Глава 51. Немного не туда
17 апреля 2026 г., 14:17
***
Нью-Йоркские дни начали сливаться один в другой так мягко, что Нил иногда просыпался и не сразу понимал, какое сегодня число, какой день недели и сколько времени они уже живут в этом странном, почти неправдоподобном счастье. Утро в квартире всегда приходило раньше, чем они были готовы его впустить. Свет просачивался сквозь лёгкий тюль, прохладный воздух шевелил занавеску, где-то внизу уже шумел город, а у них всё ещё была своя отдельная тишина, в которой существовали только кожа, дыхание, подушки и ленивые полусонные разговоры. Иногда первым просыпался Нил. Лежал на боку, смотрел на Питера так долго, будто до сих пор не привык к тому, что может делать это без спешки, без страха, без необходимости сразу надевать на лицо привычное выражение наследного принца. Питер даже во сне держал его рукой за талию, словно не хотел отпускать. Нил осторожно проводил пальцами по его груди, склонялся ближе и касался губами плеча. Питер, не открывая глаз, только сонно улыбался. — Ты опять не даёшь мне спать, да? — бормотал он. — Уже утро, — шептал Нил. — Нью-Йорк просыпается. — А я ещё нет. Тогда Нил устраивался у него на груди, Питер подтягивал его ближе, и день ещё некоторое время не существовал. Не было музеев, высоток, дел, планов. Только их собственное медленное время, в котором можно было остаться ещё на пять минут. Или на час. Или до полудня. А бывало наоборот, Питер открывал глаза первым и видел Нила спящим, растрёпанным, тёплым, наконец-то спокойным. Иногда касался его затылка, гладил шею, целовал в висок. Нил просыпался медленно, открывал один глаз и бормотал, что с утра пораньше не потерпит формальностей, а Питер обещал ему кофе. Много кофе. И ещё больше поцелуев. Так проходили их дни: они ели пиццу в постели, спорили об ананасах, засыпали под сериалы, снова просыпались среди спутанных простыней, заказывали мороженое, которое таяло быстрее, чем они успевали его доесть, смеялись над чем попало, целовались на кухне, пока закипал кофе, и разговаривали о пустяках с такой серьёзностью, будто от этого зависела внешняя политика. Нил учился жить без выстроенной вокруг него системы. Искал вещи сам. Выяснял, почему кофеварка вдруг решила его унизить. Стоял босиком у холодильника с виноградом в руке и делал вид, что абсолютно естественно чувствует себя в обычной квартире. Питер наблюдал за этим с тихой, усталой нежностью: иногда подшучивал, иногда помогал, иногда просто прижимал его к себе у кухонного острова, когда Нил начинал раздражаться на слишком «человеческую» реальность. Однажды в субботу под вечер Питер стоял у холодильника с бокалом вина и смотрел, как Нил перебирает рубашки у зеркала, будто собирается на официальный приём. — Ты идёшь на свидание или к президенту? — спросил он. Нил бросил на него лукавый взгляд. — А разве это не одно и то же, когда свидание с тобой? Питер усмехнулся и предложил клуб. Сам. Из чистого коварства или потому, что после нескольких дней, проведённых почти безвылазно в кровати, им обоим хотелось шума, света и толпы. Нил сделал вид, что сомневается, но согласился почти сразу. С условием, что после клуба они вернутся домой и останутся в постели до полудня. С реваншем за любые попытки флирта со стороны внешнего мира. Ночной Манхэттен встретил их ярким неоном, горячим воздухом и музыкой, которая проходила прямо сквозь кожу. Сначала они стояли у барной стойки, растворяясь в шуме, а потом Нил взял Питера за руку и уверенно повёл на танцпол. В белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы больше, чем следовало, с ленивой улыбкой и тем самым взглядом Нил двигался вокруг него легко, почти поддразнивая. Он касался его запястьем, плечом, бедром. То приближаясь вплотную, то отстраняясь ровно настолько, чтобы Питер почувствовал отсутствие его тепла. Каждый раз, когда Нил прижимался ближе, Питер ощущал жар его тела сквозь тонкую ткань. Музыка становилась всё глубже и тяжелее. Свет стробоскопов бил по лицам, превращая всё вокруг в размытый, пульсирующий фон. Нил повернулся спиной, прижался к Питеру и медленно провёл бёдрами по его паху, откровенно дразня. Питер выдохнул сквозь зубы, его ладони тут же легли Нилу на талию, пальцы впились в ткань рубашки. — Если ты продолжишь вот так… — хрипло проговорил Питер ему на ухо, почти касаясь губами мочки, — мы уедем отсюда очень быстро. Нил повернул голову, их губы оказались опасно близко. — А ты разве не хочешь? — выдохнул он, намеренно медленно потираясь о Питера. — Чтобы все увидели, с кем ты пришёл… и кому я принадлежу сегодня ночью? Питер не выдержал. Он резко развернул Нила к себе лицом, прижал крепче и поцеловал. Он понял, что действительно не хочет делить Нила ни с чьими взглядами. Они вышли из клуба, едва не забыв заплатить за напитки. На улице их встретил тёплый ночной воздух, но он уже казался холодным по сравнению с тем жаром, который горел между ними.***
Когда дверь квартиры захлопнулась, остались только быстрые, жадные поцелуи в коридоре, сорванный с плеч пиджак, руки Питера под рубашкой Нила, слишком горячая кожа и рассыпавшиеся по полу пуговицы. Нил смеялся, тяжело дыша между поцелуями. — Ты всегда такой… заведённый после клубов? — Нет, — ответил Питер, скользнув губами к его шее. — Это исключение. Очень, очень… конкретное исключение. Нил зацепил его за пояс, резко поменял позиции и прижал Питера спиной к стене, целуя в уголок губ и прикусывая нижнюю губу. — А если я буду танцевать так каждую ночь? — Тогда мы с тобой никуда не пойдём. Никогда. — Привяжешь к кровати? — Ты не представляешь, сколько раз я об этом думал. Потом была ночь, в которой Нью-Йорк, музыка, свет и танец полностью растворились в них двоих.***
А потом, уже глубокой ночью, когда квартира наконец затихла, случилось то, что всегда подкрадывалось неожиданно. Нил проснулся резко, будто кто-то толкнул его изнутри. Сел на кровати, чувствуя знакомую тяжесть в груди, сухость во рту и ту чёрную, вязкую тоску, которая приходила из самых тёмных мест внутри него. Питер спал рядом спокойно и ровно, а Нил смотрел в темноту и чувствовал, как внутри поднимается холодный, липкий страх. Он провёл ладонью по лицу, сильно сжал затылок, пытаясь удержать всё внутри. Внутри бушевали горечь, страх и тоска. Откуда-то из тех частей души, которые королевский долг грыз по капле. Здесь, в Нью-Йорке, всё было слишком настоящим. Слишком простым. Слишком свободным. Здесь он дышал полной грудью, здесь не было короны, придворных взглядов, вечных масок и бесконечной осторожности. Здесь он мог быть просто Нилом. И именно поэтому эта временность ранила почти физически. Он знал, что отпуск закончится. Знал с самого первого дня. Но в ту ночь мысль ударила по-настоящему: вернёшься ли ты назад тем же человеком? Сможешь ли снова войти в свою роль так, будто ничего не изменилось? Или однажды посреди очередного приёма просто не выдержишь и сломаешься? Питер шевельнулся рядом, сонно пробормотав: — …эй… Нил быстро провёл руками по лицу, стирая следы. Но было уже поздно. Питер открыл глаза и, даже в полумраке, сразу всё понял. Он не стал ничего требовать и не начал задавать вопросы. Просто сел, обнял Нила со спины, крепко прижал к себе и уткнулся подбородком ему в плечо. — Я знаю, — тихо сказал он. — Тебе не нужно сейчас говорить. Просто знай, что я рядом. Пока ты здесь, ты не один. Нил закрыл глаза. И только тогда позволил себе вздохнуть, будто только что всплыл на поверхность. — Я боюсь, что если вернусь… — прошептал он, — то не смогу снова стать тем, кем был. Что однажды просто не выдержу. Питер крепче обнял его и мягко поцеловал в висок. — Тогда не возвращайся тем же, — тихо ответил он. — Вернись другим. С тем, что теперь у тебя есть. Нил помолчал, потом едва слышно спросил: — Думаешь, это возможно? — Я думаю, тебе больше не нужно нести всё одному. После этих слов стало немного легче. Не совсем. Но достаточно, чтобы снова начать дышать.***
Однако даже в счастье, которое уже казалось почти привычным, постепенно начало накапливаться что-то усталое и неровное. И однажды вечером это всё-таки прорвалось. Питер убирал со стола после ужина, складывал картонные коробки и ставил посуду в раковину. Нил сидел на широком подоконнике с пустой чашкой в руках и смотрел на огни улицы. Потом тяжело выдохнул и сказал, не поворачиваясь: — Тебе не кажется, что это уже немного утомительно? Питер сначала даже не понял. — Что именно? — Всё это. — Нил сделал неопределённый жест рукой. — Я не жалуюсь… просто я устал быть обычным. Он сказал это спокойно, без истерики, но в голосе уже слышалась усталость, которую нельзя скрыть. Питер вытер руки полотенцем, подошёл и сел напротив. Нил, сбиваясь и глядя в пол, признался, что не думал, будто обычная жизнь может так выматывать. Что он устал от бесконечных мелочей. От того, что всё нужно делать самому. От бытового хаоса, который для большинства людей естественен, а для него превращается в ежедневный маленький квест. Питер выслушал молча, а потом ответил слишком ровно: — Добро пожаловать в жизнь. И в этот момент между ними что-то тихо треснуло. Нил невесело усмехнулся. — Я не для этого сюда приехал. — А для чего? Нил откинулся спиной к оконной раме и уставился в потолок. — Для тебя. Чтобы быть с тобой. А не для того, чтобы каждое утро воевать с кофеваркой. Питер опустил глаза и отложил полотенце. Его голос остался спокойным, но в нём уже проступал холод: — Значит, если рядом нет дворецкого и чёткого расписания, ты сдаёшься? Нил встал с подоконника, чашка дрогнула в руках. — Нет, я… Я просто не знал, что мне будет так тяжело. Я же стараюсь. — Да, стараешься. Но и жалуешься при этом через день. Нил поставил чашку на столик. — Прости, что я не привык жить в квартире, где ванна не набирается по нажатию кнопки, а мусор надо выносить самому! — Так живут миллионы людей. Неужели ты не можешь хотя бы пару недель… — не договорив, Питер махнул рукой. — Я правда не понимаю, почему такие вещи для тебя превращаются почти в трагедию. Нил сжал челюсти, прошёлся по комнате, остановился у двери и тихо, почти с болью, произнёс: — Я приехал сюда не как принц. Я приехал как человек, который просто хочет быть рядом с тобой. Но разговор уже пошёл не туда. — Тогда и веди себя как человек, — устав, не меньше чем Нил, ответил Питер. — А не как наследный принц, которому всё вокруг кажется неправильным, если это не по-сантеллийски. После этих слов наступила та самая тишина, в которой уже нельзя ничего исправить одним словом. Нил молча прошёл мимо него в спальню. Уже в дверях он обернулся: — Знаешь… я не привык просить. Но сейчас… просто дай мне немного времени. Питер смотрел ему вслед. В этом взгляде не было злости. Была усталость. И попытка понять. Он остался на кухне с полотенцем в руке и острым чувством, что между ними впервые появилась настоящая трещина. Маленькая, но реальная.***
Ночь после ссоры была почти бессонной для обоих. Но ближе к утру Питер просто протянул руку в темноте, и Нил откликнулся сразу, будто только этого и ждал. Переплёл пальцы, подался ближе и положил ладонь ему на грудь. — Я не хотел быть неблагодарным, — тихо прошептал Нил. — Иногда я сам себе не нравлюсь. Питер обнял его крепче и поцеловал в висок. — Я люблю тебя даже таким. Капризным. Упрямым. Уставшим. Особенно таким. Потому что это тоже ты.***
Нил сидел в полутени кухни босиком, держа в руках кружку с кофе, к которому так и не притронулся. Он просто смотрел в одну точку перед собой, медленно собирая мысли обратно в ровную линию. Питер вышел из спальни чуть позже, остановился в дверях и несколько секунд молча смотрел на него. — Поспал? — тихо спросил он. Нил кивнул, не оборачиваясь. — Более-менее. Между ними повисла осторожная, ещё не до конца растаявшая пауза. — Я вчера… — начал Нил и замолчал. Питер подошёл ближе, остановился прямо напротив и мягко сказал: — Я тоже. Этих двух слов оказалось достаточно. Нил тяжело выдохнул, едва заметно улыбнулся и уткнулся лбом ему в плечо. Питер крепко и спокойно обнял его, словно закрепляя то, о чём они уже договорились ночью без слов. Мир окончательно встал на место.***
Днём Нил разбудил Питера уже совсем по-своему: сначала мягким поцелуем, потом шуткой, потом ленивой, но довольной близостью, в которой исчезают последние следы вчерашней тяжести. Питер, выбравшись потом на кухню за кофе, только пробормотал, что Нил опаснее кофеина, а тот из спальни с улыбкой отозвался, что без него Питер всё равно уже не сможет. Так и вышло. Следующие дни снова стали легче. Не такими беспечными, как в самом начале, зато крепче. Теперь в них было не только удовольствие, но и пережитая вместе трудность, после которой даже простые вещи ощущались глубже. Они готовили завтрак молча и без неловкости. Гуляли по городу, держась близко друг к другу. Сидели в маленьком сквере на скамейке, и Нил, положив голову Питеру на плечо, тихо признавался, что иногда ему хочется всё бросить и уехать на край света, но если Питер рядом, значит, он уже на этом краю. Питер сжимал его ладонь и отвечал, что тоже не железный. Что ему тоже иногда хочется просто иметь Нила рядом, без всего мира вокруг. И этого было бы достаточно.***
Утром в их медленное, тёплое счастье, как всегда без спроса, ворвался Моззи. Дверь щёлкнула, и ещё до того, как кто-то из них окончательно проснулся, с порога раздалось бодрое: — Доброе утро, мои юные бездельники! Питер с трудом поднял голову с подушки, волосы торчали во все стороны. — Он пришёл… — простонал он и ткнулся лбом обратно в подушку. Нил, даже не открывая глаз, протянул сонно: — Это сон. Иллюзия. Я отказываюсь верить, что кто-то может быть настолько бодрым в понедельник. — Вижу, медовый месяц в самом разгаре, — продолжал Моззи, уже уверенно шаря по кухне, будто был у себя дома. — Любовь, страсть, пицца по расписанию, два литра мороженого и бесконечные фильмы. Всё как по учебнику. Осталось только завести собаку и начать говорить «мы». — Мы тебя уволим, — хрипло отозвался Питер, едва не засыпая снова. — Поздно, — отмахнулся Моззи. — Я пришёл не как друг, а как ваша совесть. И как тайный агент королевской формы, который обеспокоен тем, что Его Высочество рискует не влезть ни в один мундир к моменту возвращения. Нил выглянул из-под одеяла, медленно моргая, как котёнок, которого бесцеремонно выдернули из сладкого сна: — Угроза лишения мундира звучит почти эротично. — Ты испорчен. А теперь оба: в душ, в джинсы и в кроссовки. Мы едем наверх. Нью-Йорк ждёт, детки. Сначала Empire, потом SUMMIT One Vanderbilt. Я всё распланировал. Даже окна, в которые вы будете смотреть. Там видны все ваши сожаления и, главное, лишние килограммы. Питер со стоном накинул на плечи рубашку, валявшуюся на полу. — Я ненавижу то, как ты продуктивен по утрам, — пробормотал он, потирая лицо. Нил натянул простыню повыше и широко зевнул: — И что теперь? Мы должны восхищаться панорамой и притворяться, что не страдаем от высоты и вчерашнего вина? — Вы будете делать селфи на фоне горизонта, — парировал Моззи. — А я буду стоять рядом с выражением полного превосходства. Потому что, в отличие от вас, я не провёл воскресенье, занимаясь непотребством с человеком, который цитирует «Сумерки» в пьяном виде. — Я не цитировал «Сумерки»! — возмутился Нил, садясь на кровати и протирая лицо ладонями. — Неважно, — отмахнулся Моззи. — Через сорок минут вы должны быть готовы. И без возни в душе. Раздельно. Если услышу хоть один смешок, то отменю вам бейглы. Питер переглянулся с Нилом и тихо прошептал: — Он реально нас шантажирует едой. — Это работает, — так же тихо ответил Нил, уже соскальзывая с кровати. Он потянулся, обнажив спину, и добавил: — А SUMMIT… красиво ведь. — Угу, — Питер лениво поднялся, подошёл к нему и провёл ладонью по его талии. — Особенно если держать тебя за руку у стеклянной стены на девяностом этаже. Нил усмехнулся, притянул Питера к себе и подарил короткий, но тёплый поцелуй.***
Потом были лифты, взлетающие вверх почти бесшумно, и стеклянные стены, за которыми город стремительно уменьшался. Высота, от которой даже Питер почувствовал, как внутри что-то холодеет. Панорама города, раскинувшегося под ногами игрушечным, невероятным, почти ненастоящим. — Ты улыбаешься, как будто впервые в жизни попал на аттракцион, — тихо заметил Питер, глядя на Нила сбоку. — Так и есть, — ответил тот, не отрывая глаз от панорамы. — Обычно меня не возят в прозрачной капсуле на сотый этаж. — Обычно тебя носят в паланкине, — сухо вставил Моззи. — Или на руках. Лифт мягко остановился. Двери бесшумно разъехались, и они вышли на смотровую площадку. Над ними тянулся стеклянный купол, вокруг открывалась панорама города. Нью-Йорк раскинулся внизу, бесконечный, гудящий и залитый светом: множество крыш, крошечные машинки и серебристая лента реки. — Вау, — выдохнул Нил. Он подошёл ближе к краю и аккуратно ступил на стеклянный пол, затем обернулся. — Ну? Кто первый после меня? — Не смотри на меня, — сразу отрезал Моззи. — Я и так уже совершил подвиг, зайдя в этот лифт. Ради искусства. Нил рассмеялся и протянул руку. — Ну? Доверяешь архитектуре? Питер посмотрел на него, потом на стекло под ногами и уверенно взял протянутую руку. — Я доверяю тебе. Они встали рядом у самого края. Внизу простирался город: крыши, улицы, реки, движение. Закатное солнце окрашивало всё в тёплые золотисто-розовые тона. Моззи снимал их со стороны с видом человека, который страдает от чужого счастья исключительно из соображений хорошего вкуса.***
Вечером они вернулись домой усталые, голодные и неожиданно умиротворённые. Нил первым заглянул в холодильник и торжественно объявил, что после такого количества красоты им срочно нужна жирная, солёная, горячая еда, и желательно без всяких усилий с их стороны. Заказали пиццу. Включили старый сериал. Забрались под плед так тесно, что комментировать сюжет стало почти необязательно. Хотя Нил всё равно комментировал. Позже он лежал на диване, уткнувшись плечом в Питера, с телефоном в одной руке и ложкой мороженого в другой. Питер лениво листал новости, время от времени вслух комментируя заголовки. За окном вечер гудел машинами и сиренами, а в комнате было тихо, уютно и тепло. Экран мигнул, и Нил увидел, что пришло сообщение от брата. Блейн: Ну что, живы после встречи с Моззи? Он не водил вас по крышам, цитируя Шекспира? Нил рассмеялся и быстро набрал ответ: Нил: Он завёл нас на стеклянный пол на высоте. Сказал, что теперь мы видим не только город, но и свою ничтожность. И запретил совместный душ, угрожая отменой бейглов. Блейн: Кошмар. Зачем ты вообще позволил ему остаться в той же стране? Хотя… если честно, я по нему скучаю. Нил: Серьёзно? Могу выслать аудиофайл. Сегодня он заявил, что я цитировал «Сумерки». Я НЕ цитировал «Сумерки». Питер, прочитав через плечо, тихо фыркнул: — Почти цитировал. Нил ткнул его локтем и продолжил печатать. Нил: Питер меня предал. Подтвердил. Блейн: Тогда ты точно цитировал. «Ты мой личный сорт героина»? Нил: Всё. Я больше не брат тебе. Хотя ладно. Я купил тебе магниты с Empire State Building. Один даже светится. Блейн: Ты прощён. Но знай: если бы у меня был второй брат, тебе пришлось бы постараться. Нил: Не думаю, что Курт одобрил бы твою попытку расширить семейное древо. Блейн: Курт говорит, что в таком случае он составит чёрный список братьев. Ты пока на первом месте. Но это не повод расслабляться. Нил: Скажи ему, что я готов пройти аттестацию. С обнимашками и домашним пирогом. Блейн: Уточни: пирог должен быть именно домашний. Если будет магазинный, то всё, мгновенная дисквалификация! Нил: Так и запишем: обнимашки - 10 баллов, пирог - 15, фото с Питером в обнимку плюс 5, если не слишком пошло. Блейн: Курт просит пример. Я сказал, что ты не будешь слать ничего неприличного, потому что ты… официальное лицо. Нил: Хорошо, я подберу самое целомудренное из папки «не для публикации». Чисто семейная коллекция. Блейн: Слишком поздно. Курт уже захлопнул ноутбук и ушёл смеяться в сад. Ты официально реабилитирован. Курт сказал, что ты в «романтическом отпуске своей мечты». Мы с ним спорим, кто заплачет первым, когда вы расстанетесь. Я ставлю на тебя. А Курт на Питера. Он на секунду замер, потом тихо рассмеялся и набрал: Нил: Никто не заплачет. Мы не будем об этом думать. У нас ещё много времени. И пицца. Блейн: Звучит как счастье. Нил: Оно и есть. Хотел бы, чтобы ты это видел. Блейн: Я и так вижу. Ты в каждом слове звучишь счастливым. Нил задержал взгляд на экране, потом отложил телефон и притянул Питера ближе, прижавшись щекой к плечу. — Мой брат думает, что я счастлив. Питер поцеловал его в висок и тихо ответил: — А ты? Нил улыбнулся, закрыл глаза и прошептал: — А я с тобой. И больше ничего говорить не пришлось. За окном шумел Нью-Йорк. Впереди у них оставались ещё дни, ещё ночи, ещё кофе по утрам, ещё смешки под пледом, ещё мелкие ссоры и тёплые примирения, которые делали всё настоящим. Корона никуда не исчезала. Будущее тоже. Но сейчас, в этой квартире, среди тёплого света лампы, остывающей коробки из-под пиццы и рук, переплетённых под пледом, Нил был просто собой.
