Глава 42. Как упаковать принца
7 марта 2026 г., 18:34
***
Улицы Аурелии были залиты мягким, золотистым светом. Тени от резных балконов и крон апельсиновых деревьев ложились на брусчатку длинными, ленивыми полосами, а воздух был густым от жасмина, нагретого солнечного камня и фруктов, разложенных на прилавках: мандарины, персики и инжир. Город словно дышал ленивой тишиной. После бала и политических встреч, после недель формальностей, когда каждый шаг был под прицелом взглядов и камер, теперь всё вдруг стало проще и тише. Диана сняла пиджак и перекинула его через плечо. Они с Клинтом шли медленно, не торопясь, нога за ногу, позволяя городу вести их. Сбоку сквозь кованую решётку был виден маленький двор с фонтаном, над которым лениво трепетал флаг Сантеллии. — Вот скажи мне, — пробормотала Диана, глядя на воду, переливающуюся в чаше фонтана, — мы правда уезжаем через четыре дня? Голос её был тихим, почти задумчивым, с лёгкой грустью. Клинт глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от белых фасадов с балконами, увитыми цветами. — Увы. Или к счастью. Зависит от того, где окажешься после. Дома будет проще дышать… или, наоборот, станет тяжелее. — Я бы осталась, — сказала Диана, и в её словах не было шутки. Она замедлила шаг, коснулась пальцами листа апельсинового дерева. Он был тёплым и чуть шершавым. — Эта страна будто создана, чтобы влюбиться. Или запутаться. Он усмехнулся. — Или начать задавать себе вопросы, на которые дома будет неудобно отвечать. Типа: «А что, если я не хочу возвращаться к тому ритму?». — Именно. — Она повернулась к нему, глаза блестели. — Здесь всё как будто замедлено. И ты вдруг понимаешь, что не хочешь спешить. Просто… жить. Они свернули в узкую боковую улочку, почти тайную, с апельсиновыми деревьями, отбрасывающими тень на плитку. Воздух здесь был ещё гуще от запаха цветов. — Понимаешь теперь, почему Питер всё больше молчит? — продолжил Клинт, понизив голос. Диана кивнула. — Понимаю гораздо больше, чем он думает. И ты тоже, не притворяйся. Ты же видел, как он смотрит на Нила, когда думает, что никто не замечает. — Думаешь, у них всё так серьёзно? — Думаю, да. Даже если никто вслух этого не скажет. Любой, у кого есть глаза, уже понял. Это не просто симпатия. Это… когда человек становится твоим воздухом. Клинт согласился. — Он будет по нему скучать. Очень. Но я, пожалуй, впервые вижу Питера по-настоящему живым. — Потому что он наконец не только работает и несёт ответственность, — тихо сказала Диана, — но и чувствует. Кто-то рядом позволяет ему быть собой. Не прятаться за протоколом, не прятать глаза. Они вышли на небольшую тенистую площадь, где играли дети, их смех звенел, как колокольчики. В углу, под аркой, старик репетировал на скрипке, ноты дрожали, иногда срывались, но в них была такая искренность, что хотелось остановиться и слушать. Диана и Клинт замерли на минуту. — Думаешь, у них получится? — мягко спросил Клинт, глядя на детей. — Не знаю. Это всё сложно. Две разные жизни, два разных мира. Корона и паспорт, долг и свобода. Но если кто-то и способен превратить невозможное в возможное, то это они. — И всё же я бы посоветовал им осторожность, — сказал Клинт. — И хотя бы каплю удачи. Потому что один неверный взгляд в аэропорту и всё, заголовки: «Союз двух наций получил совершенно новый оттенок». Девушка усмехнулась. — Особенно в аэропорту. А ты думаешь, они будут прятаться? — Думаю, Нил будет стараться. Он привык держать всё под контролем. А вот Питер… забудет про всё, как только тот заснёт у него на плече в самолёте. И тогда уже никакие очки и шляпы не спасут. Диана задержала взгляд на стене, где под светлым камнем виднелась старая надпись на сантеллийском: «Amor sub umbra stat» - «Любовь стоит под тенью». — Эта страна умеет прятать чувства под красивыми словами, — сказала она. — Но сегодня… я думаю, она дала им шанс. Хотя бы на время. Внутри у обоих было странное, сладко-горькое чувство: радость за друзей и тихая грусть от того, что скоро всё изменится. Аурелия вокруг них дышала медленно, ласково, будто прощалась и обещала: «Возвращайтесь. Когда захотите».***
Дверь в комнату Нила была приоткрыта. Внутри царил лёгкий, уютный беспорядок: открытые чемоданы на кровати, стопки аккуратно сложенных рубашек, пиджаки, перекинутые через спинку кресла, планшет с открытой картой Вашингтона, коробка с письмами от детей и маленькая скрутка акварельных тюбиков, спрятанная между галстуками и документами. Блейн задержался на пороге на секунду дольше, чем собирался. Чемоданы всегда выглядели как что-то временное. Он постучал костяшками пальцев и, не дождавшись ответа, всё же приоткрыл дверь шире. — Можно? — негромко спросил он, заглядывая внутрь. Голос прозвучал ровнее, чем он себя чувствовал. Нил сидел на краю кресла, локти на коленях, взгляд рассеянный. Он поднял глаза и улыбнулся первым. — Конечно. Заходите. Курт вошёл следом и сразу обратил внимание на кисти и акварели, аккуратно уложенные между одеждой. Блейн прошёл внутрь медленно, почти осторожно, словно боялся что-то нарушить. Его взгляд задержался на карте Вашингтона. Он невольно прикинул расстояние. Потом ещё раз. Слишком далеко, чтобы заскочить на ужин. Слишком далеко, чтобы услышать шаги в коридоре ночью. — Ты правда уезжаешь? — раздалось от Блейна. Голос был тихим, но в нём сквозила смесь восторга и грусти. Он сам не понял, что в этом вопросе больше: надежды, что ещё можно передумать, или желания услышать окончательное «да». — Уже всё решено? — уточнил Курт, останавливаясь у двери. Нил слегка склонил голову. — Решено. Вылет через четыре дня. Всё подписано, всё согласовано. Два месяца. Два месяца. Блейн машинально пересчитал в голове. Восемь недель. Почти шестьдесят дней. Он кивнул, будто это была просто цифра, а не пустое место за семейным столом. Он подошёл ближе и сел на подлокотник дивана, стараясь держаться чуть выше, чуть увереннее. Сверху было легче говорить правильные вещи. — Это очень… правильно, — сказал он почти шепотом. — Даже если немного очень грустно. Замок без тебя будет… тише. Он не добавил, что тишина в замке всегда пугала его в детстве. Что когда Нил уезжал даже на день с отцом, коридоры казались длиннее. Нил виновато усмехнулся. — Блейн, ты же знаешь, что ты мой самый любимый младший брат. И ты просто обязан радоваться, что я наконец выбрал что-то ради себя. Блейн искренне улыбнулся. И всё же в груди что-то болезненно сжалось. Он так долго хотел, чтобы Нил выбрал себя. И теперь, когда это произошло, оказалось, что отпускать не легче. — Ну и ради него, — с лёгкой улыбкой уточнил Курт, скрестив руки на груди. Нил на секунду отвёл взгляд, но не стал оправдываться. Только сказал, глядя в пол: — Ради нас обоих. Просто… я понял, что если не позволю себе жить, то никакой трон, никакая ответственность не помогут. Всё рассыплется. Блейн знал это слишком хорошо. — Мы это понимаем. Правда. И гордимся тобой. Я вообще впервые вижу, чтобы ты ходил с таким лицом. — С каким? — спросил Нил, поднимая взгляд. — С настоящим, — ответил Блейн просто. — Без этой… королевской улыбки. Без той, которую ты надеваешь для всех. Он вспомнил, когда впервые заметил эту улыбку. Ему было пятнадцать. Нил только что вышел с заседания Совета и выглядел идеально. И совершенно одиноко. Нил чуть усмехнулся, покачал головой и вдруг стал по-настоящему похож на старшего брата, на того, кто всегда знал, как утешить, но редко позволял утешать себя. — Вы будете скучать? Блейн не ответил сразу. Он провёл ладонью по спинке кресла, будто выравнивал невидимую складку. — Конечно, я очень, — без пафоса ответил Блейн. — Замок без тебя, как картина без главного цвета. Но мы знаем, ради чего ты летишь. И с кем ты летишь. Курт шагнул ближе, присел на край кровати. — Питер хороший человек, — добавил он. — Он смотрит на тебя… с уважением и с теплом. А это дорогого стоит. Не каждый способен так смотреть на того, кто носит корону. Нил хмыкнул, пытаясь разрядить атмосферу. — Не беспокойтесь, со мной будет Моззи. Формально в роли советника. Неофициально в роли дуэньи и генератора теорий заговора. Он уже составил список из двадцати семи мест, где «может быть жучок», и требует отдельную полку под шляпы. Блейн засмеялся, и смех получился чуть громче, чем нужно. — Ты, значит, и отдохнёшь, и вдохновишься, и, как бы это сказать… поживёшь настоящей жизнью? Нил замолчал на миг, глядя в окно. — Да. Возможно, впервые за долгое время. Курт взял в руки шарф. — Ничего не забыл? Паспорт, зарядку, приличное количество сарказма? — Сарказм упакован первым, — уверенно сказал Нил. — И ещё… мишку. Того вязаного, с короной. От детей. Он милый. Блейн выдохнул. Конечно, Нил возьмёт мишку. Он всегда брал с собой то, что связывало его с домом. Он встал и обнял брата. Сначала легко. Потом крепче. Нил обнял в ответ, и он на секунду закрыл глаза. — Только не становись там совсем другим, ладно? — прошептал Блейн в ткань рубашки. — Мне нужен тот старший брат, который однажды научил меня играть в шахматы, а потом швырнул доску, когда я впервые выиграл. Он улыбался, но пальцы сжались сильнее. — Ты тогда жульничал, — буркнул Нил. — Конечно, — усмехнулся Блейн, отстраняясь. — Я же твой младший брат. Курт подошёл, положил руку на плечо Нила. — Спасибо, — произнёс Нил. — За то, что вы есть. Блейн покачал головой, глядя куда-то в сторону, чтобы глаза перестали предательски блестеть. — Нам пора. Но ты… не забывай, кто ты. Он задержался у порога и обернулся на секунду. Словно запоминал: свет в комнате, раскрытые чемоданы, брата на фоне окна. — И будь счастлив, брат. По-настоящему. Мы присмотрим за всем, не волнуйся. Замок не рухнет без тебя. А если рухнет, то мы скажем, что это был твой план. Он улыбнулся. — Спасибо вам обоим.***
Террасная столовая в южном крыле была уютной. Лампы под абажурами из матового стекла отбрасывали мягкий, тёплый свет на тёмное дерево стола, на старинные фотографии в серебряных рамах и на тонкий фарфор, которым пользовались только «для своих». Королева сама расставляла салфетки. Король уже сидел за столом с бокалом сухого белого вина и перебирал страницы дневного отчёта, хотя глаза его скользили по строчкам без особого интереса. Он ждал сыновей и ждал разговора, который висел в воздухе. Нил уверенно вошёл первым, в глазах лёгкая усталость, смешанная с предвкушением. За ним Блейн почти вприпрыжку, с той энергией, которая всегда появлялась, когда он чувствовал, что что-то важное происходит. — А вот и наши молодые мужчины, — сказала Эмилиана, поворачиваясь с тёплой улыбкой. Она подошла, коснулась щеки Нила лёгким поцелуем, потом обняла Блейна за плечи. — Надеюсь, вы проголодались, потому что я настояла на ризотто с шафраном и креветками. Повара сегодня превзошли себя. — Если мама настояла, никто не посмеет возразить, — отозвался Блейн, усаживаясь и тут же беря кусок хлеба. — Даже отец. — А если рискнёт, то пусть идёт спать голодным, — добавил Джеймонт с усмешкой, и внимательно взглянул на Нила. — Добрый вечер, дети. — Добрый вечер, отец, — ответил Нил, садясь напротив. Он чувствовал тепло от ламп, запах ризотто, лёгкий аромат вина и странное спокойствие, которое пришло после всех этих дней ожиданий. — И сыр всё такой же вкусный, — добавил Блейн, воровато потянув ломтик со стола перед тем как сесть. — Приятно, что хотя бы еда стабильна. На лице у короля мелькнула усмешка. — Сыновья моей крови, — хмыкнул король, — все время ищут лазейки до начала ужина. — Это был научный интерес, — отозвался Блейн. — Проверка плотности и влажности сыра. Могу составить отчёт. Эмилиана негромко рассмеялась, поправляя салфетку, будто смех тоже требовал аккуратности, а Джеймонт наконец отложил бумаги. Разговор начался с обычных тем: кто кого видел на утреннем совещании, что сказал министр финансов о новом урожае, как прошёл визит итальянского посла. Но скоро всё перешло на то, что волновало всех: предстоящую поездку. — Уже всё подтверждено? — спросил Джеймонт, отрываясь от бокала. — Подтверждено, — кивнул Нил. — Самолёт прилетит за делегацией в назначенное время. Я полечу с ними. Эмилиана чуть нахмурилась от привычной материнской тревоги. — На американском борту? — Да. Мистер Бёрк, как глава делегации уже обговорил все условия. Я зарегистрирован как частное лицо, но сохраняю статус наследного принца. Формально я сопровождаю делегацию как куратор обменных программ. Всё оформлено через дипломатический канал. Наше посольство сделало запрос, его одобрили час назад. Блейн оторвался от хлеба, прищурился. — И как ты пройдёшь таможню? С паспортом «Нейлард Джеймонт Николас Треволие Кэффрион» и короной в ручной клади? Нил засмеялся. — Через VIP-зону. Всё будет формально и спокойно. С моим статусом никаких очередей. Но главное без лишнего внимания. — Всё равно ты останешься принцем, — заметила Эмилиана мягко, но твёрдо. — Внутри. И снаружи. — Конечно. Я же не отказываюсь от этого. Просто не хочу, чтобы на каждом шагу вспоминали. Мне важно почувствовать жизнь вне протокола. Просто… ходить, говорить, ошибаться. Джеймонт долго смотрел на него. — Тебя не пугает, что это может затянуть? — спросил он наконец, но в голосе было больше любопытства, чем строгости. Нил помолчал, глядя в свой бокал с водой. — Пугает всё, что стоит того. Но я уверен: если не сделаю этого сейчас, потом пожалею. Каждый день буду думать: «А что, если бы я позволил себе…» Я устал думать «а что, если». Эмилиана положила руку на его запястье. — Ты не один там будешь. И мы не одни здесь. Просто… будь осторожен. — Я буду, — тихо ответил Нил. — Обещаю. Блейн откинулся на спинку стула, глядя на брата с лёгкой улыбкой. Король взял кусок хлеба, задумчиво покрутил его в пальцах, будто собирался сказать что-то между делом, но в итоге произнёс ровно и спокойно, как решение, которое уже созрело. — Я подумал, что когда ты вернёшься, мы могли бы провести совет в узком составе. Без министерских речей, просто ты, я и несколько старых советников. Посмотреть, как ты видишь страну теперь, после поездки. — Это большая честь, — тихо ответил Нил. — Я бы хотел. Блейн, будто почувствовав момент, подмигнул брату и сказал: — Мама, если ты вдруг захочешь ещё кого-то отпустить на пару месяцев в Европу, то я тут, весь внимание. — Ты только что вернулся, — отрезал Джеймонт. — Не успел опору почувствовать, а уже стремишься снова сбежать? — Я не сбегаю, я расширяю горизонты, — невинно отозвался Блейн и, откинувшись на спинку стула, добавил с вдохновением. — Знаете, я тут подумал. Когда Нилу было восемнадцать, он поехал в Европу. Через пять лет, то есть сейчас он летит в США. Так? Нил чуть склонил голову: — Логика прослеживается. Блейн продолжил, распаляясь: — Мне сейчас восемнадцать. Значит, через пять лет, когда мне будет двадцать четыре, я тоже хочу полететь в США. Причём официально заявляю: буду требовать разрешения! И, возможно, не один. Он бросил на родителей выразительный взгляд: — Я почти уверен, что с Куртом нам там будет очень весело. Особенно если у нас будет месяц в Нью-Йорке. Ну, или хотя бы в Бостоне. Там, говорят, отличные театры. Королева рассмеялась, прикрывая губы салфеткой: — Интересно, кто из вас с таким восторгом заводит разговоры о дипломатических миссиях, а кто о театрах и кофе на Бродвее? — Разные формы культурного обмена, — не моргнув, парировал Блейн. — У каждого свои приоритеты. Король качнул головой, но не смог скрыть улыбку: — До двадцати четырёх лет ещё много времени. Посмотрим, как ты себя проявишь. — Начну с отчёта по плотности сыра, — буркнул Блейн, отламывая ещё кусочек. Все рассмеялись. — А пока брат в США, кто-то же должен будет очаровывать публику на приёмах? Нил посмотрел на Блейна так, как смотрят старшие братья, когда знают, что сейчас надо поддержать, не делая из этого большого дела. — Ты справишься, — уверенно сказал Нил. — Ты ведь очаровываешь с шести лет. Вспомни банкет с венгерской делегацией. Ты тогда, кажется, пел на столе. — Нет, — вмешалась Эмилиана, — он тогда пытался говорить по-венгерски и сказал что-то вроде «моя кошка — старый пирог». — Я до сих пор не уверен, что не был прав, — хмыкнул Блейн.***
— Ты точно не хочешь взять с собой хотя бы одного гвардейца? — спросила Эмилиана чуть позже, когда тарелки почти опустели. — Если только он будет одет как бариста и будет знать рецепты тридцати видов кофе, — усмехнулся Нил. — Мама, всё под контролем. Я не один. Со мной будет Моззи. Блейн фыркнул в бокал с водой. — Ну, если с тобой Моззи, то… — …то как минимум скучно не будет, — закончила за него Эмилиана и чуть улыбнулась. — И, возможно, ты вернёшься с парой новых теорий заговора. Они продолжили ужин в том же духе: без официоза, с вопросами и шутками, с теми маленькими семейными подколками, которые были только у них. — Ты будешь писать? — спросила королева, когда ужин подходил к концу. Она смотрела на Нила с нежностью. — Каждый день. Или через день. Смотря как там будет с часами и кофе. Но буду. Обещаю. Джеймонт отставил бокал, звук стекла о дерево прозвучал неожиданно громко в тишине. — Мы тебя отпускаем, — сказал он просто. — Иди. Смотри. Учись. Возвращайся. На лице Нила появилась почти детская благодарность. — Спасибо. Всем вам. Блейн шутливо поднял бокал с водой. — За Нила. За два месяца без протокола. И за то, чтобы он вернулся таким же… настоящим. Все подняли бокалы, без тостов, но с любовью, которая не нуждается в словах. Нил почувствовал, как тепло разливается по груди. От семьи. От того, что они понимают. И отпускают. Когда ужин подошёл к концу, Блейн потянулся, бросив быстрый взгляд в сторону окна, где уже сгустился вечер: — Пойду, пожалуй, найду Курта. Он обещал мне показать наброски — у него там серия с видами Монтерре, и я должен одобрить композицию. Без меня он, конечно, справится… но я всё равно должен одобрить. — Передай ему, что пусть не забывает подписывать работы, — сказала Эмилиана. — Его почерк — это уже половина настроения. — Так и скажу, — с улыбкой ответил Блейн, поднимаясь. Он подошёл к матери, поцеловал её в щёку, затем к отцу. Тот слегка сжал плечо сына. — Не задерживайся, — сказал Джеймонт. — Завтра рано встаём. — Разумеется, Ваше Величество, — с преувеличенным поклоном пошутил Блейн и вышел из столовой, оставив за собой лёгкое послевкусие смеха. Наступила тишина. Эмилиана откинулась на спинку стула: — Ты выглядишь спокойнее, чем я ожидала. — Это… спокойствие внутри, — мягко ответил Нил. — Я не знаю, что будет. Но знаю, что хочу быть там. Джеймонт молча слушал. — Ты уже взрослый. И если хочешь, чтобы мы доверяли тебе страну, ты должен начинать с честности с собой. Нил перевёл на них взгляд. — Спасибо вам. Не только за разрешение. А за то, что знаете, когда отпустить и когда остаться рядом. Он встал, подошёл к матери, наклонился, обнял её крепко. — Береги себя, — прошептала Эмилиана. — И не забывай пить воду. И есть что-то, кроме кофе. — Постараюсь, — отозвался он с улыбкой. К отцу он подошёл иначе, с уважением. Мужчина к мужчине. Наследник к королю. Сын к отцу. Джеймонт поднялся, встретил его взгляд. — Не стану говорить напутствий, — ровно сказал он. — Всё уже сказано. Просто знай, что, если позовёшь, я приеду. Сразу же. Как отец. Нил не смог бы сейчас сказать ничего лучше, чем простое: — Я знаю. Они обнялись.***
Кейт сидела у окна в своей маленькой гостиной, той, что выходила на южный сад, где кипарисы стояли ровными стражами, а между ними виднелась извилистая дорога, уходящая к морю. Она просматривала корреспонденцию: приглашения, письма от подруг, официальные благодарности за бал. Ручка в её руке двигалась медленно, ответы выходили короткими, но тёплыми. Внизу, в холле, заговорили слуги. Каталина подняла голову, прислушиваясь. Через минуту её камеристка, молодая женщина по имени Лючия, поднялась по лестнице и мягко проговорила в дверной проём: — Его Высочество принц Нейлард просит разрешения видеть вас. Каталина отложила письмо и коротко улыбнулась. — Проводите. Она встала и прошла к центру комнаты. Сердце застучало чуть сильнее обычного от предчувствия. Она знала, зачем он пришёл. Когда Нил вошёл, их взгляды встретились сразу. Он выглядел собранным, но в глазах была та лёгкость, которую она видела редко. — Я слышала, ты собираешься в путь, — сказала Кейт первой, не давая тишине затянуться. Нил согласно кивнул. — Да. В США. Вместе с делегацией. Она чуть наклонила голову, рассматривая его. — Как официальное лицо? — Нет. Как частное. Но формально сопровождаю делегацию: куратор по вопросам университетского обмена. Иммунитет сохранён, дипломатический канал подтверждён. Всё оформлено чисто. Каталина отреагировала, так будто всё это уже знала, будто кто-то из слуг или секретарей успел шепнуть ей утром. Она подошла к окну, повернулась к нему спиной на мгновение, глядя на сад. — И Питер? — Он же глава делегации, — ответил Нил спокойно, но твёрдо. — Конечно мы будем на одном борту. И… большую часть времени... вместе. Она на мгновение отвела взгляд в сторону. Потом снова перевела прямо на него. — Ты счастлив, Нил? Он промолчал, не потому, что не знал ответа, а потому, что хотел ответить честно. — Я пытаюсь быть честным с собой, — ответил он наконец. — Наверное, это первый шаг. А дальше… посмотрим. Каталина подошла ближе и осторожно коснулась его руки. Пальцы её были прохладными. — Ты всегда был честен, — сказала она. — Просто иногда слишком благороден. Но я рада. По-настоящему рада. Она отпустила его руку и добавила, почти весело, чтобы разрядить воздух: — Хотя если в американской прессе появятся слухи, я потребую долю в их правде. Буду первой, кто скажет: «Да, я знала, и это было прекрасно». Они оба улыбнулись. — Береги себя, — сказала она уже мягче. — И… напиши, когда окажешься там. Пусть хоть кто-то из нас поживёт без масок. — Обязательно, — ответил Нил. Они коротко обнялись. Не как бывшие возлюбленные, а как люди, которые уважают друг друга и желают друг другу добра. Нил почувствовал знакомый запах её духов и на миг вспомнил все те танцы, разговоры, моменты, когда они оба старались быть идеальными. Но теперь это было далеко. Он вышел не оглядываясь. Каталина вернулась к столу. Села. Письмо, которое было в руках, осталось нечитаным. Она просто смотрела в окно, туда, где за кипарисами виднелась дорога. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё в золотисто-розовый. В груди у неё было странное: лёгкая грусть, смешанная с облегчением. Она знала: Нил уходит не от неё, а к себе. И это было правильно. Она взяла ручку, но не написала ничего. Просто сидела, глядя на дорогу, и думала: «Пусть летит. Пусть живёт. А я… я буду рада за него. По-настоящему». И в этой тишине комнаты, где ещё витал запах жасмина и лаванды, она наконец почувствовала, что может отпустить окончательно.***
Два дня спустя в комнате наследного принца окна были распахнуты настежь, и за ними шумела листва. Чемоданы стояли открытыми на полу и на кровати, стопки одежды выстроились на диване и креслах. Аккуратные, но уже с лёгким намёком на хаос предстоящей поездки. В воздухе пахло свежим льном, кожей новых туфель и чуть-чуть кофе. Моззи принёс эспрессо для всех, но только себе позволил пить его стоя. Нил стоял у шкафа, держа в одной руке вешалку с идеально скроенным пиджаком от Tom Ford, а в другой держал серо-синий худи, мягкий, потрёпанный на рукавах от частой носки. Лицо его выражало настоящую муку выбора, брови сдвинуты, губы поджаты. Взгляд бегал от одного к другому, будто он решал не про одежду, а про целую жизнь. Блейн сидел на ковре у кровати, скрестив ноги, и листал список покупок на планшете, пальцы быстро бегали по экрану, но глаза то и дело поднимались к брату с лукавой улыбкой. Курт с аккуратной серьёзностью складывал рубашки в тонкую бумагу. Моззи расположился у окна в кресле-качалке, с чашкой эспрессо в руке и театрально закатывал глаза при каждом упоминании слова «футболка». Питер стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал за всем этим с улыбкой. Словно попал в затянувшуюся сцену из документального фильма о переезде королевских особ, где никто не играет роль, а все просто живут. — Вы правда считаете, что стоит взять вот это? — Нил поднял худи, поворачивая его в руках, будто это был подозрительный экспонат. Курт не отрываясь от рубашки ответил спокойно, но твёрдо: — Абсолютно. Ты же едешь в США, а не на открытие сезона в Венской опере. Там люди ходят в худи даже на лекции по квантовой физике. А ты в костюме будешь выглядеть как тот, кто пришёл продавать страховку. — И всё же, — подал голос Моззи, вытягиваясь в кресле и театрально потягиваясь, — я бы предложил компромисс. Пару костюмов оставить. Для драматического эффекта. Вдруг тебя позовут на тайный приём в посольстве Монако. Или на импровизированную лекцию по стилю жизни на TED. Представь: ты выходишь в зал в этом шедевре от Tom Ford, а все думают: «Кто этот загадочный европеец с идеальной осанкой?». Питер наконец оторвался от косяка и шагнул ближе. — Погоди. Ты что, правда везёшь с собой костюмы от Tom Ford? В невинных глазах Нила мелькнула озорная искра. — А что? Они сидят идеально. А один из них я сам подбирал в Милане. Питер подошёл ещё ближе, покачал головой, но улыбка стала шире. — Да не в этом дело. Просто… ты меня с ума сведёшь. У тебя в одном чемодане формальная дипломатия, в другом художник-интроверт, а в третьем городской модник, готовый к артхаус-фестивалю. Как ты собираешься это всё носить? — И ты ещё не видел чемодан с красками, — заметил Блейн, заглянув в список на планшете и фыркнув. — Там по мелочи: пастель, акварель, два альбома, кисти, спирт для разведения и фартук с вышивкой «Trevo не объясняет, он творит». Я вообще думаю, это будет твой главный секретный агент. — Я отказываюсь комментировать, — буркнул Питер, хотя улыбка всё же скользнула по его лицу. Он смотрел на Нила так, будто видел его впервые и одновременно знал наизусть. Моззи поднял чашку, как бокал для тоста. — И правильно. Этот фартук уже почти национальное достояние. Но вернёмся к сути. Дорогой принц, ты должен быть универсален. Мы едем в страну, где можно начать утро в кофейне с поэтическим слэмом, а закончить на гала-ужине с профессорами, которые обсуждают квантовую мораль. Поэтому пара костюмов да. Несколько образов «я один из вас, ребята»: джинсы, футболки, кеды. Одно пальто «я скромный аристократ». Пара тёмных рубашек на случай полуофициальных ужинов. И пусть один шарф будет немного… вызывающим. — У меня есть шарф с ручной вышивкой из Феса, — отозвался Нил, уже откладывая худи в стопку «да». — О, Лоза, храни его, — вздохнул Моззи, театрально прижимая руку к сердцу. — Вот с него и начнём провокацию. Один взгляд на этот шарф и все поймут: этот человек здесь не просто так. Блейн захлопнул планшет и потянулся, как кошка. — Мне нравится, как всё превращается в дипломатический балет вокруг вопроса «можно ли быть собой и не выглядеть слишком собой». Уверен, мама бы сказала: «Главное, чтобы ты был чист, выспался и не забыл сказать “спасибо”». — И написал домой, — добавил Курт, аккуратно заворачивая последнюю рубашку. Нил наконец бросил худи в одну из стопок, повесил костюм и повернулся к Питеру. — Скажи честно. Как ты меня хочешь видеть: в Нью-Йорке, в кампусе, на улицах? — Просто собой. В чём бы ты ни был. Главное, чтобы ты мог в этом дышать. А если вдруг не получится, то у меня найдётся лишняя рубашка и кофе. Одно из двух всегда помогает. Нил медленно, почти застенчиво улыбнулся. Потом, чуть пожав плечами, пробормотал: — Ладно. Джинсы да. Tom Ford да. Фартук обязательно. И, наверное… взять шарф из Феса. Чтобы немного не забывать, откуда я. — И куда возвращаться, — тихо сказал Блейн, глядя на брата с непривычной нежностью. — Особенно если шарф пахнет домом, — добавил Курт, складывая руки на груди. — А если он не пахнет, — театрально изрёк Моззи, поднимая чашку, — мы сбрызнем его лимонным лосьоном и придадим нужный смысл! Всё будет аутентично. Они все рассмеялись. И на фоне чемоданов, стопок одежды и солнечных бликов, всё это выглядело почти как сцена из другой жизни. Не королевской. Просто той жизни, где можно выбирать худи вместо пиджака, смеяться над фартуком и знать, что рядом те, кто не даст тебе потеряться.***
Когда чемоданы были почти упакованы, шарф аккуратно свёрнут и уложен поверх стопки рубашек, а список вещей наконец сверстан, утверждён и даже распечатан (Моззи настоял на бумажной версии «на случай апокалипсиса без интернета»), гости начали расходиться один за другим. Комната постепенно пустела, оставляя после себя ощущение лёгкого, приятного хаоса. Блейн хлопнул брата по плечу. — До ужина! — сказал он, уже поворачиваясь к двери. — Если не появишься, скажу маме, что ты снова берёшь с собой обувь, которую сам терпеть не можешь. Ту самую, лакированную, в которой ты ходишь, как по минному полю. Нил фыркнул, провожая его взглядом. — Ужас. Я сдаюсь. Иди, предатель. Моззи вытянулся в полный рост, будто готовился к финальному акту оперы, и, отдуваясь, произнёс: — Уведомите, если будет внезапный приём королевы Англии, я найду повод не прийти. Ах да, и не забудьте: список для ручной клади ещё не утверждён. Я настаиваю на отдельном кармане для детектора жучков и запасной пары очков для чтения микрофильмов. Курт, не отрываясь от планшета, спокойно вставил: — Сейчас в Англии снова король. Карл III. Моззи застыл, буквально замер посреди комнаты, приподняв бровь так высоко, что она почти скрылась под шляпой. — Да? Ой… я забыл. Всё меняется так стремительно. У меня до сих пор где-то лежит открытка с «Боже, храни королеву». И марка с её профилем. Я её берегу как артефакт. Нил, усмехнувшись, добавил: — Мы же были на его коронации. Ты ел бутерброды с огурцом и спорил с архиепископом, потому что он сказал, что в церкви нельзя аплодировать. — А я и не аплодировал! — возмутился Моззи, всплеснув руками. — Я одобрительно щёлкнул пальцами. Совершенно разный культурный контекст. Он просто не понял нюансов одобрения в эпоху постмодерна. — Конечно, Ваше Чудаковатейшество, — хмыкнул Нил, качая головой. — Именно за это вас и держим. Когда за ними захлопнулась дверь, в комнате остались только он и Питер. Нил стоял, прислонившись к столу, спиной к стопкам вещей, руками опираясь на край. Он чувствовал лёгкую усталость от сборов, но внутри странное возбуждение: всё почти готово, всё почти начинается. Питер подошёл ближе. Несколько шагов и расстояние между ними стало таким маленьким, что Нил ощутил тепло его тела даже сквозь ткань рубашки. — Всё упаковано? — негромко спросил Питер, голос чуть ниже обычного, с той хрипотцой, которая появлялась, когда он говорил только для него. — Почти. Остались только… мелочи. Документы, зарядка и пара вещей, которые нельзя положить в чемодан. Питер не торопился отвечать. Он смотрел на Нила так, будто запоминал каждую черту: светлые глаза, лёгкую тень щетины на щеках, чуть растрёпанные волосы у виска. — Хочешь, чтобы всё это получилось? — спросил он наконец. Нил выдохнул. — Очень. Но, знаешь… Я даже не жду, что будет легко. Я просто хочу, чтобы хоть немного было по-настоящему. Без обязанностей каждую минуту. — Даже без короны? — шепотом спросил Питер. — Особенно без неё. Питер шагнул ещё ближе. Коснулся его руки кончиками пальцев, осторожно, как будто спрашивал разрешения. — Я боюсь, — сказал он вдруг, и голос едва заметно дрогнул, но Нил услышал. — Не того, что будет сложно. А того, что это окажется слишком хорошо. Что я привыкну. Что потом… будет больно возвращаться к реальности. Нил прямо посмотрел на него. — Тогда не бойся. Если будет хорошо, мы будем знать, что не зря рискнули. А если потом будет больно… мы переживём. Потому что теперь мы знаем, что такое «хорошо». И это уже не отнять. Питер опустил взгляд, потом сжал его ладонь крепче. — Скажи, если тебе станет тяжело. Если будет слишком громко, слишком чуждо, если всё окажется не тем. — Я скажу. Но только тебе. — Я буду рядом. — Даже если я засну на твоём плече в самолёте? Питер усмехнулся. — Тем более. Только не храпи. И не забирай мой плед. — Я возьму свой, — ответил Нил шёпотом. — С запахом жасмина. Чтобы ты знал, где заканчивается моё плечо. Они оба чуть усмехнулись и Нил шагнул ближе. Почти неразрешимое расстояние между ними исчезло. Он поднял руку и аккуратно коснулся шеи Питера, большим пальцем провёл по линии скулы, как будто спрашивал: «можно?». Питер не ответил словами. Он только медленно наклонился и их губы встретились. Поцелуй начался медленно, почти робко, как будто оба боялись спугнуть момент. Нил почувствовал тепло дыхания на своей коже. Он приоткрыл губы, и Питер ответил мгновенно, углубляя поцелуй, но всё так же нежно. Язык коснулся языка, и Нил ощутил, как по спине прошла волна дрожи: приятной, почти электрической. Руки Питера скользнули по его спине прижимая ближе, пальцы чуть сжались. Каждый вдох, каждое касание губ казались отдельным миром. Он чувствовал лёгкую щетину на щеке. Она чуть царапала кожу, и всё это было таким настоящим, что на миг стало почти больно от переполнявшего счастья. Потом Питер первым сделал шаг назад. — До послезавтра, — вполголоса произнёс он. — В аэропорту, как обычно, я буду делать вид, что всё формально. Нил легко улыбнулся. — А я что не замечаю, как ты ищешь меня глазами.
