Глава 32. Идеальная картинка
16 января 2026 г., 23:07
***
На террасе, где воздух был наполнен ароматом розмарина, лимонной мяты и вечернего тепла, за деревянным столом, покрытым узорчатой скатертью, ужинали Питер, Диана и Клинтон. Диана откинулась на спинку стула. В её бокале играло белое сухое вино, прохладное, с тонкой кислинкой. Она наблюдала за Питером краем глаза, отмечая, как напряжены его плечи. Клинтон аккуратно нарезал кусочки сыра и раскладывал их на деревянную доску рядом с инжиром и виноградом. Он жевал медленно, наслаждаясь вкусом, но и он не мог не заметить молчание друга. Клинтон подумал, что Питер слишком глубоко ввязался в эту историю, дипломатическая миссия не предполагала таких осложнений. Питер сидел молча. Он не тронул закуску, лишь изредка делал глоток вина. Его взгляд был прикован к подъездной дорожке, к фонарям, к бронзовым воротам, он ждал. Сердце стучало чаще обычного, и он злился на себя за это. И вот машина. Тёмная, сверкающая под фонарями. Она мягко остановилась. Дверь распахнулась, и из-за руля вышел улыбающийся принц, обошел машину и помог выбраться Каталине. Питер смотрел на это, и не мог отвести глаз. Он видел, как она оступилась, когда выходила из машины. Как Нил подхватил её, будто это было самым естественным движением в мире. Их лица сблизились на миг, слишком близко. Каталина что-то сказала, и он увидел, как они оба рассмеялись. И как Нил всё ещё держал её, дольше, чем было нужно. Внутри Питера всё сжалось. Это и есть реальность Нила, та, которую видит весь мир. А их встречи всего лишь тайные моменты, тени в углу картины. Может, он и правда любит её по-своему, остатками той старой любви, или просто играл роль так мастерски, что сам начинал верить. Питер почувствовал укол ревности, острый и нелепый, потому что у него не было права на это. — И всё-таки они хорошая пара, — сказала Диана. Она заметила, куда он смотрит. Как смотрит. Клинтон поднял брови, подал ей кусочек сыра на крекере: — Это ты про принца и Каталину? — Ну да, — пожала плечами Диана. — Все в Сантеллии так думают. С юности вместе, благородные семьи, идеальная картинка. Они словно шагнули с королевской банкноты. Только… иногда это всё «слишком идеально». Как глянцевая обёртка, под которой может быть что угодно. Или ничего. Питер не ответил. Его пальцы крепко сжали ножку бокала, костяшки побелели. Он сделал глоток, не отрывая взгляда от двора, где Нил теперь шёл рядом с ней, его рука легко лежала на её талии. Дверь замка закрывалась за четырьмя фигурами: Нил, Каталина и королевская чета. Всё выглядело безупречно. Плавные движения и лёгкие жесты. Как по сценарию. Питер подумал, что Нил мастер маскировки, и в эти моменты он казался таким далёким, таким правильным принцем, что их поцелуи в мастерской казались сном. Как будто Нил никогда не сидел рядом с ним, не шептал "спасибо за всё", не держал его за руку, не целовал, забыв обо всём на свете. — Мы здесь гости, Питер, — тихо добавила Диана, словно угадывая его мысли. — Мы здесь на время. А для него это жизнь. Он слегка кивнул, но не ответил. И не посмотрел ни на неё, ни на Клинта. Только туда, где только что исчез силуэт человека, которого он не должен был ждать. А лето продолжалось. Тающие свечи, ветер, играющий листьями виноградной лозы. Сыр таял на языке. Свет качался в бокалах. И всё вокруг было слишком красиво, чтобы быть настоящим.***
Стол в малой столовой был накрыт на четверых. Король и королева предпочли камерную атмосферу. Только мягко мерцал свет люстр, отбрасывая тёплые блики на простую скатерть цвета сливок, и ужин, больше похожий на семейный, с запахами жареного мяса, трав и свежего хлеба. Каталина сдержанно улыбалась, бережно поправляя салфетку на коленях. Она чувствовала себя здесь почти своей, как в детстве, когда они с Нилом бегали по коридорам замка. Нил сидел напротив, боком к окну, за которым опускался вечер. Он старался выглядеть расслабленным, но внутри всё кипело: день прошёл в вихре официальных улыбок, а теперь этот ужин, ещё один акт в бесконечной пьесе. — Ты выглядишь отдохнувшей, Каталина, — заметила королева, мягко, с той материнской теплотой, которая всегда заставляла Нила чувствовать себя ребёнком. Эмилиана наблюдала за девушкой с искренней симпатией, Каталина была идеальной невесткой в её представлении: спокойной, воспитанной, понимающей долг. — Спасибо, Ваше Величество. Италия была прекрасна. Особенно Венеция. Но, признаюсь, я скучала по Аурелии. И… по вам. — По нам - приятно. По нашему сыну - желательно, — с лёгкой иронией вставил Джеймонт, потягивая вино. Его глаза, как всегда, были внимательны. Мысли короля занимал престол, стабильность Сантеллии, он вспоминал о том, как бурные страсти в прошлом приводили к кризисам. Нил нуждался в якоре, в ком-то вроде Каталины, кто не устроит скандал и не пошатнёт монархию. Нил уловил этот взгляд, усмехнулся внешне, но внутри напрягся. Он знал, куда клонит отец, и ненавидел эту прозрачность. Каталина спокойно добавила: — Его Высочество сегодня оказался настоящим джентльменом. Приехал сам, помог, вытерпел мои рассказы и даже рассмешил. Не так уж и часто я вижу Нила смеющимся, знаете ли. Королева перевела взгляд на сына и её улыбка потеплела: — Это всё ты, Каталина. С тобой ему легко. Нил подал знак слуге, тот сменил блюдо, и на столе появились фаршированные перцы с ароматом мяты и сыра, распространяя аппетитный пар. Он подумал, что мог бы наслаждаться этим вечером, если бы не постоянное ощущение двойной жизни. — Вы с Каталиной всегда были… очень близки, — снова сказал Джеймонт, не отрывая взгляда от сына. — И мы с матерью верим: именно такое спокойное, зрелое партнёрство нужно стране. Вы ведь помните, сколько было бурных союзов в истории Сантеллии, и чем они заканчивались? Нил кивнул. Он знал наизусть эти истории: измены, скандалы, отречения. Отец намекал ясно: никаких экспериментов, никаких рисков. И этот ужин был не просто ужином. Каталина встретилась с ним взглядом. В её глазах было только усталое принятие, она понимала намёки не хуже него и давно смирилась с ролью. Но сегодня в ней шевельнулось что-то новое: желание честности. Она опустила глаза, но голос её остался уверенным: — Иногда союз - это не только страсть. Это поддержка, уважение, забота. Я готова быть той, кто рядом, если нужно. Но только если это будет по-настоящему нужно. Королева нарушила тишину после этих слов, сменив тему на более лёгкую, о предстоящем концерте в Консерватории, где выступит известный квартет из Парижа. Джеймонт подхватил разговор, рассказывая о своих любимых ариях, и атмосфера слегка разрядилась. А Нил только медленно водил пальцем по краю бокала, чувствуя, как за формальной учтивостью ужина в нём нарастает глухое напряжение. Он помнил террасу, мастерскую, тёплый голос, касания. И всё же сейчас он улыбался: родителям, Каталине, слугам. Потому что это тоже часть его жизни. И эти ужины. И Кейт, которая заслуживает лучшего, чем быть прикрытием. И родители, которых он не хочет разочаровать. И притворство. Пока что.***
Нил встал из-за стола, когда ужин подошёл к концу. Он поцеловал мать в щёку, чувствуя лёгкий аромат её духов, тот же, что и в детстве, и кивнул отцу: — Спасибо за вечер. Я провожу Каталину. — Разумеется, — отозвался Джеймонт, откидываясь на спинку стула. Король смотрел на сына с той смесью гордости и беспокойства, которую редко показывал. Нил слишком часто ускользал в свои мысли в последнее время, но он списывал это на возраст и ответственность. — Только не затягивай. Завтра много дел. Лучше выспись. — Высплюсь, — пообещал Нил, добавив с лёгкой усмешкой. — Наверное. Каталина уже поднялась, чуть отодвинув стул. В зале пахло медом, жареным инжиром и чем-то травяным, одним из любимых соусов королевы. Она бросила взгляд на принца и легко улыбнулась. — Ну что, наследник, — сказала она вполголоса, когда они вышли в коридор, — поехали, пока никто не решил обсудить нашу помолвку. Они вместе вышли через северный вход, где воздух был наполнен летней ночной прохладой. Машина уже стояла у фонаря, отражая его жёлтый свет на чёрном кузове, как маленькие звёзды. Нил открыл ей дверь и, прежде чем сесть за руль, сказал тихо: — Ты не обязана была сидеть весь вечер. — Я этого хотела, — спокойно ответила она, садясь в машину. — Не ради протокола. Ради семьи. Ради нас, в каком-то смысле. Хоть и не в том, в каком все хотят. Он кивнул и завёл двигатель. Дорога до поместья Каталины заняла чуть больше десяти минут, и молчание между ними не было неловким. Оно было тёплым, понимающим, как у старых друзей, которые знают друг друга слишком хорошо. Когда машина остановилась у калитки её дома, освещённой мягким светом фонарей, Кейт не сразу открыла дверь. Она повернулась к нему, глядя серьёзно: — Я держу слово, Нил. Если тебе когда-нибудь будет нужно моё плечо, то ты знаешь, где я. Нил посмотрел на неё. В её глазах не было ни упрёка, ни ожидания. Только честность. Он подумал, что она заслуживает кого-то, кто будет смотреть на неё так, как он смотрит на Питера. — Прости, что не могу быть тем, кого ты заслуживаешь, — сказал он тихо. — Ты и так им был, — ответила она. — Просто не в том направлении. Она наклонилась и легко обняла его. Он крепко прижал её к себе. — А теперь езжай к нему. Я ведь знаю, ты не хочешь спать. Он искренне улыбнулся и не стал врать. Только кивнул. Когда он вернулся в замок, всё было тише обычного, даже охрана казалась сонной, и стены как будто устали за день, впитав все разговоры и улыбки. Нил прошёл к себе, снял пиджак, бросив его на кресло, закатал рукава рубашки, включил настольную лампу, и остановился у стола, глядя в окно на тёмный сад. Телефон был под рукой. Пальцы сами набрали сообщение: «Ты не спишь? Я в мастерской. Приходи, если можешь». Он нажал «отправить» и долго смотрел на экран, ожидая тех трёх точек, которые будут означать, что Питер там, что он ждёт. А потом встал и пошел в мастерскую, где всё было по-настоящему. Где он мог быть собой.***
Мастерская встретила его прохладой. В воздухе витали ароматы растворителя, дерева и старого лака. За бойницами ночь была почти чёрной, только лампы горели, отбрасывая тёплый круг света. Нил прошёл внутрь, зажёг вторую лампу над мольбертом, но не стал включать музыку. Он не знал, придёт ли Питер. И не знал, что скажет, если тот придёт. Он сел на край стола, скрестив руки и опустил взгляд. Внезапно почувствовал усталость, но не физическую, а ту самую, внутреннюю, которая приходит после целого дня роли, улыбок, правильных слов и нужных взглядов. Дверь мягко открылась. — Ты сказал «если можешь», — раздался знакомый голос. — А я мог. Нил поднял глаза. Питер уже закрыл за собой дверь, сбрасывая с плеч лёгкий пиджак, вешая его на гвоздь у входа, жест был привычным, почти домашним. — Я не знал, придёшь ли. — Я тоже не знал. Но вот я здесь. Он подошёл ближе. Но взгляд у него был чуть жёстче, чем обычно. Осторожность, смешанная с чем-то сдерживаемым. — Как прошёл вечер? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. — По протоколу. Всё как надо. — Нил усмехнулся. — Даже смеялся. Почти искренне. — Я видел, — тихо сказал Питер. Нил замер на секунду, чувствуя, как воздух тяжелеет. Питер произнёс это почти спокойно, но в голосе было напряжение, он смотрел. Видел всё: и прикосновения, и взгляды, и то, как Нил играет роль идеального принца. — Вы ужинали на террасе? — Да. Хорошее вино. Хорошая еда. И очень… хороший вид. Он сделал паузу, глядя Нилу в глаза, и только потом добавил: — Очень близкий вид. — Питер не хотел этого говорить, но слова вырвались сами. Он видел, как Нил держал её за талию, и это задело сильнее, чем он ожидал. Они замолчали. Воздух чуть изменился, стал напряжённым, как струна, которую натянули чуть сильнее чем нужно. Питер ненадолго отвёл взгляд, но этого было достаточно, чтобы Нил понял, что его задело. — Я не... ты ведь знаешь, что между нами ничего нет? Между мной и Каталиной. — Голос Нила был тихим, почти умоляющим, он ненавидел объясняться, но ещё больше ненавидел мысль, что Питер может усомниться. Питер ответил через силу, глядя в пол: — Я не хочу чтобы ты терял себя и-за меня. Тишина снова легла между ними. Нил осторожно встал. Подошёл ближе. Его пальцы нашли руку Питера. Плавно, почти на ощупь. — Я буду искать способ. Быть и собой… и с тобой. — Это обещание прозвучало наивно, но он верил в него, потому что устал притворяться, потому что с Питером он впервые чувствовал себя живым. Питер сильно сжал его пальцы. И не отпустил. Он посмотрел в глаза Нила и увидел там ту же решимость, что и в себе, несмотря на всё вокруг. — Это звучит как план. Даже если он невозможный. — Мы находимся в стране, где виноградную лозу благословляют как богиню, — усмехнулся Нил. — У нас всё может быть возможным. Он потянул его за руку ближе к себе, и Питер не сопротивлялся. Они стояли, прижавшись лбами, дыша одним воздухом, чувствуя друг друга. Потом Питер прошептал: — Что ты хочешь сейчас? Ответ был прост: — Только чтобы ты был здесь.***
Мастерская была их убежищем. За стенами замка, за щитами титулов и ролей, здесь можно было быть просто собой. Они сидели рядом на диване. Питер посмотрел на Нила с лёгкой улыбкой и спросил: — Ты не устал? День у тебя был не из лёгких. Нил повернулся к нему, чуть склонил голову. — Пока у меня есть возможность быть с тобой… я бодр и полон сил в любой момент. — Он произнёс это искренне, но правды в словах лишь наполовину, усталость была, но прикосновение Питера сняло её, как рукой. Питер рассмеялся. Нил иногда говорил как из старых пьес, которые они вместе читали вслух. — Это было слишком театрально, Ваше Высочество. И прежде чем Нил успел ответить, Питер потянулся и начал щекотать его, пальцы быстро нашли чувствительные места под рёбрами. Нил взвизгнул неожиданно высоко, задёргался и засмеялся, пытаясь вывернуться, хватая Питера за запястья. — Прекрати! Питер! Нет! — сквозь смех просил он, извиваясь. Питер на мгновение остановился, давая ему отдышаться, и смотрел, как Нил расправляет плечи, глядя лукаво, глаза блестят: — Я, может быть поэтому, и готов тебя дразнить. Потому что это весело. Питер тут же снова накинулся, прижимая его к дивану: — Бессовестный мальчишка! Если не одумаешься, я тебя совсем защекочу! Смех Нила снова наполнил комнату, яркий, искренний. Не выдержав, он перекатился через край дивана и встал. И в ту же секунду изменился. Осанка стала идеально прямой, плечи жёсткими, взгляд холодным. Маска властности легла на лицо, будто по команде. — Как вы смеете угрожать наследнику короны, мистер Бёрк? — прозвучал его голос тихо и твёрдо, с ледяной нотой, от которой у любого придворного мурашки пошли бы по спине. — Немедленно извинитесь. Питер застыл, не ожидая подобного превращения. Он просто смотрел, не зная, что сказать. Прошла секунда, вторая и вдруг Нил расхохотался. Так, что согнулся пополам от смеха, опираясь руками о колени. — О, Лоза, — выдохнул он, всхлипывая. — Ты бы видел своё лицо! Надо было записать! Это была лучшая шутка за долгое время. Увидеть, как Питер, всегда такой уверенный, на миг растерялся. Питер наконец пришёл в себя, чувствуя, как адреналин сменяется теплом. Он встал, шагнул к Нилу и мягко, но твёрдо прижал его к стене, спиной к холодному камню. Его лицо оказалось близко, голос стал низким и хрипловатым: — Это абсолютно бессовестное поведение для наследного принца. Так пугать бедного дипломата… Он наклонился и поцеловал его. Сначала мягко, как упрёк за розыгрыш. А потом глубже, как всё то, что не сказано, но известно обоим: страх, желание, нежность, страх потерять. Поцелуй был полным чувств, словно Питер не мог не сделать этого после всей той взбалмошной игры, после того, как увидел Нила таким живым. Когда он отстранился, их лица остались всё так же близко. Губы почти касались, дыхание смешивалось горячее, прерывистое. Нил смотрел на него чуть удивлённо, он не шевелился, чувствуя, как сердце стучит в груди. Питер провёл большим пальцем по его скуле, медленно, нежно, запоминая каждую черту. Его голос стал ниже: — Тебе стоит знать одну вещь, принц. Когда ты так играешь с огнём, ты можешь обжечься. Нил усмехнулся: — А ты огонь? — Я? Нет. — ответил Питер, касаясь его лба. — Я тот, кто будет держать тебя, если ты обожжёшься. Или тот, кто обгорит вместе с тобой. Смотря по ситуации. Он говорил правду, он был готов к любому исходу, лишь бы не отпускать. Нил выдохнул, чувствуя, как тает ком в горле: — И это… устраивает тебя? Питер посмотрел прямо в его глаза: — Устраивает - это слабое слово. Это… та часть моей жизни, от которой я не отступлю. Даже если всё это глупо, безрассудно и закончится катастрофой. Я всё равно здесь. Он провёл рукой по затылку Нила, мягко втянул в новое объятие. Спокойное, тёплое. Уже без игры и без щекотки.***
Рим встретил их вечерним светом, мягким, почти золотым, таким, каким бывают только закатные улицы вечного города. Камень мостовых был тёплым под подошвами, воздух густым от ароматов базилика, старых фонтанов и лёгкой влажности Тибра. Дом, который для них арендовали, прятался в историческом квартале. Невысокий, с арками и балконом, утопающим в герани, он выглядел тихим и почти незаметным среди соседних зданий. Джеральдо, Тео и Талло уже прошли внутрь, проверяя периметр. Курт огляделся. — Здесь уютно, — сказал он тихо. — Даже слишком для Рима. Рим обычно ассоциировался у него с шумом, толпами и величием, а здесь было тихо, почти по-домашнему. — Мне тоже так кажется, — ответил Блейн, проводя ладонью по прохладной стене. — Хорошее место, чтобы остановиться. Их комнаты находились на втором этаже. Просторные, с высокими потолками и общим балконом, выходящим на крыши и купола. На столе уже стояли фрукты, минеральная вода и два письма: одно от владельца дома с теплыми приветствиями, другое от итальянского культурного центра с приглашением на закрытый концерт. Блейн подошёл к окну и распахнул тяжёлые деревянные ставни. Улицы внизу жили своим вечерним ритмом: негромкие голоса соседей, звон посуды из открытого окна, где-то под аркой тянулась скрипка. — Красиво, — сказал он после паузы, глядя на терракотовые крыши и далёкий силуэт собора Святого Петра. — Но я всё равно рад, что скоро мы вернёмся домой. Он подумал о Сантеллии: о замке, о садах, о Ниле, который, наверное, сейчас в своей мастерской или на очередной встрече. Радость от поездки не отменяла тоски по дому. Курт подошёл ближе, остановился рядом, так близко, что тепло его тела ощущалось сквозь рубашку. — Дом не исчезает, даже если мы далеко, — сказал он спокойно. — Он просто ждёт. Это было не только о замке: об их жизни там, о семье, о будущем, которое они построят вместе, несмотря ни на что. Рим прекрасен, Париж был волшебным, но настоящая жизнь ждёт их в Аурелии, и он уже предвкушал возвращение.***
Позже, когда на улице появились сумерки, а в окнах домов зажегся тёплый свет, словно приглашая в чужие жизни, Курт и Блейн вышли из дома. Два гвардейца шли позади на расстоянии, не мешая. Они не выбирали конкретного маршрута, просто шли, куда вела мостовая, петляющая между древними стенами. Рим казался немного сном, немного театральной декорацией, с его идеальными руинами и вечным светом. И при этом настоящим и живым. — Смотри, — сказал Курт, указывая на витрину с акварелями, где нежные мазки изображали холмы и виноградники, — как будто виды Сантеллии, только… на итальянском. — Может, это судьба, — подыграл Блейн, сжимая его руку сильнее. — Или шпионская операция конкурирующего туристического агентства. Они смеялись и держась за руки. Иногда Блейн отпускал ладонь Курта, только чтобы ненадолго обнять его за плечи. И неважно было, кто увидит: прохожие ли, старики на скамейках, или случайные туристы. Здесь их никто не знал. На углу небольшой площади Курт вдруг остановился: — Пойдём туда? Там фонтан. Это был один из тех римских фонтанов, которых не увидишь на открытках: старый, с облупленным барельефом, потемневшим от времени, и круглыми скамьями, стёртыми поколениями сидящих. Вода журчала спокойно, как будто тысячу лет делала только это и ничего больше. — Завтра последний день, — сказал Блейн тихо, чувствуя, как время ускользает. — А послезавтра обратно. — Да. Но мне не грустно. — Курт посмотрел на него. — Я давно не чувствовал себя настолько свободным. — Я бы хотел… — начал Блейн, потом замолчал, подбирая слова. — …чтобы у нас было больше таких вечеров. — И будут, — ответил Курт уверенно, снова беря его за руку . — Пусть и не в Риме. Но если мы вместе, то всё остальное неважно. Они медленно и нежно поцеловались забыв о мире вокруг. И пусть где-то поблизости стояли охранники, и пусть скоро начнутся сборы и обратная дорога, сейчас был только этот момент: фонтан, тёплый камень под ладонями и вкус губ Курта.***
Курт высунулся из своей комнаты, босиком, в шортах и футболке. Он выглядел как мальчишка, сбежавший из собственной постели, и это чувство свободы опьяняло сильнее вина. Он быстро, почти на цыпочках вышел в коридор и дважды постучал в соседнюю дверь. — Курт? — Блейн зевнул, откинул чёлку со лба и посмотрел на него сонными, но сразу теплеющими глазами. — Ты в порядке? Курт выглядел одновременно таким милым, растрёпанным и решительным, без маски идеального графа. — Я один, и это скучно. Можно я к тебе? — без тени смущения сказал Курт и уже протиснулся внутрь, не дожидаясь ответа. — Ну конечно, — усмехнулся Блейн, закрывая дверь. Именно за эту смелость он и любит Курта, за то, что тот всегда берёт то, что хочет, не спрашивая разрешения у мира. — Заходи, раз уж пришёл. Комната была тёплой, мягко освещённой настольной лампой, отбрасывающей золотистые блики на стены. На кровати были разбросаны подушки, одеяло слегка сбито. Блейн был в простой тёмной футболке и пижамных штанах, волосы торчали в разные стороны. Курт оглядел его с ног до головы и с самым наглым выражением лица сказал: — Ты выглядишь так, будто ждал меня. — Не ждал. Но надеялся, — честно признался Блейн, подойдя ближе, чувствуя, как сон окончательно уходит, сменяясь знакомым теплом в груди. Курт засмеялся тихо, притянул его за пояс штанов, пальцы скользнули по ткани: — Не притворяйся сонным. Ты бодрый, как весна. — А ты наглый, как всегда, — ответил Блейн и поцеловал его, коротко, с улыбкой, чувствуя вкус зубной пасты и тепла губ. — Я могу быть и хуже, — прошептал Курт, скользнув ладонями под футболку Блейна, ощущая горячую кожу. — Но ты ведь не против? — Смотря насколько хуже, — выдохнул Блейн, когда Курт подтолкнул его назад, на кровать, чувствуя, как тело уже отвечает на каждое прикосновение. Они упали вместе, зацепившись ногами за одеяло, матрас мягко прогнулся. Курт устроился сверху, опираясь локтями по бокам от Блейна, и их взгляды встретились, было близко, жарко, без слов. Игра в глазах, искренний смех на губах, кожа к коже, где каждый сантиметр был под напряжением. — Скоро домой, — пробормотал Блейн, проводя пальцами по спине Курта, чувствуя, как реальность на миг возвращается. — Вот именно. Поэтому сегодня ни сна, ни приличий. — Ты безумен, — сказал Блейн, смеясь тихо, притягивая его ближе, — но мне нравится.***
Утро в Риме начиналось с рассеянного света, пробивавшегося сквозь тонкие занавески, золотистыми полосами ложившегося на простыни и пол. Курт проснулся первым. Он не сразу открыл глаза, просто лежал, прислушиваясь к дыханию Блейна рядом. Тот спал на боку, лицом к нему, с чуть приоткрытым ртом, одной рукой всё ещё обнимая Курта за талию. Он медленно улыбнулся, ощущая, как внутри разливается тихая нежность. Аккуратно, кончиками пальцев, Курт провёл по линии подбородка Блейна, потом по щеке, стараясь не разбудить. Блейн только что-то пробормотал во сне и прижался ближе, лбом к его плечу. — Угу, — выдохнул Блейн, всё ещё не открывая глаз. — Уже утро? — Уже, — тихо ответил Курт, проводя пальцем по его брови. — Но мы никуда не спешим. — Ты тут, значит всё хорошо. Помолчав, Блейн открыл один глаз, посмотрел на него в упор и сказал: — У тебя волосы опять как у художника эпохи романтизма. Хаос с драмой. — А у тебя лицо как у мальчика из рекламы пасты, — буркнул Курт, притворно хмурясь. Даже после такой ночи Блейн выглядел как с картинки и это одновременно раздражало и восхищало. — Удивительно, что ты вообще просыпаешься с лицом в идеальном порядке. — Это королевская привилегия, — улыбнулся Блейн и потянулся, вытягивая руки над головой, чувствуя, как мышцы приятно ноют после ночи. — Принцесса проснулась, и весь Рим оживает. Курт хихикнул, и они снова затихли. Просто лежали. Слушали, как где-то вдалеке оживает город. Только эта комната была вне времени. Пока гвардейцы не постучали. Пока никто не сказал, что пора. Блейн взял руку Курта, поднёс к губам и медленно поцеловал в запястье, чувствуя пульс под кожей. — Я всё ещё не хочу, чтобы ты уходил в свою комнату. — Тогда не пойду, — ответил Курт просто, переплетая их пальцы.***
Позже, когда город окончательно проснулся, Курт и Блейн вышли из дома. Солнце уже поднималось над крышами, улицы оживали с запахом кофе, гудками мотороллеров и шелестом открывающихся ставен. Улицы Рима были всё такими же: с брусчаткой, с бельём на верёвках, с фасадами, облупленными временем, но по-своему красивыми. — У нас всего полдня, — напомнил Блейн, вглядываясь в карту на телефоне, пальцем прокручивая маршрут, которого они и не собирались придерживаться. — Предлагаю не пытаться увидеть всё, а просто… погулять, поесть мороженое, купить что-то для мамы с папой. — И для моего папы. И для Нила. — Курт кивнул, сдвигая солнцезащитные очки на нос. — Кстати, ему подойдёт что-то странное и со смыслом. Типа старой ручки, которой писал какой-нибудь римский поэт. — Или бутылка вина с полустёртой этикеткой, которую он будет хранить пять лет, прежде чем открыть. — Для королевы точно что-то из лаванды. А для Моззи… — Пёстрый платок с рынка и путеводитель по эзотерическим маршрутам Ватикана. — Блейн рассмеялся, представляя, как Моззи разложит платок на столе и начнёт рассказывать истории о скрытых символах, которые никто не хочет слушать. Они сворачивали в узкие улочки, заходили в крошечные антикварные лавки, пробовали печенье у уличного пекаря. Всё было солнечным, лёгким, и непринуждённым, как каникулы, которые не планировались, но случились. В сувенирной лавке Курт крутил в руках маленькую статуэтку Давида в солнечных очках. Абсурдную и совершенно неуместную. — Думаю Нилу такое точно понравится. Но тебе не кажется, что это… немного пошло? — Немного, — согласился Блейн. — Но именно такую стоит купить Нилу. Чтобы хранил в мастерской. И помнил, что у него есть младший брат, который всё понимает, даже если вредничает. Курт усмехнулся. Нил сейчас жил двойной жизнью, и они хотели, чтобы эта статуэтка стала маленьким и весёлым напоминанием: ты не один, мы с тобой. Потом Блейн задержался у витрины с кожаными блокнотами. Погладил пальцем переплёт одного из них: тёмно-синего, с прошивкой вручную и аккуратным латунным замком. — А этот я куплю для Питера, — вдруг сказал он, сам удивившись своим словам. Курт поднял брови, но в глазах мелькнуло понимание. — Правда? — Почему бы и нет? Он всё время с этими папками, делами, расписаниями. А это… просто красивая вещь. Пусть лежит у него на столе. Вдруг он туда что-то личное запишет. Например, о том как сильно он влюблён в Нила. — Это будет его тихий жест поддержки, который уедет вместе с Питером. Курт ничего не ответил. Только улыбнулся. — Ты хороший, Блейн. — Только не говори это слишком громко. У меня репутация младшего брата с язвительным чувством юмора. И они пошли дальше с пакетом лаванды, вином, статуэткой Давида в очках и тёмно-синим блокнотом, который однажды окажется на чужом письменном столе, как напоминание о деньке в Риме, о солнце и о смехе.***
После пары часов хождения по римским улочкам их шаги замедлились от лёгкого, довольно насыщения впечатлениями дня. Пакеты начали накапливаться, и теперь гвардейцам, идущим чуть позади, приходилось время от времени подхватывать очередную покупку, чтобы юные господа могли наслаждаться моментом. — Ещё одна покупка, и мы будем выглядеть как благородные контрабандисты, — заметил Блейн, перекладывая ручку бумажного пакета с одного запястья на другое. — Благородные контрабандисты, звучит как хорошее имя для группы, — фыркнул Курт, беря в руки длинный плоский свёрток. — А это что? — спросил он, осторожно поворачивая его. — Гравюра, — с довольной улыбкой ответил Блейн. — Девятнадцатый век. Я выторговал её у одного пожилого антиквара возле базилики. Почти не говорил по-английски, но за пять минут научился. Думаю, повесим в твоей комнате. Там изображён римский ангел, вид как с моста Святого Ангела. Курт улыбнулся, чувствуя тепло в груди: — Почти? А где настоящий? Блейн обернулся и прищурился: — Вон там. Видишь, между крыш? Между двумя куполами. Там шпиль с крыльями. Почти слился с небом. Сквозь окна древнего города проглядывали золотые купола, красные черепичные крыши, бельё на верёвках, базилики, соборы, пальмы в крошечных двориках. Город казался старым, как сама память, и лёгким, как вдох. Они остановились у небольшой кофейни на углу. Столик на террасе оказался свободным. Курт снял солнечные очки и поднял лицо к свету, чувствуя, как тепло ложится на веки. Блейн заказал два эспрессо и воды с лимоном, и пока они ждали, Курт выложил на стол часть покупок: коробочку с кедровыми орешками в мёду и пакетик с душистой лавандой для королевы, бутылку молодого красного вина из крошечной семейной лавки для отца Курта. Небольшую резную шкатулку из оливкового дерева с тонким узором виноградной лозы для короля. Кожаную закладку с выжженной гравировкой солнца и статуэтку Давида для Нила. Блокнот для Питера. Яркий галстук с ручной росписью для Моззи, там были маленькие ящерицы, которые прятались среди виноградных лоз, и галстук выглядел как маленький театр. — Этот галстук будет триггером дипломатической революции, — усмехнулся Курт, представляя, как Моззи появится на официальном приёме в этом буйстве красок.. — Сразу будет понятно, кто в стране главный комментатор и эстет. — Моззи его наденет на первое же заседание с послом Германии. И будет извиняться только после третьего бокала портвейна, — добавил Блейн, вытягивая ноги под столом. Эспрессо подали. Густой, ароматный. В воздухе витал запах жареного миндаля и свежей выпечки из соседней лавки. Вдалеке пела скрипка, а рядом спорила пара туристов, оживлённо размахивая руками. — Хочется, чтобы день не заканчивался, — тихо сказал Блейн, обхватив ладонями чашку и глядя вперёд, на город. — Не закончится, — мягко ответил Курт, глядя на него с уверенностью, которая всегда успокаивала Блейна. — Вылет только завтра. А сегодня у нас есть вечер. Я предлагаю устроить пикник на балконе. С сыром. С вином. И с тобой. — А гвардейцы? — лукаво приподнял брови Блейн. Курт как человек, давно решивший этот вопрос ответил: — С ними всё договорено. После ужина, у них чай внизу, шахматы в гостиной. Никто ничего не видел, не слышал. Это официальная позиция. — Это будет их последняя ночь полной свободы и он сделает её незабываемой. Блейн рассмеялся и потянулся, чтобы взъерошить ему волосы: — Ты опасен, Куртенэль де Хаммел. Но я согласен. Полностью. На балконе, так на балконе. Они чокнулись чашками. Улыбнулись. Пальцы едва коснулись друг друга над белой скатертью. Город дышал, солнце светило, время текло мягко. День был их. Вечер тоже. А завтра? А завтра пусть подождёт.***
Вид из окна встречал их лёгким ветерком и золотистым светом заката. Небо над Римом горело медным, розовым, а потом лазурным, как потёртый шёлк. Курт разложил плед на балконе, так, чтобы мягко и тепло. Блейн ставил на плед корзинку: багет, мягкий сыр, виноград, несколько сортов оливок, и бутылку вина, купленную утром в семейной лавке. — Надеюсь, ты не против, что я взял белое, — сказал он, доставая бокалы. — Оно легче к закату. — Оно прекрасно, — отозвался Курт, открывая бутылку. — А главное мы будем пить его только вместе. Блейн рассмеялся и сел рядом, закинув ногу на ногу, чувствуя, как тепло плитки через плед отдаётся в спине. — Удивительно, — сказал Курт, жуя кусочек багета с сыром, медленно смакуя. — Всё такое древнее, а мы такие живые. Как будто у времени нет власти. — Как будто, — кивнул Блейн. — Или как будто время иногда делает вид, что нас не замечает. Курт посмотрел на него: — Ты стал чуть поэтичнее с тех пор, как мы начали проводить ночи вместе. — Это ты на меня так влияешь. Гуляешь со мной под звёздами, щекочешь по ночам, предлагаешь пикники. Что дальше, будем красться по виноградникам? — Возможно, — усмехнулся Курт. — Смотря сколько вина останется. Они замолчали, просто глядя вперёд. Рим рассыпался внизу светом, как ожерелье, забытое на чьих-то плечах. Было тепло. Спокойно. Почти невозможно спокойно.***
Ночь выдалась особенно тихой. После заката Рим будто выдохнул: улицы стихли, окна зажглись мягким светом, над головой плыли ленивые облака, подсвеченные луной. Вино почти закончилось, багет был доеден, сыр остался одиноким уголком на дощечке. Курт лежал на пледе, раскинув руки, смотрел в небо, чувствуя, как звёзды кажутся ближе, чем в Сантеллии. — Это, знаешь ли, лучше, чем любой гранд-отель. Потому что здесь никто не спрашивает: «А вы точно бронировали эту террасу?» — пробормотал он, зевая. — Мы могли бы сказать, что просто делегация Сантеллии. У нас даже охрана есть. Где-то внизу, пьют чай, гадают, когда мы наконец пойдём спать. Блейн сел рядом, откинулся назад, опираясь ладонями в тёплую плитку. — Думаешь, они нас слышат? — Думаю, делают вид, что нет, — усмехнулся Курт. — Особенно после Флоренции. Блейн повернулся к нему, серьёзно: — Надеюсь, ты понимаешь, что дома всё это не закончится? — Блейн, моё поместье в пяти минутах ходьбы от замка. Ты живёшь через рощу. Мы учимся в одной Консерватории. Ты не исчезнешь просто так. — А ты граф, выросший в шаге от трона. Тебя тоже не получится сбросить со счёта. — Вот и отлично, — сказал Курт и подтянулся, целуя Блейна в плечо. — Значит, придётся терпеть меня и дальше. С пикниками, прикосновениями, с ночными «можно я к тебе»… со всем этим прекрасным бардаком. — Ужас, — театрально прошептал Блейн. — Но если ты будешь так же на меня смотреть, когда я просыпаюсь, я, возможно, переживу. — А если я принесу тебе кофе в постель? — Женюсь, — сказал Блейн без малейшего колебания. Курт расхохотался. — Ты невыносим. — А ты самый дерзкий ангел в радиусе пятисот километров. Они снова легли рядом, Курт спрятал лицо у него на груди. Дышал медленно, с облегчением, потому что не нужно было больше притворяться или уезжать в другой город, чтобы просто быть вместе. — Когда ты так говоришь, у меня почти нет шанса вести себя скромно. — Вот и не веди, — прошептал Блейн, обнимая его крепче. — Нам ведь никто не мешает. И правда никто. Только звёзды, да слабый свет лампы на противоположной крыше. И только они вдвоём.
