Глава 30. Вино, танец и имя на холсте
6 декабря 2025 г., 22:10
***
День начался спокойно. Утро в Аурелии было свежим, в воздухе пахло скошенной травой. На заднем дворике щебетали птицы, на кухне кто-то лениво переговаривался, и солнце медленно скользило по стенам, пробираясь внутрь. Питер сидел на террасе с чашкой крепкого кофе и просматривал сводку встреч на планшете. Он выбрал простую одежду, рубашку с закатанными рукавами и брюки. Остальные члены делегации ещё не вышли, и в этой ранней тишине было что-то почти домашнее. Он чувствовал, как тепло чашки приятно согревает пальцы и как редкое утреннее спокойствие помогает собраться. Открылась дверь. Один из камергеров появился в проёме. — Простите, сэр. Это только что доставили. По внутренней линии. От канцелярии Его Высочества. Питер поблагодарил, взял конверт, и уголки губ сами дрогнули. Нил всегда писал так, будто между строк оставлял маленький секрет только для него. Даже в таких официальных приглашениях чувствовалась его аккуратная, но живая манера. Он разломал печать, развернул письмо. Официальная часть написана аккуратно и сухо. Дегустация. Валь-Винья. Узкий круг. Ничего лишнего, всё выдержано идеально. Всё предельно корректно. И всё это совершенно не имело значения, потому что внутри лежал второй листок. Он достал его. Небрежный, чуть наклонный почерк. P.S. Моззи обязательно согласится. Если откажешься, то его шутки достанутся только мне. Не оставляй меня с ним одного. А вот это уже было приглашение не на дегустацию. Это Нил флиртовал. Прямо в официальном письме. Вполне в его стиле. Питеру показалось, будто Нил встал рядом и прошептал это прямо ему на ухо. Он представил, как Нил пишет эту записку: чуть наклонив голову, прикусив нижнюю губу, едва заметно улыбаясь. Та самая улыбка, от которой у Питера иногда пропадали все приличные мысли. Нил действительно хотел видеть его рядом. Хотел делить с ним любые моменты посреди дня. Хотел, чтобы он был частью того, что важно. Питер покачал головой. Как же легко Нил заставлял его улыбаться. И как же быстро это становилось чем-то необходимым. Он вложил оба листа обратно в конверт, сделал последний глоток кофе и поднялся. В голове тут же всплыл вопрос: какую рубашку Нил больше любит? Ту светло-серую или белую? Не ради дегустации. Ради того, кто будет рядом. Он направился к себе, едва сдерживая желание написать ему сообщение прямо сейчас. И Нил это, конечно, тоже знал.***
На следующий день у выезда стояла чёрная элегантная машина с гербом Сантеллии на капоте. Шофёр в безупречной форме и перчатках проверял планшет с маршрутом, ожидая. Нил стоял чуть в стороне у колонны, листая сообщения на телефоне. Он был в светлом костюме без галстука, с расстёгнутым воротником рубашки и платком в нагрудном кармане. Его вид говорил, что он принц, которому ничто не мешает дышать свободно даже в жару. Валь-Винья всегда действовала на него особенным образом. Там он позволял себе быть спокойнее и ближе к тому, кем хотел быть рядом с Питером. Моззи уже кружил вокруг машины, как довольный пёс, которому дали кость размером с виноградник. Панама, трость, солнечные очки - полный комплект «я здесь главный знаток». — Ах, как прекрасно! — воскликнул он, оборачиваясь. — Долина Валь-Винья, вино урожая двадцать пятого, влажность воздуха 67%. Этот день обещает быть вдохновляющим. — Ты уже всё проанализировал? — спросил Нил, не поднимая глаз от телефона. — Я живу, чтобы анализировать. И пить. А лучше всё совмещать. Особенно если винодел добавил в купаж что-то неожиданное. Чабрец, например. Или душицу. Или философию. — Если сегодня будет душица, я уеду обратно, — отозвался принц. Моззи усмехнулся, перебирая заметки. Он любил эти поездки, потому что в них Нил становился мягче и живее: — Тогда тебе придётся оставить меня там. Я уже настроился остаться на недельную резиденцию при бочках. Раздались знакомые шаги. Питер приближался в светлой рубашке и тёмно-синих брюках. На нём не было ни галстука, ни официальной строгости. Он чувствовал, как в груди возникает лёгкий трепет. Выглядеть перед Нилом он теперь всегда хотел чуть лучше, чем перед кем-либо ещё. — Простите, — сказал он. — Западное крыло решило начать утро без кофе. Мне пришлось воевать с Аделой за последнюю чашку. Я проиграл. — Печально, — Нил наконец поднял взгляд и улыбнулся открыто. — Но теперь у вас есть шанс отомстить, выпив всё лучшее вино Сантеллии. — Месть должна быть изысканной, — согласился Питер и посмотрел на него так, что Нилу захотелось прямо здесь, при всех, взять его за руку. — С дубовыми нотками. Моззи подмигнул, садясь в машину: — Не забывайте, господа, дегустация - это тонкая дипломатия. Они сели рядом, сначала Питер, потом Нил. Моззи занял переднее сиденье. Салон был комфортабельным, но тесным. Плечи соприкасались, и, когда машина тронулась, колени тоже коснулись друг друга. Нил почувствовал тепло под тканью брюк и чуть расслабил плечи. Эта была маленькая радость, которую никто не отнимет. Замок остался позади. За окнами тянулись поля, виноградники, оливковые рощи, а дорога вела в золотую долину, залитую солнцем Валь-Винью. Внутри у Питера возникло ощущение, будто он снова студент, едущий на экскурсию, а не дипломат. Рядом сидел человек, к которому тянулся каждый нерв. И впереди был день, обещающий больше, чем просто дегустацию. Минуту они ехали молча, только слушая гул дороги. Затем Нил, чуть повернувшись, почти не скрывая улыбку, прошептал: — Ты всё-таки пришел. — Ты же знал, что я не откажусь, — тихо ответил Питер. Нил почувствовал, как внутри всё расцветает. Он хотел слышать именно эти слова. — Хотел убедиться. — Ну, вот теперь и убедился. Моззи с переднего сиденья начал зачитывать аннотацию:: — «Купаж №7: ежевика, дуб, редкий намёк на шалфей». Шалфей! Это же почти поэма. — Ты будешь их главным критиком, — сказал Нил. — Нет. Я буду их музой, — заявил Моззи и открыл окно. А Нил и Питер просто сидели рядом, плечом к плечу, и знали: день будет идеальным. Потому что они вместе.***
Узкая дорога, вьющаяся сквозь виноградники, плавно спускалась в долину, где на склоне холма раскинулась винодельня Лаури, старинное здание из светлого известняка с черепичной крышей, покрытой пепельно-охристым налётом времени. Машина мягко остановилась у парадной арки, и к ней сразу подошёл высокий крепкий мужчина в белой рубашке и жилете винного цвета. Волосы тёмные, немного тронутые сединой. Это был Винченцо Лаури, глава винодельни, наследник, мастер и художник вина. — Ваше Высочество, Ваше Сиятельство — произнёс он с лёгким поклоном, — и господа, добро пожаловать. Для нас честь видеть вас. Вы выбрали прекрасный день, и у нас действительно особенные купажи. Нил пожал ему руку. Он чувствовал знакомое тепло от этих мест. — Вы всегда говорите это, Винченцо. Но в прошлый раз вы оказались правы. — Я стараюсь не обманывать принцев, особенно когда они привозят хорошую компанию. Моззи подошел, поправляя панаму и уже принюхиваясь, как охотничий пёс. — Надеюсь, в этот раз без шалфея и философских отступлений. Хотя немного лаванды я бы простил. Винченцо рассмеялся и повернулся к Питеру: — Господин Бёрк, добро пожаловать в Валь-Винью. Надеюсь, у нас получится приятно удивить вас. Питер оглядел террасу и виноградники, раскинувшиеся до самого горизонта. Здесь всё выглядело слишком красивым, почти нереальным. — Здравствуйте, пока что вы успешно справляетесь, — ответил он. У входа уже собрались местные. Кто-то в рабочих фартуках, кто-то с корзиной на плече, кто-то просто с радостью в глазах. Несколько детей притихли из уважения и держали венок из лозы и лавра. — Ваше Высочество! — крикнул кто-то. — Да благословит вас Лоза! Нил наклонился, принял венок, благодарно кивнул: — Лоза сила земли, но люди её дыхание. Рад снова быть среди вас. Аплодисменты были мягкими и от всего сердца. Винченцо жестом пригласил пройти во внутренний двор. Там уже был накрыт стол: бокалы из тонкого стекла, хлеб с орехами, сыр, оливки, миски с инжиром и персиками. В центре стоял высокий графин с рубиновым вином. Запахи фруктов смешивались с лёгким ветерком. Когда все расселись, Нил, Питер и Моззи сели рядом, Винченцо поднялся с бокалом. Настал момент первого тоста. Он не стал произносить долгую речь, поднял бокал и сказал: — За землю, которая даёт нам силу. За солнце, которое дарит вкус. И за гостей, которые умеют ценить не только вино, но и дружбу. Benvenuti! Бокалы мягко звякнули. Вино оказалось ароматным, с плотной ягодной нотой и лёгким пряным послевкусием. Моззи замер на секунду, нахмурился… и вдруг тихо выдохнул: — Это что, лаванда? Нил сдержал улыбку и наклонился к Питеру так близко, что их плечи соприкоснулись, а дыхание почти коснулось уха. — Добро пожаловать на дегустацию, — шепнул он. — У нас тут бывают откровения. Питер повернул голову, их лица оказались в считанных сантиметрах. Он почувствовал запах вина и тёплой кожи Нила, и всё внутри вспыхнуло. "Да, — подумал он, — бывают. И далеко не только винные". Он чуть прикусил губу, чтобы не улыбнуться слишком откровенно, и тихо ответил: — Тогда я готов к любым откровениям. Даже если там будет и шалфей.***
Вино текло легко, как разговор. Графины менялись один за другим: купаж с черешней, затем чуть дымный сорт с нотами табака, потом игристое, шипучее и почти дерзкое, как юношеский смех. Нил откинулся на спинку лавки, вытянул ноги вперёд и с лёгкой улыбкой наблюдал, как Моззи что-то страстно доказывает Винченцо, размахивая бокалом и сверяясь со своим блокнотом. — Этот вкус - это не просто специи. Это намёк на амбру, детство в Провансе и внезапный роман с актрисой в Неаполе. — Но ведь ты никогда не был в Провансе, — заметил Нил, приподняв бровь. — Это не важно! Вкус сам рассказывает историю, — драматично возразил Моззи и сделал очередной глоток, будто подтверждая собственные слова. Рука Питера лежала на колене, а мизинец почти незаметно скользил по складке брюк Нила, тайное прикосновение, от которого у того по спине бежали мурашки. Нил не отодвинулся. Наоборот, чуть повернулся, будто ему так удобнее слушать, а на самом деле просто хотел быть ближе. — Вам двоим стоило бы говорить тосты, — сказал Питер, отставляя бокал и глядя на Нила в упор. — Вы оба словно родились на фоне виолончелей и свечей. — Не все умеют говорить тосты, — тихо ответил Нил, голос стал ниже, почти интимным. — Некоторые умеют молчать… и делать так, что рядом с ними всё становится проще. — Это вы сейчас о вине или обо мне? — с улыбкой уточнил Питер. — А разве это не одно и то же? Местные приносили новые блюда: хлеб, смазанный оливковым маслом, тонкие ломтики копчёного мяса, сыр с трюфелем. За столом смеялиcь, кто-то делился историями, дети пробегали неподалёку, звенели бокалы, солнце мягко касалось плеч сквозь листву лоз. Всё происходило будто за прозрачным стеклом спокойствия, а их двоих это спокойствие только толкало ближе друг к другу. Моззи перегнулся через стол, прищурившись: — Ваше Высочество, если вы ещё хоть раз посмотрите на господина Бёрка вот так, я начну писать балладу прямо здесь. — Лучше напиши её о купаже №4, — парировал Нил, не отрывая взгляда от Питера. — Он выдерживает больше, чем ты. — Никто не выдерживает больше, чем я! — обиженно фыркнул Моззи, но глаза его смеялись. Под столом Питер едва заметно сжал руку Нила. И принц позволил пальцам переплестись. Потом Питер наклонился так, чтобы только Нил слышал: — Знаешь, я начинаю подозревать, что ты привёз меня сюда не ради вина. Нил повернул голову. — А если и так? — шепнул он. — Что будешь делать? — Ничего, — Питер едва заметно провёл большим пальцем по внутренней стороне ладони Нила. — Просто останусь. До последнего глотка. И после тоже. Нил улыбнулся и под столом переплёл их пальцы крепче. Солнце медленно клонилось к закату. В воздухе пахло фруктами. А между ними всё крепло чувство, терпкое, как вино, лёгкое, как смех и тёплое, как этот день. Они сидели среди людей, но ощущение было такое, будто этот вечер создан только для них двоих.***
Солнце садилось за холмы, заливая долину последними тёплыми лучами. Лозы отбрасывали длинные тени, винодельня осталась позади вместе с запахом розмарина, дуба и лёгкой, почти пьяной радости. Машина ждала у дороги. Шофёр молча кивнул, открывая двери. Внутри было тихо, прохладно, мягкие сиденья казались очень уютными после шума дегустации. Моззи забрался первым, тяжело вздохнул и прижал к груди блокнот, как драгоценную реликвию. — Купаж с чабрецом… Надо будет вернуться через полгода. Или через год. Или через жизнь. Он дозреет. Как и я. Нил и Питер сели следом. Дверь закрылась, и в салоне сразу стало тихо, уютно и почти интимно. Некоторое время ехали молча. За окнами плыли тёмные силуэты виноградников, оливковые деревья, старые стены. Внутри только гул мотора и едва уловимый запах вина на одежде. Питер смотрел в окно и думал, что ещё никогда возвращение не было таким тяжёлым. Там, среди лоз, он чувствовал себя свободным. Здесь, рядом с Нилом, живым. А впереди снова замок, коридоры, взгляды и дипломатия. — Удивительно, — сказал он первым, — сколько спокойствия в одном месте. Будто мир за пределами этих холмов просто перестал существовать. Его рука, будто сама по себе, медленно и осторожно скользнула на колено Нила, под прикрытием тёмного салона и спинки переднего сиденья. Пальцы легли на ткань брюк, провели вверх-вниз, едва ощутимо, но так, что Нил вздрогнул и на мгновение задержал дыхание. — Это одна из причин, почему я люблю Валь-Винью, — ответил Нил, голос чуть ниже обычного. — Там мне позволено быть не принцем, не титулом, не фигурой на карте. А просто человеком, которому можно подливать второй бокал… Питер улыбнулся в темноту и провёл пальцем по внутренней стороне бедра Нила, почти невесомо. — Или держать за руку под столом? — переспросил он тихо, с лёгкой насмешкой. — Например, — Нил сжал руку Питера своей, но с колена не убрал.***
Машина мягко мягко повернула. Ладонь Питера продолжала лениво скользить по ноге Нила. Вверх, вниз, круговыми движениями, под тканью брюк чувствуя тепло кожи. Моззи хмыкнул, не отрываясь от блокнота, затем взял телефон и написал Нилу SMS: «В следующий раз я хочу поехать один. Вы вдвоём шепчетесь так тихо, что мне приходится додумывать романтические детали самому. А у меня и так фантазия разыгралась до неприличия». Нил показал экран Питеру. Тот тихо рассмеялся, и при этом не убрал руку, а наоборот, чуть сильнее сжал колено. — Спасибо за приглашение, — прошептал Питер, когда смех утих. — За всё это. — Это был не протокол, — ответил Нил так же тихо, почти касаясь губами его уха. — Это было желание. Впереди уже мерцали огни Аурелии, замок вырастал из темноты, как огромный корабль. Но пока машина ехала по тёмной дороге, пока ладонь Питера лежала на колене Нила, а большой палец рисовал невидимые круги и день ещё не закончился.***
Автомобиль мягко затормозил у парадной лестницы. В воздухе стоял аромат лаванды и прогретого камня, а над башнями замка уже начинали зажигаться огни. Был тот самый час, когда дневная суета угасает, а вечер ещё не вступил в полную силу. Дверцу открыл шофёр. Первым вышел Моззи, с таким видом, будто провёл день среди истинных удовольствий жизни. Он взял свой блокнот, вытянулся, огляделся и торжественно заявил: — Если меня кто-нибудь спросит, как прошёл день, я скажу: слишком хорошо, чтобы пересказывать. Моззи думал, что если бы сейчас кто-то попытался вытрясти из него подробности, он бы просто показал язык и ушёл; слишком много было в этой поездке мелочей, которые нельзя произносить вслух, смех Нила, когда Питер чуть не опрокинул бокал, и то, как сам князь притворялся, что ничего не замечает, хотя замечал всё. Нил вышел вслед за ним, поправляя воротник рубашки. Он чувствовал, как Питер вышел за его спиной, и это ощущение было почти физическим: будто кто-то провёл ладонью по позвоночнику, не касаясь. Питер ступил на гравий сдержанно и собранно, но внутри него всё ещё было вино, смех, его рука случайно (или не совсем) легшая на бедро принца в машине. Он дышал ровно, но глаза выдавали: в них блестел тот самый огонёк, который появляется, когда человек понимает, что вечер только начинается. Нил подошел к шофёру. — Спасибо, Франко, — говорил спокойно, почти равнодушно, но внутри уже отсчитывал минуты до момента, когда можно будет перестать притворяться. — Поставь машину в нижний гараж. Сегодня она больше не понадобится. Шофёр кивнул и уехал, оставив трёх мужчин у лестницы. — Ну что, мои господа-дегустаторы, — тихо сказал Нил, взглянув на Питера. — Пройдём в замок… а потом я, может быть, загляну в мастерскую? Слово «мастерская» прозвучало как пароль. Питер едва заметно кивнул, и между ними пробежал почти невидимый ток, тот, что не требует слов, но заставляет кровь стучать в висках громче, чем любой оркестр. Они втроём поднялись по ступеням, и уже в главном вестибюле столкнулись с ними. Из боковой арки, ведущей к западному крылу, вышли король Джеймонт и королева Эмилиана, с плетёной корзинкой в руках. Очевидно, они направлялись в оранжерею. В одну из своих прогулок на закате, которые они любили со времён их свадьбы. — Ах, дети, — улыбнулась королева. — Уже вернулись? В её голосе было тепло, и лёгкая настороженность, сработала материнская антенна, которая чувствует, когда что-то начинает меняться. — Как прошла поездка? — спросил король, внимательно глядя на сына. — Прекрасно, — ответил Нейлард с лёгким поклоном, и в этот момент он был идеальным принцем, спина прямая, голос ровный, улыбка тонкая. — Вино на удивление тонкое. И настроение у всех присутствующих тоже. Особенно у Его Сиятельства князя. — Это ещё как посмотреть, — буркнул тот, но внутри радовался, что Нил перевёл стрелки на него, пусть думают, что всё дело в вине и солнце, а не в том, как глава дипломатической миссии весь день смотрел на наследного принца так, будто хотел проглотить его взглядом. Король перевёл взгляд на Питера: — А вам, господин Бёрк? Понравилось? Питер чуть склонил голову, стараясь не выдать, как у него пересохло во рту от одного только вопроса: — Более чем, Ваше Величество. Место красивое, люди искренние, вино почти опасно хорошее. Рад, что имел возможность быть там. — Он говорил ровно, но думал: если бы король знал, насколько «опасно хорошим» оказалось не только вино. — Рад это слышать, — коротко кивнул король, — для нас это важно. Королева мягко улыбнулась, но её взгляд задержался на Питере чуть дольше, будто она смотрела на него и видела всё: и тепло в глазах сына, и то, как Питер невольно сжимает пальцы, когда Нил стоит рядом. — Мы рады, — сказала королева. — Мы собирались пройтись до оранжереи. Хотите присоединиться? — Благодарим, — вежливо ответил Нил, и в голосе его была идеальная усталость. — Мы немного утомились дорогой. Отдохнём, а потом, возможно, ещё встретимся за ужином. Король с улыбкой кивнул: — Хорошо. Нас долго не будет. Наслаждайтесь вечером. Мама посмотрела на них ещё раз, чуть внимательнее, чем требовала простая светская вежливость, но ничего не сказала. Только мягко улыбнулась, и, вместе с отцом Нила, они направились дальше. Когда их шаги стихли, Нил задержался на пару секунд, прислушался к тишине, потом чуть повернул голову к Питеру и тихо, почти не разжимая губ: — Пойдём. До того как кто-нибудь решит устроить срочный вечерний брифинг. Я пойду через свою комнату, — сказал он вполголоса. — Так привычнее. А ты… — Через чёрный вход. Я знаю, — усмехнулся Питер. — У нас уже даже тайные тропы стали частью ритуала. — Тогда до встречи, — сказал Нил. Моззи вздохнул, приподнял бровь и произнёс вполголоса: — Только не засиживайтесь. Если вас накроет вдохновение, я не буду сидеть в одиночестве с комнатной геранью. — Тогда не сиди в моей комнате, — бросил Нил, и пошёл вперёд. Питер задержался на секунду. Вдохнул вечерний воздух, оглянулся на тихий фасад и свернул в сторону служебной дорожки. Там, где меньше света. Где проще быть собой. Где он знал, что его ждут.***
Нил спокойно шёл по главному коридору. У поворота к северной галерее стоял гвардеец, молодой и рыжебородый, в серебристом нагруднике. Увидев принца, он вытянулся, щёлкнул каблуками и коротко склонил голову. — Добрый вечер, Ваше Высочество. — Добрый, Ролан, — ответил Нил, не останавливаясь, но уловил, как гвардеец едва заметно улыбнулся: они вместе росли, и Ролан знал, когда принц возвращается «просто уставшим», а когда тот что-то замышлял. Дальше, у лестницы на второй этаж, второй пост. Старший лейтенант Грэм, седые виски, взгляд, как у старого волка. Он отдал честь чётко, по уставу, но в голосе прозвучало что-то почти отеческое: — Рад видеть вас в добром здравии, мой принц. Нил лишь кивнул. Грэм ничего не заметил и заметить не мог: для него принц просто возвращался с поездки, чуть раскрасневшийся от вечернего ветра и хорошего вина. Третий гвардеец, у входа в королевское крыло, был новичком: совсем юный, щеки ещё не знали бритвы. Он покраснел, когда Нил прошёл мимо, и отдал честь так рьяно, что древко алебарды звякнуло о стену. — С-спокойной ночи, Ваше Высочество! — И тебе, Эдвин, — тихо ответил Нил, и в голосе его проскользнула улыбка. Дверь апартаментов осталась позади. Он вошёл, не включая верхний свет, только две настенные лампы у камина, достаточно, чтобы видеть дорогу к потайному ходу. Пальцы уже сами тянулись к потайной панели за гобеленом, когда он вдруг остановился и выдохнул: всё, маска снята. Теперь только он и тот, кто будет внизу.***
Мастерская Нила дышала уединением. На столе стояла открытая коробка с краской, кисти застыли в стакане, рядом бутылка вина, но Нил к ней пока не притрагивался. Он сидел в потёртом кожаном кресле у стены, нога на ногу, пальцы барабанили по подлокотнику. В голове крутилось одно: ну где же он. Не то чтобы Нил сомневался, просто каждый раз, когда дверь оставалась закрытой дольше обычного, внутри появлялась тревога, вдруг сегодня что-то пойдёт не так, вдруг кто-то заметит, вдруг Питер передумает. Он ненавидел эту тревогу, но избавиться от неё пока не получалось. И как только мысль успела оформиться, в замке щёлкнул ключ. Дверь открылась тихо, почти бесшумно. Питер проскользнул внутрь, прикрыл за собой и на секунду замер на пороге. — Тебя можно было бы принять за привидение, — сказал Нил и медленно улыбнулся. — Я уже начал думать, что ты не придёшь. Питер спустился на три ступеньки вниз и замер, вглядываясь в него. Затем медленно прошёл вперёд и остановился рядом. — Я пришёл. Разве я когда-нибудь не приходил? — Хочешь вина? — усмехнулся Нил, поднимаясь. Вопрос был лишним, но ритуал есть ритуал. Питер молча кивнул. Нил поднялся, достал бокалы, налил и протянул. — Сегодня было… легко, — сказал Нил, возвращаясь к креслу, но не садясь, просто опираясь спиной о стену. — Смеяться, ехать, быть рядом. — Прости, я не удержался, — Питер поднял левую руку, показывая ладонь, будто она всё ещё помнила тепло бедра Нила под пальцами в машине. — Это было неожиданно, но очень приятно, — Нил наконец поднял глаза и улыбнулся. Они выпили по бокалу вина, добавив это к тому, что попробовали за весь день, переходя от купажа к купажу, от ароматов ягод к дымным оттенкам бочек. Лёгкое тепло растеклось по телу, но не мешало, а скорее делало воздух мягче. Они всё также стояли друг напротив друга, просто сменили декорации: мастерская вместо винодельни, сумерки вместо солнца. Что-то изменилось в самом пространстве между ними.***
Питер сделал глоток, опёрся бедром о край рабочего стола и выдохнул, глядя, как Нил стоит у мольберта и смотрит на свою неоконченную картину так, будто ищет в ней ответ на вопрос, который не решается задать вслух. А потом Нил вдруг обернулся. В глазах было тёплое, чуть пьяное сияние, и Питер сразу понял: сейчас будет что-то неожиданное. — Знаешь, Питер, — сказал Нил, и голос у него был ниже обычного, — если это у нас такие свидания, — он сделал паузу, провёл языком по губам, — то я хочу танцевать. Питер поднял бровь. — Танцевать? — Именно. В моей крови сейчас сплошное вино, и мне кажется, что я даже не ступаю по полу, а парю. Разве можно упустить такой момент? Он повернулся к старому проигрывателю у стены, снял с него чехол, достал пластинку и аккуратно поставил иглу. Вскоре мастерскую наполнила тёплая, бархатная мелодия, какой-то лёгкий джаз с оттенком тосканского лета. Музыка мягко разлилась по камню, осела в тенях и вплелась в атмосферу чего-то невозможного, но реального. — Танцевать? — переспросил Питер, ставя бокал на стол. Нил уже протянул руку, склонил голову в шутовском поклоне. — Потанцуйте со мной, господин Бёрк. Принц приказывает. — Это уже не дипломатия, — усмехнулся Питер, подходя ближе. — Это провокация. — Провокация - это оставить меня стоять одного, с включённой музыкой, под замком, в мастерской. А вот танец - это жест доброй воли. Он взял Питера за руку. Другую руку положил на талию. Их шаги сначала были неуверенными, немного неловкими. Но музыка вела, и вино вело, и взгляды вели, и вскоре они уже кружились среди мольбертов, подсохших кистей и шелеста пластинки. Питер позволил себе закрыть глаза. Всё казалось неправильным и одновременно абсолютно верным: рука Нила на его талии, их дыхание в унисон, тепло его пальцев сквозь одежду, запах краски и старого дерева, смешанный с вином и кожей. Он вдруг понял, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько живым. — Удивительно, — тихо сказал он, проводя ладонью по спине Нила. — Я ведь не танцую. — А я думал, ты просто не хотел. До сих пор. — Возможно, ты прав. Нейлард слегка рассмеялся, прижавшись ближе, так близко, что Питер ощутил, как бьётся его сердце. — Питер… я не хочу, чтобы это заканчивалось. — Голос дрогнул на последнем слове. Не вечер. Не танец. Он говорил о другом, и оба это знали. — Тогда не заканчивай, — прошептал Питер в ответ, и в этот момент он был готов обещать что угодно: остаться навсегда, исчезнуть завтра, сгореть прямо здесь, лишь бы не отпускать. И они танцевали. Потому что в этот вечер, в этой мастерской и под эту музыку, больше ничего не имело значения. Всё остальное: замок, корона, завтрашний день, всё осталось за дверью.***
Танец становился медленнее, почти незаметным, просто покачивание на месте. Питер чувствовал, как ладонь Нила на его спине уже не ведёт, а держит, не отпуская. Дыхание Нила обжигало шею, оно было горячее вина, и Питер вдруг понял, что сам дышит так же часто, будто они уже не танцуют, а бегут куда-то вместе. Нил рассмеялся почти беззвучно, будто задумал маленькую шалость, вибрация прошла по груди прямо в грудь Питера. — Жарко, — прошептал он и отстранился ровно настолько, чтобы стянуть пиджак. Пальцы чуть дрожали, он это заметил и спрятал улыбку. Питер тоже отступил на полшага, скинул свой пиджак на стол рядом с бокалами. Рубашка прилипла к спине, и он вдруг почувствовал себя голым, хотя на нём было ещё слишком много одежды. Они вернулись друг к другу одновременно, без слов, будто магнитом притянуло. Питер провёл ладонями по плечам Нила, потом ниже, по спине, вдоль позвоночника, медленно, будто запоминал каждую косточку. — Думаешь, мы зашли слишком далеко для просто танца? — спросил он тихо, прямо в губы. Нил наклонил голову, усмехнулся и не ответил. А потом, вместо ответа просто легко коснулся его губ. Питер ответил мгновенно. Они отстранились на секунду, посмотрели друг другу в глаза, и в этот момент всё стало ясно: дальше притворяться бессмысленно. Нил схватил его за воротник и притянул ближе. Питер задел бедром край стола, и откинулся чуть назад, только чтобы снова впиться в чужие губы. Вкус вина, тепло, дрожь в коленях, всё смешалось. — Закрой глаза, — выдохнул Нил ему в рот. — Просто будь здесь. Со мной. Питер перестав сдерживаться, опустил ладони на бёдра Нила, прижал к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра. Нил коротко застонал прямо в его рот, звук утонул в поцелуе, но вибрация прошла по губам Питера, по языку. Нил был горячим, Питер ощущал его так остро, будто впервые пробовал что-то запретное. Нил привстал на носки, будто этим мог приблизиться ещё сильнее. Тепло Питера накрыло его сразу, глубоко и остро, и в поцелуй прорвалось что-то горячее, тянущее, от чего у Нила перехватило дыхание. Спустя несколько мгновений Питер оторвался, с усилием втянув воздух, как будто всплыл с глубины, и приник губами к шее, туда, где быстро бился пульс. Нил выдохнул и обхватил его за плечи, выгибаясь навстречу. Питер вернулся к губам, и они снова слились в затяжном поцелуе, с дрожью в коленях и руками изучающими тела друг друга. Поцелуи стали медленнее, глубже, насыщеннее, слова больше не имели смысла. Они двигались, не замечая куда, пока спиной Нил не уткнулся в деревянную дверь мастерской. Холод досок за рубашкой, жар Питера спереди. Питер прижался к нему всем телом, и Нил вдруг понял, что готов раствориться прямо здесь, сейчас, без остатка. Он тихо выдохнул имя Питера, и всё внутри него просило большего. Руки блуждали по его спине, губы жадно искали следующего касания. Он не думал. Только чувствовал. Но вдруг, как будто кто-то дёрнул невидимую нить, Питер отстранился на два шага. Холод ворвался в пространство между ними, как удар. Нил распахнул глаза. Его грудь ходила ходуном, губы горели, волосы растрепались, взгляд стал растерянным. — Что... случилось? Питер смотрел на него, тяжело дыша, как смотрят на нечто прекрасное, но опасное. Или на что-то слишком желанное, чтобы позволить себе. — Я не могу, — тихо сказал он. — Это… слишком серьёзно. Если мы пойдём дальше, потом… нам будет очень трудно забыть всё это отпустить. Забыть. Он говорил искренне, и каждое слово резало Нила по живому. Потому что он знал: Питер прав. И именно поэтому было больно. Нил провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться. Губы всё ещё пульсировали. А потом, чуть усмехнувшись, тихо спросил: — Но целоваться ведь можно? Питер посмотрел на него, и на лице дрогнула улыбка, такая же усталая и нежная. — Можно, — кивнул он. — Целоваться - это хорошо. Он медленно подошёл обратно. И уже без слов снова поцеловал, уже мягко, медленно, будто извинялся и благодарил одновременно. Нил ответил, обнял за шею, и они стояли так долго, просто целуясь, пока дыхание не выровнялось. Оба признавали: они ещё не были готовы остановиться. И не были готовы идти дальше. Когда отстранились, Нил коснулся своих губ пальцами и тихо рассмеялся. — У меня уже болят губы. Я в жизни столько не целовался. Питер смотрел на него с такой невозможной нежностью, мягко и тепло, как будто и сам не верил, что всё это происходит. Но внезапно Нил отскочил на шаг назад и, вскинув брови, сказал с шутливой обидой: — Хорошо. Если вы, мистер «Я сама сдержанность и всё контролирую», не хотите меня, что же, я пожму плечами и пойду заниматься искусством. Он действительно пожал плечами, словно актёр в лёгкой пьесе, и, не глядя на Питера, добавил с наигранной независимостью: — Я буду рисовать свою картину. А вы делайте что хотите, господин дипломат. И, как будто подтверждая это, отвернулся к мольберту, достал кисть, окунул в зелёный, потом в синий, начал что-то писать, хотя рука всё ещё дрожала. Питер смотрел на него минуту, две. А потом подошёл сзади, медленно, неслышно и обнял за талию, положил ладони на живот, затем начал медленно водить руками вверх, к груди, потом обратно вниз. Нил выдохнул и откинулся к нему на плечо, закрыл глаза. — Я никогда так не хотел не быть тем, кто я есть, — прошептал он почти беззвучно. — Были моменты. Но так сильно… никогда. Питер поцеловал его в шею, не сразу отвечая, а потом тихо сказал: — Я бы тоже хотел быть кем-то другим. Без всего этого. Но пока мы вместе… надо просто жить моментом. Они замолчали. Нил смотрел на картину, Питер на него. Потом взгляд Питера скользнул по стенам и зацепился за одну работу, висящую на противоположной стороне. В углу, почти незаметно, темно-золотистой краской было написано: Trevo. Он замер. Руки на талии Нила ослабли. — Что случилось? — Нил сразу почувствовал перемену. Питер медленно отступил на шаг и подошёл к картине. Она висела на стене: пейзаж Валь-Виньи в дымке утреннего тумана. Подпись в углу: Trevo. Он провёл пальцем по буквам, будто проверял, настоящие ли. — …Это ты? — Что? — Нил приподнял брови. — Ты - Trevo?***
Нил уже остыл после танцев и поцелуев, но в нём всё ещё звенело лёгкое, почти болезненное возбуждение, как послевкусие вина, которое не отпускает. Он стоял у мольберта и смотрел на Питера, который смотрел на подпись Trevo, и понимал: сейчас всё. Сейчас уже нельзя будет притвориться, что это просто шутка, просто игра. Нил долго молчал. Потом положил кисть, подошёл ближе и тихо, почти шёпотом выдохнул: — Да. Только родители, брат и Каталина знают. И теперь ты. Питер медленно повернулся к нему. В глазах не восторг, не шок, а что-то гораздо глубже: узнавание. — Твои картины… Я видел их в галерее в Женеве. И в Нью-Йорке. Они стоят миллионы долларов. Но никто не знает, кто такой Trevo. Нил чуть усмехнулся, но не гордо, а скорее с лёгкой усталостью: — Никто и не должен. Официально я не художник. Не могу им быть. Политика, корона, ожидания. Trevo - это я, когда могу быть собой, не оставляя следов в протоколах. — Это… — Питер подошёл ближе, не касаясь, просто стоял рядом, будто боялся спугнуть. — Это многое объясняет. Это и есть ты. Всё, что ты не говоришь. Всё, что ты держишь в себе, боль, свет и свободу одновременно. Нил с улыбкой посмотрел на него, и в этой улыбке было всё: признание, облегчение, страх, что теперь его увидят целиком. — Я боялся, что если узнают… всё станет другим. Начнут покупать не мои картины, а мой титул. Или презирать, как капризного наследника, который играет в искусство. Питер покачал головой. — А я теперь знаю и… не могу оторваться. Нил шагнул ближе к нему. — Ты всё ещё хочешь остаться? Питер не ответил. Просто обнял его крепче. Ладонь легла на затылок Нила, прижала к своему плечу. — Я не ухожу. Нил закрыл глаза. В груди стало тепло и больно одновременно. Спустя несколько минут, он медленно повернул голову. В его глазах всё ещё была тревога, но теперь к ней примешивалась надежда. Он коснулся подбородка Питера кончиками пальцев и сказал: — Тогда я покажу тебе всё. Даже то, что никто не видел. Ни один критик. Ни один музей. Никто из семьи. Увидишь только ты. Он взял его за руку и повёл за ширму, в самый дальний угол мастерской, где стояли холсты, ещё сырые, ещё не подписанные, ещё живые. Дикие, личные, полные ночей, тоски и желания. Картины, в которых был он целиком. Без титула. Без фальши. Только цвет и оголённое сердце. Когда они обогнули ширму, Питер невольно замедлил шаг. Картины были совсем другими, не академичными, не теми, что можно повесить в зале ожидания банка. Это были полотна, кричащие цветом, зыбкие, почти пульсирующие. Где-то мелькала фигура, словно растворённая в тумане. Где-то линии рук, касающихся чего-то, кого-то. Где-то огонь, похожий на солнце и боль одновременно. Питер остановился. Он молчал, но в его лице можно было прочитать всё. Нил прислонился к стене, скрестил руки на груди, будто хотел удержать внутри всё, что сейчас рвалось наружу. Он смотрел на эти холсты и видел не краску, а бессонные ночи, когда пальцы дрожали от усталости, а в голове крутился только один человек. Сказать это вслух было страшно: вдруг Питер поймёт, насколько глубоко он уже влез в его кровь. — Я писал их ночью. Когда не мог спать. Когда было… слишком много тебя. Питер вскинул брови: — Меня? — Ну, знаешь… после первой нашей встречи, я три ночи подряд пытался изобразить твой профиль. Всё выходило чересчур драматично, словно ты античный герой, готовящийся к битве. Потом плюнул и написал просто силуэт. В свитере с чашкой кофе у окна. — Он говорил и думал: Господи, как глупо это звучит. Но именно так и было, именно так он и жил прошлые два месяца, когда каждый вечер заканчивался мыслью о том, как Питер смотрит на него, как улыбается, как молчит, когда хочет сказать больше. — Неужели у меня такой вдохновляющий кофе? — Это был мой кофе, — усмехнулся Нил. — Но ты в нём отражался. Питер хмыкнул, провёл пальцем по раме и тихо сказал: — Я не знал, что ты такой… глубокий романтик. — Не распространяйся об этом. В парламенте не поймут, — протянул Нил с ленцой, хотя внутри обрадовался тому, что Питер сказал именно «романтик», а не «сумасшедший» или «наивный». — А ещё я умею стирать пятна от масла с рубашек. Очень полезный навык в романтике. — Особенно когда ты свинюшка, — пробормотал Питер и тут же получил локтем в бок. Они стояли слишком близко. Питер уже по привычке обнял Нила со спины и тот прижался ближе. Питер покосился на полотно перед собой, а там, в небрежных мазках, угадывалось что-то очень интимное. Может быть плечо. Может взгляд. Может мечта. — Ты правда хочешь, чтобы я это видел? — тихо спросил Питер, и голос его был чуть хриплый от волнения. — Всё это. Нил кивнул, не открывая глаз. Он думал: да, хочу. Хочу, чтобы ты знал, насколько ты во мне. — Это уже не картина. Это ты, который остался. Питер провёл кончиками пальцев по ткани рубашки Нила, чуть выше пояса. — А если я тоже напишу? Свою версию? — На чём? — усмехнулся Нил. — На салфетке из столовой замка? Нил замер. Потом тихо рассмеялся, отодвинулся и повернулся к нему лицом. — Питер… — Шучу, — Питер поймал его за талию и прижал обратно к себе. — Почти. Нил усмехнулся, положил ладони ему на плечи: — Если ты и дальше будешь говорить такие вещи, то мы снова окажемся у двери, и опять один из нас начнёт дышать как дракон. — Это был ты, кстати, — с фальшивой строгостью сказал Питер. — Ты чуть не запылал от одного поцелуя. — Я был… под вином. — А теперь? Нил посмотрел ему прямо в глаза, без улыбки, без шуток, без маски. — Хочу быть под тобой. — В этой фразе не было ни капли игры. Только правда, голая и горячая. Питер почувствовал, как сердце пропустило удар, потом второй, и понял: всё, он тонет. И не хочет выплывать. Он тихо засмеялся и коротко поцеловал его. Потом вдруг стал серьёзным, обвёл взглядом мастерскую: мягкий свет лампы, разбросанные кисти, и Нил, Нил, Нил повсюду, в каждом мазке, в каждом движении воздуха. — Никогда не думал, что встречу принца, художника, романтика и задиру в одном лице. — А ты сам кто? Питер задумался: — Возможно, просто мужчина, который внезапно понял, что хочет остаться. В любой комнате, где есть ты. Нил внимательно посмотрел на него и прошептал: — Тогда будь со мной. После этих слов Питер почувствовал как его сердце застучало сильнее, он аккуратно прижал Нила к стене и поцеловал в шею, туда, где пульс уже стучал как безумный. У Нила перехватило дыхание. — Питер, что ты делаешь? — спросил он, смеясь и пытаясь удержать волну, которая поднималась снова. — Ты же сам требовал остановиться. Питер отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и прошептал прямо в губы: — Целоваться ведь можно. Мы уже выяснили этот вопрос. Я целую тебя, - сказав это Питер и Нил улыбнулись друг другу и снова поцеловались, а блуждающие по телу руки обоих нарушителей закона, никто не останавливал.
