"Вечер с Винчестером"

Кас остановился на пороге и глубоко вдохнул. В доме пахло свежей краской, деревом и чем-то ещё — новым, холодным, не его. Словно стены ждали хозяина, но так и не дождались. Впрочем, это было правдой. Кас вспомнил рассказ агента о трагической истории, случившейся с хозяином этого дома. Красивое обиталище так и не стало семейным гнездом для двоих, приобретя статус жилья в аренду. Этот дом был удобным, просторным, правильным. Всё в нём выглядело так, будто его готовили к фотографии в журнал, а не к жизни. Но Кас знал простую истину: краски в дом приносят приятные мелочи и те, кто создаёт среди лоска и уюта вечный хаос, зовущийся жизнью. Он медленно закрыл за собой дверь и прислонился спиной к прохладной поверхности. Сердце билось слишком быстро. Сколько лет он ждал этого момента? Десять. И всё это время в нём копилась тревога, которую теперь уже невозможно было скрывать. Через пять часов он увидит Дина. А пока нужно убедиться, что здесь всё готово и что этот дом сможет стать местом для них двоих. Первым делом он вошёл в гостиную. Высокие потолки, мягкий свет из широких окон, диван цвета песка, подушки аккуратно разложены. Всё идеально — и всё слишком стерильно. Порядок и перфекционизм. Как в музее, где можно любоваться, но нельзя прикасаться. И сейчас он намерен разрушить эту святую стерильность. Кас подошёл ближе, поправил одну подушку, потом другую, нарочно смяв её, чуть сдвинул плед. Вроде бы мелочь, но именно этого не хватало: не ровности, а следа жизни. Он остановился у низкого стола и представил, как Дин бросает туда ключи, как кружки с кофе оставляют круглые следы на поверхности, как маленькие капельки кофе, почти сливаясь цветом с гладкой поверхностью, привносят шероховатость в идеальное, как здесь раздаются смех и музыка. Кас прикрыл глаза и позволил себе увидеть эту картину. Но вместе с теплом в груди поднимался страх: а вдруг всё это — только его фантазия, иллюзия, которая рассыплется, как только Дин скажет: «Я больше не хочу». Дальше была кухня. Белые шкафы, мраморная поверхность, блестящая техника. На столе — ни крошки, ни чашки. Слишком пусто. Он достал из сумки две кружки, которые привёз с собой: простые, без рисунка. Поставил рядом, ручками в одну сторону. Потом минуту посмотрел и развернул одну, соедини ручки. Да, именно так. Сердце кольнуло: вот так будет по утрам, когда они сядут рядом, чтобы спорить о том, кто делает лучший кофе и делиться новостями. Он провёл рукой по прохладному мрамору и тихо сказал: — Здесь мы будем начинать наш день. И тут же внутри снова поднялась тревожная мысль: «А если он не захочет? Если скажет, что это всё не нужно?» Кас отдёрнул руку и сжал её в кулак. Больно кольнуло в груди. Не время сейчас… В спальне его встретила широкая белая кровать. Слишком аккуратная. Он провёл ладонью по простыне — ткань была холодной. Представил, как Дин падает сюда после долгого дня, прямо в одежде и ворчит, что устал. А тогда Кас ложится рядом, успокаивающе проводя рукой по его волосам, Дин хмурится по-особенному, так, как это может только он. Вроде сердито, но в глазах нежность. А уже через минуту смеётся и притягивает его ближе, чуть выдыхает и, прикрыв глаза, подставляет губы для поцелуя. От этого образа сердце защемило. Так всё и было тогда, десять лет назад. И маленькие комнаты съёмных квартир, прятавшие их, крепко хранили секреты того, что было дальше… Кас поправил край одеяла, как будто уже готовил постель для двоих. Потом чуть откинул его и присел на край кровати, пытаясь закрепить в голове образы, рисующиеся сейчас. Но снова накатила мысль: «А если он больше не захочет спать рядом? А если у него уже есть кто-то другой?» И эта мысль больно кольнула, оставив вкус горечи во рту. Кто-то другой… Анаэль говорила, что это были лишь короткие интрижки в его жизни. Но Кас помнил взгляды и жесты на экране. Его партнёр по фильму, Эрик. Там была химия. Там был роман, который закончился ничем. Но это не значит, что не могло быть другого. И, чёрт возьми, Дин имел на это право! Кас поднялся, вздохнул и прошёл в маленький кабинет с креслом у окна. Взял с полки книгу, раскрыл на случайной странице. Провёл пальцем по строчкам и снова представил: Дин, свернувшись в кресле, читает, а он сидит на полу рядом, слушая его голос. Это воспоминание из прошлого, но здесь, в новом доме, оно казалось возможным будущим. Внезапно мелькнула шальная мысль. Это были лишь глупые детские забавы, когда они, ещё в школе, собираясь на Рождество с друзьями, ради смеха гадали с девчонками. И одно из гаданий было как раз по книге. А что если??? Кас захлопнул книгу и, посмотрев в потолок, тихо произнес: — Я хочу, чтобы он помнил, любил и сегодня вернулся. Можно? Как это наивно и по-детски звучит. Но он сейчас готов был поверить в чудеса, как ребёнок. Мысленно в голове закрутился барабан из цифр. Итак: страница 23, строчка 14. Руки, дрожа, раскрывают том, пальцы листают, находя нужную страницу. Строчки плывут перед глазами. Четырнадцатая… Дыхание перехватывает. Кас зажмуривается, чуть встряхивается и впивается взглядом в строку. «Ты хочешь слишком многого, — сказал Принц. — Но, посмотри вокруг. Всё в этом мире подчиняется законам Вселенной. И она слышит и отвечает. А остальное — дело твоих рук. Помни, только в твоих силах всё изменить: исполнить желания, повернуть время вспять и даже поставить мир с ног на голову. Отбрось страх и действуй». Это придало уверенности. Да, сейчас всё и правда в его руках. И он не упустить этот шанс. В ванной он положил два полотенца — одно себе, другое Дину. Поставил две зубные щётки рядом. Этот простой жест вдруг ударил сильнее всего: «А если это никогда не понадобится?» Слёзы подступили к глазам, но он стиснул зубы. Нет… Долой сомнения! Вернувшись в гостиную, он оглядел всё пространство. Дом был готов. Но готов ли он сам? Готов ли Дин? Он сел на диван, положил локти на колени и закрыл лицо руками. Мысли крутились, как назойливые птицы: «Он придёт? Он обнимет? Или скажет, что всё забыто?» Сердце било в грудь так сильно, что казалось, его слышно в пустой комнате. Кас поднял глаза и прошептал: — Господи, я не знаю, что будет дальше. Но, пожалуйста, дай мне хотя бы один шанс. Он глубоко вдохнул, встал и направился к столу, где лежала папка с фотографиями, которую он привёз с собой. Он не знал, зачем, но когда руки сами уложили её в портфель, он вдруг подумал, что так правильно. Ему нужно было посмотреть на них ещё раз, вспомнить каждую улыбку, каждое касание.

***

Кас сидел за столом, папка лежала прямо перед ним. Казалось, она дышит — так сильно в груди билось сердце. Он долго не решался открыть её, как будто там прятался не картон и бумага, а сам Дин, весь их общий прошлый мир. Его ладони слегка дрожали. Он провёл пальцами по краю папки, словно пробуя температуру. И, наконец, открыл. Фотографии были сложены стопкой, ровной и аккуратной. Он вытянул первую и замер. На снимке был солнечный двор университета. Дин стоял в тени дерева, и всё равно солнце успевало поймать в его волосах золотые искры. Он улыбался широко, свободно, так, будто за ним не следил весь мир, а только один человек — Кас. Блики через густую крону играли в волосах, а листва отбрасывала лёгкую тень на лицо, делая его таким загадочным. И тогда, ловя этот кадр, Кас замирал в восторге, как будто хватал часть его живой и искренней души, пряча в недрах цифровой памяти — Господи… — прошептал Кас. — Ты был таким настоящим. Воспоминание ударило так ярко, что у Каса перехватило дыхание. Он почувствовал, как уголки губ дрогнули — и в ту же секунду глаза защипало.

***

Он помнил тот день. Лекция по истории искусства, скучный профессор, и Дин, который пихнул его локтем и сказал: «Эй, Кас, не умирай так серьёзно. Пойдём жить». Кас тогда нахмурился, но всё же пошёл. И именно это «пошёл» изменило всё. Они просто гуляли. Дин, не переставая улыбаться, рассказывал о том, как в кроне большого дуба видел белку. — Представляешь, она совсем ручная. Видимо, привыкла, что студенты кормят её, поэтому спускается, чтобы получить орешек. Пошли, я покажу. А ты сфотографируешь, когда она подойдёт ближе. Порывшись в карманах, он достал пакетик, в котором сохранилось несколько орешков. Но они были солёные. — Чёрт, солёные, — фыркнул Дин и облизав один, подмигнул. — Тут ещё несколько. Но я больше не хочу. И так почти весь пакет слопал. Кас, придётся тебе. — О, нет, — засмеялся Новак. — Потом пить захочется. — Не будь занудой. Давай, — он снова выудил орешек и поднёс к губам Каса. И Новак не устоял. Обхватив губами его пальцы, он нежно слизал соль с них и с орешка. В груди ухнуло от вида внезапно потемневших зелёных глаз. — Пожалуй, я лучше сам. Ты… Он не договорил, лишь нервно сглотнул и быстро пошёл к дереву… Следующая фотография. Он и Дин в холле конференции, бейджи висят на шее, позы формальные, но у обоих в глазах смеющиеся искры. Дин тогда уговаривал его сбежать: «Ну пожалуйста, Кас. Ну что тебе даст эта лекция? Пошли есть мороженое. Ну же».

***

Кас слышал этот голос сейчас, в тишине пустого дома. — Я тогда сказал «нет». Но всё равно пошёл, — пробормотал он. — И это было лучшее «да» в моей жизни. Он перевернул снимок, и сердце сжалось.

***

Диснейленд. Сахарная вата в его руках, а на голове Дина — смешная бумажная корона. Дин выглядел нелепо и прекрасно. Рядом с ними — карусель. Тихая лавочка в тени деревьев, куда они присели передохнуть поле аттракциона. Дин, смеясь, зарылся носом в вату, пытаясь откусить кусок побольше. — Что? Не получается? — Кас тоже засмеялся, смотря как чертовски красиво рассыпались на лице пушистые пёрышки ваты. — Сам попробуй! — Дин нахмурился. У него не получается? Да как бы не так! — Думаешь, это так просто? Ну же! Давай, герой! Кас выдохнул и, ткнувшись носом в бело-розовое облачко, откусил. Во рту вмиг всё свело. Слишком приторно-сладко и неудобно. Он отфыркался, но вата лезла везде. — А я говорил! — смеялся Дин, убирая пальцами кусочки с его лица. — Ты такой забавный. Даже брови белые от ваты, — он внезапно тяжело вздохнул, — и губы. — Ты тоже. Давай, помогу, — пальцы легко скользили по лицу, собирая остатки. А потом Кас просто не выдержал. Наклонившись, он едва коснулся губ, слизывая сахар. — Твои губы. Они такие сладкие. — Кас, — Дин потянулся навстречу, поддаваясь умелым ласками. — Здесь много людей. Не надо… — Я знаю. Но один поцелуй я могу получить? — хмыкнул Кас прямо в его рот и снова завладел губами. — Ты можешь получить всё, что желаешь, — Дин уже терял берега. Как и каждый раз, когда губы любимого так ласкали. — Всё? Я запомню. Когда мы вернёмся, ты не отвертишься, — руки гладят спину. — И не собираюсь, — дрожь по спине. — Пойдём, а то нас потеряют… В ту ночь Дин, будто чувствуя беду, прижимался сильнее и просил только об одном: — Я хочу чтобы ты запомни эту поездку. Обещаешь?

***

Кас обещал. И сдержал слово. Он помнил. Всегда помнил. Новак закрыл глаза и услышал звонкий смех. Смех, который бил по сердцу сильнее любой песни. Смех, от которого хотелось смеяться в ответ, даже если ты злишься. — Дин… — голос Каса сорвался. — Почему я тогда не сказал, что люблю тебя? Почему решил, что у нас будет время?.. Он достал ещё один снимок. Их руки, лежащие рядом на столе. Ладони раскрыты, линии судьбы видны ясно. Кто-то тогда шутил: «Вот здесь у вас долгий путь». Дин тогда провёл пальцем по его ладони и сказал: «У тебя дорога длинная, Кас. Но я всё равно буду рядом». Эти слова эхом прозвучали сейчас, десять лет спустя. И больно кольнули. Кас закрыл глаза, прижимая фото к груди. — А что, если ты больше ничего не чувствуешь? Что, если всё это осталось только здесь — на бумаге? Что, если для тебя я просто воспоминание, а для меня — жизнь? Он тяжело выдохнул. Внутри поднимался страх, такой сильный, что даже руки задрожали. — Я боюсь, Дин, — сказал он почти шёпотом. — Я боюсь, что ты отвергнешь меня. Что скажешь: «Спасибо за прошлое, Кас, но у меня всё по-другому». Я тогда… я не знаю, смогу ли выдержать. Он провёл рукой по лицу, утирая слёзы, и посмотрел на фото, где они стояли рядом и улыбались так, будто знали, что впереди вечность. — Но даже если ты скажешь «нет», я всё равно должен увидеть тебя. Должен сказать: я люблю тебя. Всегда любил. И, вероятно, не разлюблю никогда. Одна карточка выскользнула из папки и упала на пол. Кас поднял её. На фото Дин обнимал его за талию, а они оба смеялись — такие живые, такие настоящие. В груди кольнуло так сильно, что он застонал. — Ты мой дом, Дин, — прошептал он. — И даже если этот дом разрушен, я всё равно хочу хотя бы раз войти в него снова. Он сложил фотографии обратно, аккуратно, как будто боялся сломать прошлое. Но сердце всё равно болело. Он встал, подошёл к двери во двор и приоткрыл её. В дом ворвался запах травы и лёгкий ветер. Нужно выйти наружу, иначе он задохнётся в этих воспоминаниях. Кас стоял на крыльце, глубоко дыша. Но даже там, под шум ветра и пение птиц, в голове звучали голоса с фотографий. Этого было мало. Ему нужно было услышать его по-настоящему — хотя бы в песнях.

***

Кас вернулся в дом и сразу направился к столу, где стоял ноутбук. Он включил его, и тихий шум кулера заполнил тишину комнаты. На рабочем столе у него была отдельная папка — аккуратная, почти священная. Папка с музыкой Дина. Он долго не решался открыть её. Казалось, что внутри не файлы, а сам Дин, его дыхание, его душа. Наконец, он щёлкнул. Перед глазами высветились названия песен. Некоторые были ему до боли знакомы — он слушал их сотни раз. Но всё равно каждый раз сердце билось так, будто впервые. Он взял наушники, надел их медленно, аккуратно, словно это был какой-то обряд. Зазвучала гитара. Первые аккорды были простыми, немного нерешительными, но именно в этой простоте чувствовалась душа. А потом вошёл голос Дина — низкий, чуть хриплый, до боли родной. Кас закрыл глаза. И в тот же миг он словно перенёсся назад во времени: маленькая комната в общежитии, Дин сидит на краю кровати с гитарой, а он лежит рядом, слушает и улыбается. Голос тёплый, уверенный, и весь мир умещается в этих звуках. — Господи… — прошептал Кас. — Я так скучал по этому. Ему показалось, что каждая нота ложится прямо на сердце, заживляет и одновременно открывает старые раны. Он перелистнул дальше и остановился на альбоме, от которого всегда замирал. «Моему Ангелу». Никаких пояснений, только тихая строчка на обложке. Но Кас знал, что это — о нём. Потому что только он был «Ангелом» для Дина. Он нажал «play». Голос Дина зазвучал мягко, будто он пел не в студии, а прямо ему, в ухо. «Ты был рядом там, где никто не видел. Ты был светом, когда небо падало. Ты был моим домом». Кас закрыл лицо ладонями. Слёзы подступали, но он пытался держаться. В груди расползалось тепло и боль одновременно. Каждое слово било прямо в сердце, потому что это была их история, только переведённая в музыку. — Дин… ты всё ещё помнишь, да? — прошептал он. — Ты не смог забыть, даже если хотел. Он снял наушники, но музыка всё ещё звучала внутри. Перед глазами вспыхнули картинки: они вдвоём на кухне, Дин играет аккорды и напевает глупую строчку. Он смеётся, а потом вдруг целует его прямо между словами. Кас сел на пол, прислонился к дивану. В голове крутились мысли: — А если он больше не поёт обо мне? А если эти песни теперь про кого-то другого? Если я остался в прошлом, а у него теперь новая любовь? Эта мысль обожгла так сильно, что он вцепился пальцами в ковёр. — Я не переживу, если услышу, что это всё больше не обо мне, — сказал он вслух. Он снова надел наушники и включил последнюю песню из альбома. Она начиналась почти шёпотом. Дин пел о том, что потерял кого-то, кто был его дыханием. Пел о том, что если судьба даст второй шанс, он больше не отпустит.

Действительно ли это тот момент,

Когда я смотрю в твои глаза?

Прости меня за то, что я не сдержал обещания

Не показывать тебе своих слёз,

И всё, всё несомненно изменится,

Даже если я скажу тебе, что никуда сегодня не уйду,

Будешь ли ты думать, что ты совсем один?

Когда некому будет держать тебя за руку?

И всё, что ты знаешь, кажется, пока так далеко, и всё — временно, но

Дай отдых своим мыслям, потому что я остаюсь.

Я знаю, что он каждый божий день живёт в аду,

И поэтому я спрашиваю, Боже, есть ли какой-то способ для меня занять его место,

И когда они говорят, что это всё рискованно,

Мне жаль, что я не могу заставить это исчезнуть,

Но ты всё ещё говоришь,

Будешь ли ты думать, что ты совсем один,

Когда некому будет держать тебя за руку?

Когда всё, что ты знаешь, кажется, пока так далеко,

И всё — временно, но

Дай отдых своим мыслям,

Потому что я остаюсь,

Я остаюсь…

Кас прижал ладонь к груди. Сердце билось сильно, неровно. — Я дам нам этот шанс, Дин. Но только если ты сам его возьмёшь. Я больше не могу бороться один. Песня закончилась, и в доме снова стало тихо. Тишина была слишком тяжёлой, как будто весь воздух исчез. Кас снял наушники и посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату. До встречи оставалось меньше четырёх часов.

***

Кас вышел на задний двор. Дверь за ним мягко закрылась, и он сразу почувствовал, как изменился воздух. Внутри дома пахло чистыми простынями, деревом и новой мебелью, а здесь, снаружи, всё было другим. Живым. Земля пахла сыростью, трава отдавала свежестью, кусты у забора источали пряный аромат. Ветер доносил сладкие нотки жасмина, распустившегося у калитки, и лёгкую горечь розмарина, который густо разросся вдоль дорожки. Начинался закат. Солнце клонилось к горизонту, и лучи пробивались сквозь кроны деревьев, оставляя на траве длинные золотые полосы. Тени качались и переплетались, словно плели сеть, в которую можно было попасть. Где-то вдали лаяла собака, а ещё дальше слышался гул машин, но всё это было приглушённо. Мир решил дать передышку. Кастиэль сделал несколько шагов по каменной тропинке. Под подошвами негромко хрустела галька. Каждый его шаг казался слишком громким, слишком реальным, как будто сама земля хотела напомнить: ты здесь, это не сон. В центре двора стояли качели. Две прочные цепи держали гладкую деревянную доску. Доска была светлая, свежая, ещё пахла древесиной и солнцем. Цепи блестели, холодные, будто нарочно, чтобы проверить — хватит ли у него сил держаться. Кас остановился перед качелями и на мгновение закрыл глаза. «Мы могли бы сидеть здесь вдвоём», — подумал он. — «Ты бы раскачивался, смеялся, говорил что-то глупое. А я бы делал вид, что ворчу. Но на самом деле был бы счастлив». Он протянул руку и коснулся цепей. Холод металла пробрал кожу, и сердце дрогнуло. Он сел, и доска тихо скрипнула, как будто признавая его. Лёгким толчком ноги он заставил качели качнуться. Вперёд. Назад. Скрип цепей стал ритмом его мыслей. Кастиэль смотрел на сад. Трава казалась густой, мягкой, словно ковер, в который хотелось упасть и не вставать. Листья на деревьях переливались золотом. Воздух был тяжёлым от ароматов, но в этой тяжести было что-то утешительное. И всё же внутри у него было неспокойно. Сердце то разгонялось, то замирало. Он поймал себя на том, что сжимает цепи так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Дин… — сказал он тихо, почти боясь собственного голоса. Имя вырвалось само, и от него по коже прошла дрожь. Он наклонился вперёд, качели качнулись вместе с ним. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что ты скажешь: «Это было давно. Я живу дальше». Что ты улыбнёшься той своей мягкой, доброй улыбкой и скажешь, что у тебя всё хорошо. А я пойму, что места для меня в твоей жизни больше нет. Голос дрогнул. Он глубоко вдохнул и продолжил: — Десять лет я жил только воспоминаниями. Каждое утро я просыпался с твоим именем в голове. Каждый вечер я засыпал, думая о том, где ты сейчас. И если окажется, что всё это было зря… я не знаю, смогу ли выдержать. Он закрыл глаза. На щеке скатилась слеза. — Ты был моим домом. И остаёшься им. Всё остальное — пустота. Работа, успех, люди рядом… всё это не имеет смысла, если в конце дня я не могу обнять тебя. Кас провёл рукой по лицу, смахнул слезу, но она тут же сменилась другой. Лицо его было напряжённым, губы подрагивали, в уголках глаз блестела влага. Но в его взгляде было и что-то другое — упрямство, решимость. Он качнулся сильнее, ветер тронул его волосы. На секунду ему показалось, что рядом кто-то сидит, что цепи натянуты не только его руками. И это чувство обожгло ещё сильнее. — Но если в тебе ещё живо хоть что-то… хоть крошка того, что было... — сказал он вслух. — Я сделаю всё, чтобы мы снова были вместе. Пусть тайно, пусть сложно, но я больше не убегу. Никогда. Он поднял голову к небу. Небо уже горело оранжево-розовым светом, и солнце почти скрылось. В этот миг всё вокруг — ветер, тени, цветы — казалось, слушало его. Твёрдо прошептал он, почти как клятву: — Я больше не хочу встречать рассветы без тебя, Дин.

***

Кас вернулся в дом и какое-то время просто стоял в коридоре, прислонив ладонь к стене. Дом дышал иначе, чем сад: здесь пахло чистыми простынями, деревом и чем-то новым, чуть холодным. Тишина была не пустой, а внимательной — как будто комнаты слушали его шаги. Он посмотрел на часы. До «Вечера с Винчестером» оставалось не так много времени. И сегодня они наконец-то встретятся. Он медленно прошёл в спальню, снял пиджак, аккуратно повесил на спинку кресла. Рубашка шуршала, когда он расстёгивал пуговицы — одну за другой. Движения были осторожные, как будто каждое — это маленькое «да» самому себе. Брюки — на край кровати. Носки — в корзину. Он поймал своё отражение в зеркале: влажный блеск в глазах, упрямые скулы, усталые плечи. — Соберись, — сказал Кас себе тихо. Душ зашумел. Сначала вода ударила холодом. Он не отступил — подставил под струи голову, плечи, грудь. Холод обжёг кожу, растворяя верхний слой тревоги. Он переключил на тепло. Тёплая вода пошла шире, мягче; зеркало запотело, в ванной стало тесно от пара и дыхания. Он закрыл глаза и дал воде стекать по лицу. Слёзы, если они и были, растворялись в струях — неважно. Важно было, что с каждого миллиметра тела уходил застарелый страх. — Дин, — выдохнул он в пар, — я иду к тебе. И на этот раз — не прячусь и не убегаю. С каждым вдохом становилось спокойнее. Мысли выстраивались в линию. Кастиэль намылил волосы, смыл, провёл ладонями по лицу, по шее, задержал пальцы на ключицах — как будто проверял, не дрожит ли ещё. Дрожь была, но меньше. Тело помнило, как держать удар. Он вытерся большим полотенцем — медленно, не торопясь, словно собирая себя по частям. На секунду присел на край кровати и просто сидел, слушая, как дом скрипит где-то в дальнем углу, как щёлкает термостат. Ровный, домашний звук. — Я вернулся в жизнь, — сказал он себе без пафоса. Просто как факт. Одежда. Он открыл шкаф и задержал руку на плече строгого костюма. Накраденная уверенность, чужая броня. Нет, сегодня — не переговоры. Сегодня он идёт к любимому человеку. Кас достал белую рубашку из тонкого хлопка, провёл пальцами по ровной и прохладной ткани. Надел. Пуговица за пуговицей застёгивал медленно, слыша мелкий щелчок каждой. Оставил верхнюю открытой — пусть шея дышит. Чёрные брюки — посадка идеальная, без излишней строгости. Ремень — старый, мягкий, привычный. Тёмно-синий пиджак — лёгкий, подвижный, с мягкими плечами; не давит, а поддерживает. Он поправил воротник, провёл ладонью по лацкану, убрал невидимую пушинку. В зеркале — взрослый мужчина, в глазах — неубранный свет. Морщинки у уголков — не усталость, а прожитое. — Так и должно быть, — сказал он своему отражению. — Ни старше, ни моложе. Настоящий. Он высушил волосы феном, не укладывая слишком тщательно — чуть-чуть, чтобы не падали в глаза. Капля лёгкого одеколона на запястья и на шею — чистый, сдержанный запах, который не спорит с его кожей. Часы с тёмным ремешком. Телефон. Кошелёк. Документы. Кас открыл почту на телефоне: письмо от Анаэль — тема «Вечер с «Винчестером» — вход, бейдж, время». Коротко, чётко: QR-код на основной зал, отдельный пропуск «guest / backstage», контакт организатора, время начала 19-00. Сегодня привычный ритм шоу нарушен. Иными словами, сегодня его не будет. Весь вечер только для них двоих. «Жду тебя у боковой двери в 18-50, я проведу». Внизу — маленькое сердечко и «он любит тебя, не спугни». Кастиэль невольно улыбнулся. «Спасибо», — ответил мысленно. Распечатал пропуск на переносном принтере, который привёз «на всякий случай». Бумага вышла тёплой, пахнущей тонером. Он сложил бумагу пополам и убрал в внутренний карман пиджака. Электронная копия — в «Избранном», скрин — на главный экран. Дважды. — Никаких неожиданный сюрпризов сегодня, — сказал он. Он проверил путь до площадки: навигатор показывал сорок пять минут без пробок, час — «с запасом». Заказал машину на 17:40, чтобы приехать заранее и немного дать себе шанс собраться. Хорошо, что его встретит Анаэль. Она будто вселяет уверенность. В приложении высветилось имя водителя, марка машины. Он подтвердил. В кухне он открыл холодильник — вода, яблоки, бутылка вина, которую привёз утром, — на вечер. Он вспомнил о заказе ужина. Позвонил в службу доставки и попросил привезти к 22:00 ужин «для двоих». Голос оператора был ровным, спокойным. — Ворота откроются автоматически, — сказал Кас. — Пожалуйста, к десяти вечера, без опоздания. — Что именно желаете? — Что-то простое. Тёплая паста — с томатами и базиликом. Большой зелёный салат. Немного сыра. И хлеб. Пожалуйста, обычный, свежий. И минеральную воду. — Вино? — Нет, спасибо. Вино у меня есть. — На двоих, верно? Кас сделал паузу и улыбнулся, хотя его никто не видел: — Да. На двоих. Он подтвердил заказ и записал в заметках: «22:00 — ужин». Это было не про еду. Про стол на двоих. Про место, куда можно вернуться вдвоём — после шума, света и чужих глаз. Про тихий конец большого дня. Кас достал из шкафа две тарелки — поставил на стол, только примерил: вот здесь одна, вот здесь другая. Две вилки. Две стеклянные чашки для воды. Место под свечу — но он не зажёг её; рано. «Пусть дом видит, что я его готовлю к жизни», — подумал он. Вернул посуду на место — чтобы вернуться домой и поставить снова, уже вместе. В гостиной он опустился на диван и вынул папку с распечатанными фотографиями — нет, не сейчас. Он закрыл её ладонью. — Нет, я уже смотрел. Сегодня смотрю не назад. Сегодня — вперёд. Кас покачал головой и, положив папку в ящик стола, мягко закрыл. Сердце откликнулось ровным коротким толчком. Потом снова открыл плейлист и запустил ровно один трек. Пусть играет тихо, как пульс. Именно та песня, которая сейчас говорила за него. И снова голос Дина понёсся по комнате.

You and I were living like a love song,

Наша жизнь была похожа на песню о любви,

I feel so bad, I feel so bad that you're gone.

Мне так плохо от того, что ты ушёл.

Now I know you're the only one that I want,

Я знаю, ты единственный, кто мне нужен,

I want you back, I want you.

Я хочу, чтобы ты вернулся, я хочу тебя.

Now I'm here to say I'm sorry

Я здесь, чтобы сказать «Прости»

And ask for a second chance,

И попросить о втором шансе,

Cause when it all comes down to the end,

Ведь когда всё закончится,

I could sure use a friend.

Я хочу быть уверен, что ты — мой друг.

Да, это то, что ему нужно. Второй шанс. И сам Дин в своей песне давал ему подсказку. Две минуты — и он выключил. — А дальше — просто живьём, — сказал он самому себе. Кастиэль снова проверил время. До машины — меньше часа. Он сделал глоток воды, чтобы промочить горло. Сел прямо. Прислушался к себе. Руки больше не дрожали. Внутри всё ещё жила старшая тревога — та, которая умеет говорить «а вдруг», но поверх неё стояла другая — мягкая, спокойная уверенность: «Я всё равно пойду». Это чувство было как камень, на который можно встать — не проваливаешься. Он ещё раз прошёлся по дому — быстрым кругом. Ванная — полотенца на месте. Спальня — покрывало приглажено, но край слегка смят — чтобы не выглядело как витрина. Маленькая комната с креслом — окно приоткрыто на палец, пусть зайдёт прохлада. Кухня — чисто. Торшер в гостиной — работает, даёт тёплый свет. Он положил у двери ключи «на случай», но основной комплект убрал в внутренний карман пиджака — ближе к сердцу. Телефон завибрировал: сообщение от Анаэль. «Не опаздывай. Я у служебного входа в 18-50. Билеты и бейджи на твоё имя подтверждены. Я здесь». Кас набрал ответ: «Буду вовремя. Спасибо тебе за всё». Поставил телефон на беззвучный, оставив вибрацию. Он встал у окна. С неба медленно уходила синева, уступая место ночи. На улицах включались фонари. В саду качели легонько шевелились от ветра. «Придёт ли он ко мне после?» — спросил он себя и сразу остановил этот вопрос. — «Я иду к нему. Это главное. Никаких условий. Никаких принуждений. Только честность». И Кас ощутил, как плечи расправились сами. Спина стала прямее. Вдох — глубже. Он открыл ящик в прихожей, достал старую складную расчёску — глупая, привычная вещь из тех времён, когда они спешили на лекции. Быстро поправил прядь и улыбнулся. Кас представил маршрут. Мысленно прошёл путь: вход → охрана → скан QR → зал → боковой коридор → боковая дверь в 18-50 → Анаэль и её «сюда». Он повторил это несколько раз, как план эвакуации. Стало спокойнее. Там, где есть план, страху труднее. Он взял телефон, открыл заметку и набросал несколько коротких фраз — не речь, нет. Просто слова, чтобы не забыть главное, если его накроет волной: «рад тебя видеть», «я пришёл сам», «я больше не прячусь», «ни на что не давлю», «хочу говорить с тобой там, где тихо». Потом перечитал и удалил всё. «Скажу, как выйдет. Лучше живое, чем готовое». Кастиэль снова вошёл в ванную. Капля одеколона — не больше. Проверил карман — пропуск на месте. Телефон, кошелёк, ключи. Закрыл дом — оставил тихий свет торшера в гостиной, чтобы было, куда вернуться. Прошёл на кухню, поставил заметку на холодильник, немного смешную, но честную: «22:00 — ужин (для нас)». Прикрепил магнитом. Это было важно не для памяти — для обещания. Он вышел на крыльцо и выдохнул. Воздух стал прохладнее. На небе, темнеющем с запада, зажглись первые звёзды. Дальняя машина повернула на соседнюю улицу, фары скользнули по фасадам, и снова стихло. Он спустился по ступеням в сад, подошёл к качелям, тронул цепь — коротко, как здороваются. И поднял глаза. Небо дышало глубоко. Он смотрел долго, ни о чём не думая. И в этот момент — тихий, короткий, почти незаметный — над крышей проскользнула падающая звезда. Не яркая вспышка, нет. Точная, быстрая черта. Он не успел ничего «загадать» по-детски. Просто почувствовал, как внутри что-то становится на место. — Слушай, — сказал он в темноту хрипловато и просто. — Я не прошу чудес. Сделай так, чтобы мы оба не струсили. Дай нам дойти друг до друга и услышать. Остальное — мы сделаем сами. Он стоял ещё мгновение, пока внутри не стало ровно. Потом вернулся в дом, взял пиджак, снова проверил пропуск, выключил лишний свет и медленно закрыл дверь. На экране телефона загорелась надпись: «Ваша машина подъехала». Кастиэль глубоко вздохнул и, улыбнувшись, вышел из дома…