то можно было спрятаться от любого мороза. — Рафаэль, — Кас не улыбнулся, но его лицо смягчилось. — Рад тебя видеть, старый друг. — И я, — ответил тот, и уголки губ дрогнули. — Много лет прошло. Может, присядем, поговорим? Кас посмотрел на пустую половину скамьи. Поговорить хотелось, но только не сегодня. — Прости, срочные дела, — он на мгновение задержал взгляд на Рафаэле. — Но я правда рад нашей встрече. Они пожали друг другу руки. Ладонь Рафаэля была тёплой, крепкой, а жест вышел длиннее, чем того требовала простая вежливость. — Береги себя, — сказал Кас. — Ты тоже, — ответил Рафаэль и чуть кивнул, как будто благословляя. Кас ушёл по аллее, не оглядываясь. Туман вмешал в воздух вкус железа и мокрой коры. С каждым шагом, казалось, из-под ног поднимаются обрывки прошлого и, как птицы, кружат вокруг него…

***

Лето. Сад за домом. Пахнет горячей землёй, яблочной кожурой и сиренью, которая уже почти отцвела. Ему шестнадцать — уже взрослый и почти свободный. Кастиэль сидит на подоконнике, злой после очередного отцовского «не смей». В окно, как тень, скользит Рафаэль с двумя кусками ещё тёплого пирога. — Ты с ума сошёл, — шепчет Кас, но синие глаза светятся радостью. — Он меня не увидит, — шепчет в ответ Рафаэль. — Я сказал, что за забором ходит тип, который засматривается на его племянницу Джоли. Он ушёл проверять. — Когда-нибудь ты на этом погоришь. — Но точно не сегодня. Пошли. Они выбирались через садовую калитку, бежали узкой тропинкой к озеру, придерживая дыхание, чтобы не разбудить собак у соседей. Трава липла к ботинкам влажными нитями. На причале вода билась о сваи и пахла чем-то вечным — водорослями, деревом и ночной прохладой. — Ты слишком смелый для этого дома, — сказал тогда Рафаэль. — А ты — единственный, кто видит, что я не сломаюсь, — ответил Кас. Возвращаясь домой уже глубокой ночью, они остановились около дома Новаков. Рафаэль подошёл ближе, едва касаясь пальцами запястья, спрашивая без слов. Кас кивнул и тогда их губы встретились. Это был первый поцелуй. Робкий и осторожный, но от него кружилась голова. В тот миг исчез дом, отец и все запреты. Остались только летний воздух, смешанный с тёплым дыханием, и чувство, что он впервые свободен…

***

Кастиэль вынырнул из воспоминаний только тогда, когда увидел огни отеля. Ему казалось, что он прошёл половину своей жизни по этой туманной аллее — от того чувства свободы к настоящему, в котором, увы, всё иначе. Холл встретил его мягким жёлтым светом и приглушенным шумом телевизора где-то за стойкой. Он поднялся по лестнице, избегая лифта — хотелось немного побыть наедине с собой, отрезая шагами встречу с Рафаэлем, который был лишь теплым воспоминание юности, уже не способным согреть по настоящему. Когда-то Кас думал, что любит. Но потом понял — Рафаэль был просто первым шагом в сторону свободы. Настоящая любовь пришла позже — в университете — когда он встретил Дина. Рафаэль был первой любовью, Дин — последней. А между ними — череда тех, кто, как кирпичики, выстраивали фундамент его сексуальности, утверждая его самого. Вот только, никто не смог заменить того, кто стал главным столпом его жизни. Ни до, ни после. В номере было тихо. Сбросив пальто на кресло и расстегнув шарф, Новак сел на край кровати. Несколько секунд смотрел на своё отражение в тёмном окне — усталое лицо, чуть растрёпанные волосы, глаза, в которых смешались усталость и тихая грусть. Он лёг, не включая свет. Город убаюкивал далеким шумом, а сон подкрался быстро, как будто ждал его на пороге.

***

Кас спал, чувствуя мягкое, обволакивающее тепло, не похожее на осенний холод парка. Затем — знакомый запах кожи, смешанный с нотами любимого парфюма. Он открыл глаза и увидел Дина. Того самого, каким запомнил в первый день их встречи: взъерошенные волосы, дерзкая улыбка и лёгкий прищур зелёных глаз, в которых всегда читалась смесь заботы и вызова. — Ты опять слишком много думаешь, Кас, — произнёс он, покачав головой. Кастиэль хотел ответить, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого он поднялся с кровати и подошёл ближе. Дин стоял в лучах золотого света, как будто солнце сегодня встало только для них двоих. — Я скучал, — тихо произнёс Кас. Дин усмехнулся, но в его глазах мелькнула нежность, от которой внутри всё сжалось. — Я всегда рядом, мой Ангел. Даже когда тебе кажется, что нет. Знакомые руки обхватили его плечи, и Кас позволил себе расслабиться и просто быть рядом. Только он и мужчина, которого любил всем своим измученным сердцем…

***

Кастиэль проснулся ещё до будильника. В комнате было полутёмно, только едва заметный рассвет пробивался сквозь щель в шторах, оставляя тонкую серебристую полоску на стене. Несколько минут он лежал, глядя в потолок, пока мысли сами не вернулись к Дину. К тому, кого он теперь видел только во сне. Кас потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Пальцы действовали почти автоматически — разблокировать, открыть музыкальный плеер, найти плейлист, составленный из песен Дина. Когда-то другой плейлист был их общим: они слушали его в дороге, на кухне, перед сном. Теперь же музыка была единственным, что соединяло их на расстоянии. Первый аккорд раздался тихо, заполняя пространство. Голос Дина был узнаваемым, тёплым, и в то же время чужим — взрослее и глубже, чем десять лет назад.

"Могу ли я снова погрузиться в сон? Я беспомощно тянусь к тебе, я опускаюсь Ты ведёшь меня всё глубже в этот лабиринт Я не боюсь Твой шёпот наполняет эти пустые залы Я ищу тебя, пока ты звонишь Я готовлюсь, гонюсь за тобой Ты нужен мне ещё больше Я никогда не смог бы стать прежним То, что я никогда не смог бы стереть Я никогда не смог бы отвести взгляд Я растворился в тебе! А теперь всё кончено...

Я теряюсь в тебе, куда бы ни бежал

Куда бы я ни повернулся, я нахожу что-то новое

Я теряюсь в тебе, с этим я не могу бороться

Я не могу сбежать

Я могу провести всю свою жизнь, теряясь в тебе!"

За эти годы Винчестер стал тем, кем всегда мог быть, если бы не боялся. Знаменитый певец, актёр, фронтмен собственной группы. Вот только песни его остались такими же. И в каждой из них он отправлял послание. Кас слышал его, и от этого становилось лишь больнее. А последний альбом… Кас закрыл глаза, вспоминая фотографии в интернете, статьи в музыкальных журналах и слова Анаэль. На обложке диска надпись — Моему Ангелу. Так Дин когда-то называл его. Кастиэль глубоко вдохнул, но в груди было тяжело. Он встал, прошёл к маленькому бару у стены, достал бутылку виски и налил себе в стакан. Янтарная жидкость поймала рассветный свет и заиграла мягким золотом. Первый глоток был обжигающе-горьким, как воспоминания, которые он всё ещё хранил. Сев у окна, он отдёрнул шторы. Из-за горизонта медленно поднималось солнце, окрашивая небо в персиково-розовые и золотые тона. Кас ещё несколько секунд смотрел, как солнечный диск медленно освобождается из-за линии горизонта, и, как по невидимой ниточке, мысли потянули его назад — в то утро, десять лет назад…

***

В тот день рассвет был другим — холоднее, без нежных розовых оттенков. Из иллюминатора лайнера город казался бесконечным морем огней, которое постепенно меркло, уступая место серому утру. Кас сидел у окна, сжимая подлокотник и стараясь дышать ровно. На коленях лежал неприметный рюкзак, в котором были только самые необходимые вещи. Всё остальное он оставил — книги, одежду, даже старую кожаную куртку, которую Дин когда-то набросил ему на плечи в дождь. В наушниках звучала музыка, но он её не слышал. Всё, что оставалось в голове, — слова Чака, брошенные холодно и жёстко: «Если не уедешь — Джон всё узнает. И ты понимаешь, чем это кончится». Он тогда не попрощался с Дином. Не смог. Не нашёл слов, которые не разорвали бы их обоих на части. Вместо этого оставил только короткую записку и позвонил Анаэль. Взлёт начался. Самолёт тряхнуло, и сердце ухнуло вниз вместе с телом. Кас смотрел, как земля под ним отдаляется, как линии улиц становятся нитями, а дома — точками. Он пытался запомнить каждую деталь — цвет неба, дрожь стекла, даже слабый запах кофе, который готовила стюардесса. Всё это он запирал в памяти, понимая, что это последний день, когда он видит мир, в котором есть Дин…

***

Это было похоже на замкнутый круг. Снова рассвет. Снова виски в руках. Снова чувство, что всё важное где-то там, за горизонтом. Он допил, поставил стакан на подоконник и тихо, почти шёпотом произнёс: — Моему Ангелу… Да, Дин. Я всегда был только твоим Ангелом…

***

Анахайм встретил их жарким, чуть липким к коже воздухом и солнцем, от которого асфальт казался почти жидким. Автобус с университетской группой медленно свернул к отелю, минуя аккуратные улицы, украшенные пальмами и вывесками кафе. Внутри, на заднем ряду, Кас сидел, чуть наклонившись к окну, но боковым зрением ловил каждое движение Дина. Тот, в тёмных солнечных очках и рубашке с закатанными рукавами, выглядел так, как будто сошёл со страницы туристического журнала — расслабленный, но с той особенной искрой в глазах, которую Кас знал слишком хорошо. — Ну что, мой Ангел, — Дин чуть наклонился к нему, голос стал заговорщицким, — готов к культурной программе? — Если ты под «культурой» имеешь в виду пару докладов и исчезновение из поля зрения всей группы, — Кас едва заметно улыбнулся, — то да, более чем готов. — Именно это я и имею в виду, — Дин тихо хмыкнул и откинулся на спинку кресла. — Конференция конференцией, но мы в Анахайме. И я собираюсь провести эти дни так, чтобы потом вспоминать годами. Кас чуть скосил на него взгляд, пряча тепло в голосе: — Это включает в себя твой пресловутый список «всего, что нужно сделать в Калифорнии»? — О, определённо, — Дин снял очки и посмотрел прямо на него. — И, забегая вперёд, большинство пунктов в этом списке — только для двоих. От этих слов у Каса внутри что-то дрогнуло. Ещё утром, когда они садились в автобус, он чувствовал себя частью студенческой группы, связанной правилами и расписанием. А сейчас, глядя в глаза Дину, видел перед собой не просто «коллегу по учёбе», а того самого человека, ради которого готов был вычеркнуть из жизни всё лишнее. Автобус остановился у отеля. Здание сияло стеклом, а в холле через открытые двери виднелись мраморные колонны, мягкие кресла и стойка регистрации с полированным деревом. Влажный запах кондиционера смешивался с ароматом кофе из ближайшего кафе. Когда вся группа вышла, руководитель начала раздавать ключи от номеров, попутно повторяя: — Завтра все на секцию вовремя. Сегодня вечером — ужин для участников. Постарайтесь не опаздывать и не теряться.

***

Дин ворвался в номер первым, бросил рюкзак на кровать и повернулся, как мальчишка, который придумал шалость. — Завтра мы умные и серьёзные, — сообщил он, стаскивая куртку, — а послезавтра… — Послезавтра, — подхватил Кас, не удержав улыбку, — мы едем в Диснейленд. — Вот это разговор. И без твоих «это глупо». — Это глупо, — ровно сказал Кас, — но со вкусом. — Со вкусом — это про нас, — Дин подмигнул и, проходя мимо, специально задел его плечом. — Ты не представляешь, как я рад, что мы здесь, мой Ангел. «Мой Ангел» всегда звучало у него даже нежнее, чем любое «любимый».

***

Диснейленд — это всегда оглушающее солнце, запах сладкой ваты, попкорна и горячих орешков. Музыка стелилась над аллеями, как лента, то взмывая, то исчезая под визг колёс и детский смех. Мимо проплывали уставшие родители, дети с шариками и уши Микки, мерцающие блёстками. — Вперёд, — Дин стиснул пальцы Каса. — На горки. — Мы же только что были на горках. — А теперь будем ещё раз. Это и есть наука повторения. Очередь шла медленно. Перед ними мальчик тянулся к стойке, пока отец надоедливо повторял: «Стой спокойно». Девочка в пиджаке, явно не по погоде, серьезно рассматривала карту парка. Дин повернулся к Касу: — Ты заметил? Наблюдать за очередями — моя новая страсть. — Страсть к очередям — симптом. — Диагноз? — Ты не умеешь ждать. — Ага. Только тебя. Тебя я подожду сколько угодно. Кастиэль не ответил. Просто сжал его руку. Иногда молчание лучше любого «и я тебя». Когда вагончик рванул, ветер ударил в лицо яростно, как из открытой печи. Кас почувствовал, как весь воздух в груди переворачивается, а мир складывается гармошкой. Рядом — смех Дина, чистый и неосторожный На последнем вираже Кас всё-таки вскрикнул — больше от свободы, чем от страха. — Видел своё лицо? — сиял Дин, когда они сошли. — Это было бесценно. — Сомневаюсь, что эстетика моих гримас имеет для тебя художественную ценность. — Имеет. Я коллекционер Потом они пошли за мороженым. Продавец с усами, похожими на две белые запятые, ловко формировал шарики на вафлях. Дин выбрал карамель и фисташку, Кас — классический ванильный. — У тебя мороженое на носу, — сказал Кас. — Исправлю, — Дин наклонился и коротко коснулся кончиком носа его губ. — Готово. — Это не санитарно. — Зато романтично. — С точки зрения эпидемиологии — спорно. — Зато с точки зрения «я люблю тебя» — идеально, — хмыкнул Дин. Потом был «Пиратский» — лодка скользила в полутьме, а с потолка свисали канаты и искры из-под сабель. Рядом Дин шепнул: — Если бы мы жили в этом мире, ты был бы капитан. — Почему не ты? — Я — твой первый помощник. У меня должность: «влюблённый матрос». — Боюсь, флотское законодательство не предусматривает… — Молчи, капитан. Я подписал приказ собственноручно, — и тихонько стукнул ладонью по его колену. В конце концов они забрели в огромный сувенирный магазин. Воздух там пах пластиком, краской и чужими духами. Дин моментально нырнул к стенду с головными уборами и, не раздумывая, водрузил на голову Каса блестящие чёрные уши. — Идеально, — торжественно сказал он. — Я не собираюсь это носить. — Мой Ангел, ты выглядишь как самый серьёзный мышонок в мире. — Я не мышонок. — Сегодня — мой личный Микки. — Тогда счёт на тебе. — С радостью, — Дин отнёс уши к кассе. На обратном пути сунул Касу в руки плюшевую утку. — Чтобы не забывал, как это — смеяться. — Поразительно, как ты превращаешь серьёзный день в цирк. — Потому что ты — мой любимый зритель номер один.

***

В отель они вернулись, пахнущие ветром, сахарной ватой и солнцем. Дверь хлопнула, и Дин прижал его к стене с такой нежной уверенностью, как будто весь день был разогревом к этой секунде. — Ты понятия не имеешь, как я люблю, когда ты улыбаешься, — сказал он тихо. — А ты понятия не имеешь, как я люблю, когда ты рядом, — так же тихо ответил Кас. Поцелуй был тёплым и терпеливым. В нём не было спешки — только узнавание и жадность, которая растёт вместе с нежностью. Они шли к кровати, то смеясь, то замирая. За окном шумел ветер, в темноте что-то щелкало, а их дыхание становилось всё глубже. Ночь накатывала волнами и отступала, оставляя на коже следы тепла. Как и все их ночи. Разные, как драгоценные жемчужины. Нежные, страстные, горячие и опустошающе-прекрасные. На рассвете Дин лежал на спине, глядя в потолок, и водил пальцами по линии плеча Каса, как будто учил его наизусть. — Пообещай, что запомнишь эту поездку, — попросил он, не глядя. — Обещаю, — улыбнулся Кас. — Помни это, даже если когда-нибудь мы потеряем друг друга, — прошептал Дин, припадая к губам любимого нежным поцелуем. Если бы он тогда мог знать, что эти слова окажутся пророческими.

***

Кас вернулся из поездки поздно вечером. В голове всё ещё звенел смех Дина, на кончиках пальцев жила память о его нежной коже и горячих ладонях, а на языке чувствовалась сладость карамельного мороженого и страстных поцелуев. В комнате пахло солнцем и сахарной ватой, хотя на самом деле это была просто дорожная пыль. Он кинул куртку на кресло, положил на кровать плюшевую утку — ту самую, которую Дин всучил со словами «чтобы не забывал, как веселиться» — и сел на кровать. Сегодня было легко дышать. Даже плечи, обычно сжатые, сейчас были расправлены. Он подумал, что, может, именно так и чувствуется нормальная жизнь — когда нет страха за каждый взгляд и шаг. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. В проёме стоял Чак. Лицо каменное, губы в узкую линию. В руке — телефон. — Надо поговорить, — бросил он вместо приветствия, захлопывая дверь. — Похоже, ты уже всё решил, — Кас выпрямился, пытаясь сохранить в голосе спокойствие. Чак подошёл ближе и швырнул телефон на кровать. На экране — фото. Они с Дином на лавке у замка, смеются, и тот момент, когда Дин тянется к нему за поцелуем. — Это мне прислали сегодня, — голос отца был ровным, как натянутый канат, готовый лопнуть в любую секунду. — И цену тоже прислали. — И? — Кас сжал челюсти. — Ты завтра же расстаёшься с Дином и улетаешь в Лондон, — отрезал Чак. — Если нет — эти фото увидит не только вся пресса, но и Джон Винчестер. — Нет, — вскочив на ноги, Кастиэль смело посмотрел отцу прямо в глаза. — Я тебе не Габриэль, чтобы мной командовать. — Ты сделаешь, как я скажу, — глаза Чака сверкнули. — Я, как кандидат в губернаторы штата, не могу позволить себе, чтобы мой сын был… — он чуть поморщился, — таким. — Кандидат в губернаторы мог бы позволить себе честность, — резко ответил Кас. — Но ты об этом понятия не имеешь. — Ты думаешь, я шучу? — Чак шагнул ближе. — Если я отправлю эти фото Джону, ты знаешь, что будет. Этот парень потеряет всё. И винить он будет только тебя. Потому что Джон, в отличие от меня, ещё вполне мягкого с тобой, даже рассуждать не станет. Слова упали в тишину, как камни в воду. Кас почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Перед глазами — лицо Дина, его смех в лучах заката, крепкая ладонь в своей. И вдруг всё это стало хрупким, как стекло. — Ты… — голос дрогнул, но он заставил себя говорить. — Ты уничтожаешь мою жизнь ради своей карьеры? Чак выпрямился, губы растянулись в тонкую усмешку. — Я защищаю своё имя и нашу семью. Поэтому ты уедешь. И точка, — рявкнул Чак, захлопывая за собой дверь так, что стены задрожали. Кас остался сидеть в полутьме комнаты. Шторы были не задвинуты, и из окна лился тусклый свет уличного фонаря, оставляя на полу бледное жёлтое пятно. За стеклом медленно проходили редкие прохожие, иногда проезжали машины, и их фары на мгновение освещали комнату, будто фотографируя этот момент. Он держал в руках ту самую плюшевую утку из Диснейленда. Пальцы машинально теребили мягкий край крыла, но в груди становилось только тяжелее. Мысли бились, как птицы о стекло. Как сказать Дину? Ещё вчера он смеялся, тянул его за руку в очередной аттракцион, прижимал к себе на колесе обозрения и говорил, что никогда не отпустит. Кас помнил тепло его ладоней, вкус сладкой ваты на губах, то, как он смотрел — прямо, без тени сомнения. А теперь… теперь всё это могло рухнуть одним звонком от Чака. Он закрыл глаза, но это не помогло — перед ним всё равно вставало лицо Дина, чуть нахмуренные брови, когда он что-то обдумывает, и та искренняя улыбка, от которой у Каса всегда теплеет внутри. — Если я скажу правду, он не отпустит меня. Будет бороться. И тогда Чак сделает то, что обещал. И Джон... В груди кольнуло. Кас знал Джона Винчестера. Знал, что для него честь семьи и репутация значат больше, чем счастье собственного сына. Он не позволит, чтобы имя его семьи тонуло в газетных заголовках с фотографиями двух парней, целующихся в парке развлечений. Кастиэль прекрасно помнил то, что рассказывал ему Дин. Конечно, сейчас парень уже не был тем мальчишкой и смог бы достойно ответить отцу, попытайся он поднять на него руку. Но Касу всё равно было страшно. У Джона было слишком много жестокости и возможностей…

***

Это было давно. Ещё в школе, когда Дин закрутил роман с Риком. Однажды, Джон ворвался в комнату сына, когда они, блаженно дремали в объятиях друг друга. Рик был выставлен относительно культурно, голым. А вещи его вместе с рюкзаком полетели с лестницы. Правда Джон не проронил при этом ни слова. А потом… Подойдя к кровати, он схватил за руку сына и отвесил ему звонкую пощёчину. — Шлюха! Тебе бы следовало сломать челюсть, но ты даже такого удара не заслуживаешь. Так бьют мужчину. А ты, девка, сучка… Дин попытался встать и возразить, но был отброшен обратно на кровать. — Заткнись! Я не желаю слышать твоих объяснений. Ты хоть понимаешь, что творишь? Я — без пяти минут губернатор штата! Я борец за чистоту отношений и институт семьи. А мой собственный сын при этом — грязный пидор! Ты не выйдешь из дома, пока я не решу проблему с твоим хахалем! — Не трогай Рика! — Дин вскочил с постели и прикрылся одеялом— Ты не понимаешь… — И не хочу понимать. Ты под арестом. Даже в столовую ты не будешь спускаться, — он плюнул на пол, окинул Дина презрительным взглядом и вышел, заперев дверь. Целую неделю он не выпускал парня из комнаты. Даже еду приносил лично, как конвоир заключённому. Дин часто слышал плач матери, которая пыталась убедить его оставить сына в покое. Джон был непреклонен. — Заткнись, дура! — орал он в ярости. — Ты не понимаешь. Ты знаешь, что будет со мной, если узнают, что мой сын — гомик? Самое меньшее — я слечу с поста и не стану губернатором. А самое большее, мне просто аккуратно подстроят аварию, чтобы я сдох, чтоб не выпускать в массы грязные тайны. Ты этого хочешь? Дин — идиот! Жопа у него зачесалась? Ему, сука, нравится, трахаться с мужиками? Значит куплю ему член. Большой и резиновый. Пусть долбит себя сам. А меня позорить я ему не дам. И не смей даже подходить к его комнате. Я его сломаю. Он забудет начисто про мужиков. Джон сдержал слово. Дин был как в тюрьме. Не имея возможности поговорить ни с кем, он тихо сходил с ума. А Джон добивал лишь сильнее. Каждый раз, заходя в его комнату, он не просто ставил поднос с едой на стол, а швырял его и, хлопнув дверью, уходил. Дин плакал от обид и унижений. Лишённый всех средств коммуникации, он боялся и за Рика. От отца можно было ожидать чего угодно. Несколько дней он не притрагивался к еде, не в силах проглотить хоть кусок. К концу недели сломался. Больше не было сил плакать. Когда отец выпустил его из комнаты, Дин был просто тенью себя прежнего. Он сидел сжавшись, не смея поднять глаза и молчал, ловя жалостливые взгляды матери. И только когда Джон уехал, Мэри обняла сына, и с трудом сдерживала его трясущееся тело, пока он плакал. Больше он не посмел даже смотреть на парней. Джон успокоился, а видя Дина с подругой, засиял, с гордостью говоря, что его сын встречается с дочерью Шепарда Милтона…

***

Слёзы подступили к глазам, но Кас моргнул, глядя в потолок, пытаясь загнать их обратно. Не потому что стыдно, а потому что, если он начнёт, то не сможет остановиться. Придётся соврать. Он скажет Дину, что устал, что это была ошибка, что они слишком разные. Скажет, что ему нужно уехать в Лондон, чтобы «разобраться в себе». Это будет больно — до ломоты в костях, до тошноты. Но так он хотя бы убережёт его от того, что приготовил Чак. Кастиэль медленно опустил голову, прижав лоб к мягкой игрушке, и тихо, почти беззвучно выдохнул: — Прости, Дин.

***

Утро было тихим,. Сквозь приоткрытую штору в комнату просачивался холодный свет, подчеркивая каждую складку на постели, каждую пылинку в воздухе. Кас долго сидел на краю кровати, держась ладонями за колени, пока решался встать. Он спустился вниз медленно, ступенька за ступенькой, чувствуя, как каждая скрипит под ногой. На кухне пахло свежим кофе и поджаренным хлебом. Чак уже сидел за столом — газета в одной руке, чашка в другой. Вид у него был совершенно будничный, как будто вчерашнего разговора вообще не было. — Доброе утро, — голос Каса был ровным, слишком ровным. Чак коротко кивнул, не отрываясь от газеты. — Доброе. Не слишком ли долго ты сегодня спишь? Кас проигнорировал укол. Прошёл к кофеварке, налил себе чашку, медленно перемешал сахар, наблюдая, как ложка лениво вращается. — Я уеду, — сказал он, глядя в темнеющую поверхность кофе. — Но мне нужна неделя, чтобы завершить все дела. — Неделя? Для чего? — Чак опустил газету, изучая его взглядом. — Чтобы закрыть проекты, уладить вопросы в университете, — Кас говорил спокойно, как будто обсуждал рабочее вопросы. — Я не собираюсь бросать всё за один день. — Ты думаешь, у тебя есть время? — отец чуть прищурился. — Я думаю, — Кас поднял взгляд и встретился с ним глазами, — что если я уеду завтра, то это вызовет больше вопросов, чем нужно. Пауза затянулась. Чак сделал глоток кофе, потом снова развернул газету. — Неделя. И ни днём больше. Кас кивнул, но не стал благодарить. Это была не уступка, а отсрочка приговора. Он сел за стол напротив, но завтрак потерял вкус. Каждая минута, проведённая здесь, казалась украденной у Дина и отданной Чаку. Он сделал глоток кофе. Только вместо тепла по телу разлилось холодное, вязкое ощущение: счёт пошёл на дни.

***

Лёжа в постели после страстного секса, они просто молчали. Дин положил голову на грудь Касу и тихо ерошил тёмные волоски, дорожкой спускавшиеся от пупка вниз. Ему было хорошо. Вот только странное чувство тревоги не отпускало. Оно нарастало в груди, томя и беспокоя. — Дин, — прервал молчание Новак, обняв его крепче и поцеловав в макушку, — на следующей неделе я уеду в Лондон. — Надолго? — Дин напрягся, приподнимая голову. Кас молчал. Он просто не мог произнести это роковое слово, которое убьёт всё то, что они создали. — Навсегда, — решился он. Сколько не молчи, а сказать придётся. — Почему? — вопрос звучал максимально глупо, но Дин просто не знал, что спросить. Кас снова покрутил в голове речь, которую готовил, как доклад, целую неделю. О том, что всё это было ошибкой, глупой влюблённостью. О том, что он уже взрослый и серьёзный мужчина, которому впору позаботиться о будущем, начать строить карьеру. О том, что им пора расстаться… И сжался внутренне от ужаса. Сказать ему такое? Ему, самому родному и бесконечно любимому? Да он язык себе вырвет скорее, чем посмеет это сделать. Но и правду озвучить он тоже не посмеет. Надо выкручиваться. — Потому что… Мне предложили там стажировку с последующим принятием в штат крупной компании, — Кас посмотрел на него. Пусть лучше так. Цинично? Да. Возможно. Но, хотя бы так, чем… Да, стажировка — правда. Отец устроил это. Но основной причиной была не она. Кас боялся, помня о возможных последствиях, крепко сжимая Дина в объятиях. — Значит, ты выбрал карьеру, — Дин поднял на него бездонные зелёные глаза, в которых горели слезы. Кас побелел от его взгляда. Карьеру? Да провались она пропадом! — Нет, не выбрал. У меня просто нет выбора. Отец заставил, — Кас старался как мог смягчить этот удар. Он не хотел говорить, но Дин всё понял. Снова, как и тогда вмешался отец. Только теперь это был отец Новака. — Я люблю тебя, малыш. И никогда бы не променял ни на что на свете. Но сейчас у меня и правда нет выхода. — Понимаю, — Дин опустил голову и вздохнул. Уж он-то точно знал, прочувствовал на своей шкуре, что значит перечить отцу. А Чак Новак был не менее бескомпромиссным. Как и Джон. И сейчас, видимо, они оба нашли веский повод, чтобы зажать в тиски Каса. — Скажи, это из-за моего отца? — Дин сжал кулаки. Злость закипала в груди, распаляясь сильнее. Сейчас он уже не прежний мальчик-школьник и готов был поспорить с отцом. Но Кас остановил поток злости поцелуем. — Дин, детка. Иногда бывают такие обстоятельства, что мы не можем им противостоять. Нет, Джон не знает о нас. Но это не значит, что не узнает, понимаешь? — Пусть! Чёрт, Кас. Я уже достаточно взрослый, чтобы решать самому, с кем мне быть. В этом году я закончу учёбу, как и ты. Мы можем просто уехать. И быть свободными. — Не можем. Дин, ты взрослый человек. Самостоятельный. Но, политика, это не та игра, в которую стоит играть. Ты же понимаешь, что нас раздавят, сожрут и костями не подавятся. Дин лишь вздохнул. Молодая горячая кровь кипела, требуя вмешаться и отстоять своё счастье. Но разум вмиг остужал порывы. Он понимал. Конечно, он понимал. И от этого становилось лишь горше. — Мы будем видится? Хоть иногда? — Я не знаю, — Кас старался быть честным. Рисковать Дином он просто не мог. — Значит, у нас всего неделя? — Дин сжал его пальцы, уткнувшись носом в грудь. — Да. В среду я улечу, — Кас не выдержал. Больно, боже, как больно! Он прижал к себе Дина, перевернул и, улёгшись сверху, осыпал любимое веснушчатое лицо поцелуями, стараясь поцеловать каждую веснушку. — Дин, мальчик мой. Я не могу. Как оставить тебя? Я так тебя люблю… Слёзы текли по щекам, окропляя губы. И он тут же слизывал их, поражаясь тому, какие они горькие. Дин плакал в ответ, слизывая его слёзы…

***

Плейлист закончился, и в комнате стало тихо. Виски в стакане согрелся, но Кас так и не сделал последний глоток. Он сидел у окна, глядя на город и думал о прошлом. Рафаэль был его первой попыткой вырваться — тихим спасением, шагом в ночь, запахом озера, прохладой яблони и поцелуем, в котором не было страха. Но Дин… Дин был самой свободой. Солнцем, при свете которого становятся видны самые мелкие детали — пыль, танцующая в лучах, морщинки у глаз, лёгкие тени на стене, похожие на улыбки. И сколько бы раз жизнь ни пыталась отнять у него эту свободу, она оставалась внутри — в воспоминаниях, пропитанных музыкой, сладостью сахарной ваты, детским смехом и тихим «обещаю», сказанным на рассвете. Встреча с Анаэль вернула Касу то, чего он давно не чувствовал, — надежду. И несмотря на горечь, поднявшуюся вместе со старыми воспоминаниями, он ловил себя на том, что почти счастлив. Счастлив уже от самой мысли, что у них с Дином всё ещё есть шанс…