take this lonely heart (maybe i'm just not the man i was before)

Ветер подгонял капли, швыряя их в лицо. Её плащ моментально пропитался. Холод заливался за ворот. На улицы вдруг выглянула робкая луна, и Ниннин тут же умчалась вперёд — Минджон не успела и не смела ей ничего сказать. Когда они миновали бесчисленные кабаки и пьяных зевак и оказались на тихой, одинокой мостовой, ей стало неловко от того, что они идут столь близко, рука об руку; и тревожно. Сердце билось в груди столь же обеспокоенно, но Минджон уже не понимала, страх ли то человеческий или мысль о последствиях. Город под дождем стал иным: редкие прохожие бежали, закрываясь, чем придётся; факелы в фонарях, и без того редких, погасли. Они шли спешно и суетливо, и Минджон едва поспевала за её широкими шагами. Она даже не спросила, куда они направляются; ей, признаться откровенно, было совершенно всё равно — лишь бы покинуть поскорее эти пустынные, но не пустые улицы, и оказаться где-то, где она сможет посмотреть ей в глаза и поблагодарить за спасение. На очередном перекрестке они замерли, пропуская телегу; извозчик что есть силы лупил плетью по вязнувшей в грязи лошади, и удары его плети расходились громовыми раскатами по всей округе. Минджон съежилась; несколько мужчин, замерших на другой стороне улицы по той же причине, уставились на них, но в такой темноте возможно было считать лишь это — и ни намека на то, сулил ли их взгляд благие намерения. Каталина стояла пред ней, и Минджон невольно прижалась к ней крепче; её изнутри колотил холод и остатки страха; дождь окончательно смыл всю её робость. Она хотела лишь одного в ту минуту: чтобы Каталина вовек стояла пред ней вот так, укрывая своей высокой спиной от всех напастей этого мира. Мужчины продолжали смотреть, телега, наконец, почти минула их; но Каталина лишь склонила голову и опустила ниже фонарь. Минджон вздрогнула — ведь свет был способен их уберечь!.. Пока не последовала взглядом за ним и не заметила, как точно его тусклый луч освещал черный блеск её шпаги. Она повела Минджон в сторону узкого переулка, где гул воды почти заглушал всё остальное; на тропе образовался ручей, бурным, хаотичным потоком стекающий с вершин; они пошли в гору. Вскоре показалась дверь с резным наличником и кованным фонарем под навесом. Каталина вышла чуть вперед и постучала по тяжелому дереву. Ставни распахнулись, и в проеме показалась голова слуги. — Su Merced… Они прошли. Дверь с грохотом захлопнулась за их спинами, заставив Минджон боязливо вздрогнуть; её моментально окутала призрачная дымка тепла, и лишь стоило им оказаться внутри, как Каталина немедля отпустила её руку. — Señorita переждёт непогоду здесь. Найди cochero. И побыстрее, — твёрдо распорядилась она. Слуга несколько раз поклонился, быстро и суетливо; и мгновенно выскочил наружу, в эту гущу льда и мрака. Они остались стоять в тускло освещенном коридоре. Внутри было тихо; слишком тихо для дома. Дождь колотил в ставни, но всё это было где-то за пределами этих темных стен, в другом мире; Минджон вдруг остро осознала, где и с кем она оказалась. Каталина скинула с себя вымокший плащ, но не предложила ей снять свой. Она была в простой льняной рубахе, широко распахнутой у шеи, и сколь смущающим было это зрелище, столь же и ошеломляющим; отсутствие праздничного узора, привычно-сдержанного хубона и тусклое освещение делали её в глазах Минджон лишь прекраснее. Она ощутила, как почти детская робость сковала её сердце. И тогда Каталина вдруг обратилась к ней вновь: — Прошу, señorita. Она провела её в комнату; совершенно пустую и голую, если не считать пары кресел у камина. У окна покоился стол, заваленный бумагами; канделябр тускло освещал картины на стене. Над неразожженным камином висел портрет Короля. Минджон села в кресло. Повисла морозная тишина; лишь спустя долгую, томительную минуту в комнату робко заглянула Ниннин — Минджон подскочила и почти бросилась к ней, если бы служанка не прошмыгнула мимо прямиком к камину, потупив взгляд, и не принялась бы молча за приготовление огня. Минджон скованно опустилась обратно. Её взгляд метнулся к окну. Каталина стояла подле стола, перебирая бумаги; брови её были слегка нахмурены, и яркие осколки пламени свечи, как ожоги, плясали на гладком лице; за её спиной в окна бил дождь. Раздался тихий треск, и робкое пламя показалось в каминном очаге. Ниннин молча проскочила к углу комнаты, коли завершила свое дело; она лишь бросила в сторону Минджон быстрый взгляд, и глаза её были распахнуты широко. В них плескалась тревога. Минджон сжало горло. Она не осмеливалась думать о своем положении, и больше всего на свете ей хотелось пасть Каталине в ноги и взмолиться, чтобы та не выдавала её тайны; но вес и холод промокшего плаща пригвоздили её к месту. Минджон мелко задрожала. Она жаждала обхватить себя руками или придвинуться ближе к разгорающемуся, пусть и робко, пламени камина, но не смела двинуться с места и продолжала держать ладони сложенными на коленях. Ниннин тихо подошла к ней, протянув руки и указав на плащ. Минджон поднялась лишь затем, чтобы стянуть его с себя, и снова беспомощно плюхнулась в кресло. Служанка забрала мокрую ткань, сразу после удалившись из комнаты прочь. Вслед за ней ушла и она, и Минджон моментально ощутила собственное одиночество. Словно присутствие Каталины удерживало её от погружения в глухую пустоту; но сейчас же, оказавшись одна, она вдруг остро почувствовала, как безмерен и чужд ей был этот город, и как мало в нём было для неё; до сих пор, будучи заточенной в темноте и непомерной роскоши Алькасара, эта жизнь казалась ей тяжелой и неподъемной, как каменный валун; сейчас же, сидя здесь, в доме Каталины, её будто оставили лицом к лицу с самой собой, и она ощутила свою жизнь эфемерной, как дымка костра. Её словно накрыло, оглушив, как звон колокола, эхо недавних утрат; то, как её вырвали из любимой ей непомерно Флоренции, будто сорняк в поле; и здесь же каждое утро начиналось не с уверенности и сладкого, томного предвкушения нового дня, а с напряженного ожидания — как её примут, что о ней скажут, удастся ли ей заслужить расположение всякого, кого можно встретить при дворе. Пустота сомкнулась, липкая и давящая, и Минджон ничего не желала боле в тот миг, кроме как раствориться в ней без остатка. Каталина вернулась через какое-то время. С крохотным бокалом в руке, в котором плескалась прозрачная жидкость слегка желтоватого оттенка, она вошла в комнату, словно бы не заметив её смятения. — Выпейте это, señorita. Минджон, будто вырванная из кошмарного сна, в сомнении протянула к ней руки и перехватила бокал. — Что это? — вопрос вырвался из неё прежде, чем она смогла бы его помыслить; на щеках зардел румянец. — Aguardiente. Она боле ничего не сказала и отошла к столу. Минджон осторожно поднесла бокал к губам; ей в нос сразу ударил резкий, терпкий запах виноградной выжимки, обжигающий и почти недружелюбный. Она не знала, что это, и не похоже это было на вино; чем-то напоминающий brandewijn, напиток заставил её зажмуриться прежде, чем сделать крошечный глоток. Жидкость коснулась языка — холодная и водянистая, в то же мгновение она обожгла ей горло и грудь, словно пламя, соскочившее с полена в камине. Минджон невольно втянула ртом воздух, чувствуя, как кожу щёк мгновенно заливает жар, а пальцы, держащие бокал, лишь крепче сжали его, будто она силилась оным образом удержаться на земле. Она заморгала, едва заметно поморщилась, но не выпустила бокал из рук и усилием воли заставила себя выпить всё до дна; было невыносимо не кашлянуть, показав неловкость. Раскаленная горечь осела в груди и медленно расползлась теплом, выгоняя остатки уличного холода. Её разум помутился. Время текло медленно, как потоки воды за стенами дома; стук дождя то стихал, то раздавался с новой силой, и каждая минута откликалась в сердце Минджон дрожью. Она пыталась сосредоточиться на треске камина, но её тянуло в сторону, к ней, как мотыльки слетаются на свет; Минджон остро осознала, сколь фатальной ошибкой было принять от неё этот бокал. Отныне все её мысли возвращались лишь к её образу. Каталина неподвижно стояла у стола, перебирая бумаги, будто ей не было никакого дела ни до Минджон — в её доме, в столь поздний час!.. — ни до шторма за окном. В её облике не было той холодной, неприступной величественности, что привычно сопровождала её в королевских залах; напротив — что-то скрытое проступало в её лице и движениях: почти равнодушная усталость, легкая небрежность и вместе с тем спокойная уверенность; будто именно здесь, в этом полупустом доме с редкими картинами и шумом дождя за окном, ей и положено было быть. Минджон не знала, как выразить себя, и ей хотелось отблагодарить Каталину со всей искренностью; ей чудилось, что признательность способна оградить её от всех сопутствующих бед. Но мысль всё равно не отпускала, и в какой-то момент Минджон уже не понимала, что терзало её боле — собственная участь или этот неуместный вопрос. Что Каталина делала в городе в такой поздний час? И чем должна Минджон счесть то благословение, что Господь послал ей в её лице? Её охватило волнение. Сколь невероятна была подобная случайность!.. В этом огромном городе, среди сотен улиц и прохожих лиц, когда гроза обрушилась на землю, словно Diluvio universale; именно в ту ночь, когда она дерзнула покинуть стены дворца одна, словно бы сама судьба решила наказать или, напротив, вознаградить её. В такую игру случая было тяжело поверить: как можно было не усмотреть в этом тайного указания, скрытого послания? И коли ей было предначертано встретить её, — в коем у Минджон не оставалось ныне никаких сомнений, — она была не намерена и, боле того, не решилась бы отбросить столь удобный случай заговорить с ней. Минджон развернулась в кресле; ледяные пальцы вцепились в подлокотник, но её изнутри колотил жар; он касался её шеи и щёк, как пламя, словно бы она не отвернулась от камина, а склонилась прямо над ним. Она тихо обратилась к ней, быстрее, чем страх захватил бы её: — Doña Katalina, я… Хлопнула дверь. Каталина подняла было на неё взгляд, но тот не задержался на Минджон сколь бы то долго для того, чтобы она успела оценить его настроение; Каталина глянула в сторону дверей, и в ту же минуту в проеме показался силуэт слуги. С него ручьями стекала вода. — Su Merced, — низко поклонился он. — Su carruaje les espera. Каталина ничего не ответила; Минджон, едва сознающая себя и свое положение, беспомощно уставилась на неё в мольбе. Она полагала, что слуга пришел известить их о приготовлении кареты; но прежде, чем она успела узнать это наверняка, слуга склонился пуще прежнего и покинул комнату. Минджон замерла в трепетном ожидании. — Señorita, — заговорила Каталина, не глядя на неё. — Нужно отправляться, пока не пробили полночь. — Вы не последуете со мной?.. — вопрос вырвался из неё столь поспешно и столь наивно, что Минджон мгновенно возжелала пропасть с этого белого света. Каталина подняла на неё свой темный взгляд. — Последую, — решительно заявила она и отложила бумаги. — Этой ночью Вы можете положиться на меня. Минджон уставилась на нее в забытьи. По телу пронеслась горячая волна, как если бы остаток aguardientе заново разлился по её жилам; она не была уверена, то ли её смутило наступающее охмеление, то ли само признание Каталины — столь неожиданно и уверенное, что почва мгновенно ушла у неё из-под ног. Сердце билось в груди неровно, дрожь в руках всё никак не унималась; ей показалось, что пол качнулся под ней, и она ухватилась за подлокотники кресла, дабы удержаться на месте. Минджон опустила взгляд и боле не решалась его поднять; ей казалось, что вся кровь в теле устремилась прямиком к её лицу, и румянец выдал бы её куда явственнее любых слов. Внутри же, робко прокрадываясь сквозь растерянность и смущение, вспыхнула почти детская радость; намерение, выраженное Каталиной столь твёрдо, заставило Минджон впервые за все эти дни почувствовать себя в безопасности. Каталина на мгновение покинула комнату и вернулась с двумя плащами в руках; за её спиной стояла Ниннин. Минджон порывисто поднялась было с кресла, но ноги её не послушались; колени предательски дрогнули, и она чуть не осела обратно. Крепкий жар выпитого напитка и её обжигающий взгляд смешались в груди, и всё пространство закружилось перед глазами. И в этот миг Каталина шагнула к ней — твёрдо и без колебаний. На её лице не было ни тени улыбки: тёмные глаза сверкали в свете камина сосредоточенно, как у человека, привыкшего держать себя в руках; теплое пламя заиграло на линии её шеи и открытых рубашкой ключицах, и Минджон, заприметив это, вспыхнула пуще прежнего. Всё её лицо горело, и когда Каталина протянула ей руку — прямую и уверенную, не знающую отказа, — она лишь спешно отвернула голову, силясь спрятать растущую на губах улыбку. Пальцы их соприкоснулись. Для Минджон этот жест оказался сильнее всяких слов; словно все звуки, весь мир вокруг них погас, а сама она оторвалась от земли, и её захватил туманный, горячий поток, где не существовало ни страха, ни времени. Остался лишь этот миг, это едва ощутимое прикосновение, и её непостижимая, сокрушительная близость. Каталина подала ей подсушенный плащ, и они в молчании, полном невысказанных слов, вышли к карете, призванной увезти Минджон обратно во дворец.              

---

              Минджон, проведя первые дни в лихорадке, не могла разобрать, что было воспаленным сном, а что явью. Приходил medicus, расспрашивая об обстоятельствах её состояния, но она не могла и не знала, что ответить. Первые дни болезни обернулись бесконечной чередой призрачных сумерек; жар лихорадки то уносил её в бред, то выбрасывал обратно в мир, как perla barocca, где потолок кренился, а свечи казались слишком яркими. Слуги суетились вокруг неё, ходя на цыпочках, входили и выходили тихо, будто в комнате лежала не она, а лишь её призрачное присутствие; кто-то приносил горячее вино с пряностями, кто-то менял грелки у ног, будто её и без того не колотил жар; но временами тело сковывал такой болезненный холод, что она утопала в десятках одеял, не в силах согреться. Эти часы были столь невыносимы, что каждую минуту Минджон пребывала в мольбе, выпрашивая прощения и спасения, лишь бы Madonna наслала на неё выздоровление или хотя бы сон. Утра начинались с тягучего шепота. Слуги отворяли шторы, и в комнату врывался свет, но для неё он не был светом — сущее наказание, ослепительное бремя, режущее виски. Она пыталась отвернуться, но тело не слушалось её, схваченное жаром, как кипящим маслом; скованное судорогой, оно казалось ей тяжелым и неподъемным, как раскаленный свинец, и любое движение отзывалось в груди сухим кашлем. Слова тонули в жарком мареве, как камень в реке; воды лишь едва колыхнулись и замкнулись вновь. Её окружали все, но она словно осталась одна, запертая в своем теле и своей голове. Казалось, что от этой муки решительно не было никакого спасения; большую часть суток Минджон проводила в полусне, совершенно не разбирая, что есть день, а что глухая, глубокая ночь. Но одно слово вдруг изменило в ней всё. Ниннин сидела подле её кровати, до блеска начищая украшения; Минджон едва приоткрыла тяжелые веки — в покоях смутно блистал свет от стоящего на столе канделябра; но он всё равно заставил её болезненно зажмуриться. Ниннин, только лишь заслышав её тихий, жалобный стон, подскочила со своего табурета и принялась поправлять балдахин, чтоб скрыть яркость свечей. Она зашторила его наполовину, и Минджон хотела в благодарности улыбнуться ей, но у неё не шевелились губы. — Как Вы себя чувствуете, Ваша Милость? — спросила служанка, усевшись рядом; она отложила ожерелья, склонившись над ней. В её голосе чувствовалось беспокойство, которого Минджон доселе никогда не знала от неё. — Я принесу Вам воды. Она вновь подскочила со своего места и скрылась где-то за занавесями; затем вернулась и помогла ей приподняться, взбив подушки; Минджон едва могла пошевелить пальцем и в её горле словно застряло ледяное пушечное ядро. Она не хотела и не могла говорить, и Ниннин, словно уловив это в болезненности её лица, заговорила вновь сама: — Не отвечайте, Ваша Милость, поберегите силы, — тихо обронила она, помогая ей сесть. Она передала Минджон стакан воды. Минджон нехотя отпила из него; каждый глоток чувствовался так, будто по её горлу проезжается сотня ножей. Она закашлялась. Ниннин плюхнулась на табурет. В тусклом шепоте свечей её лицо казалось измученным, будто она не спала несколько дней; Минджон ощутила укол совести. Ясность сознания на мгновение будто вернулась к ней, и она с горечью осознала, в какое положение поставила себя и всех, кто её окружал; она была уверена, что отец не находил себе места от её болезни, и ей даже страшно было помыслить о том, что он испытывал, переживая её невзгоды. Мысль о матери едва не подтолкнула её к порогу слёз. — Вам что-нибудь нужно, Ваша Милость? — вновь спросила Ниннин, наклоняясь к ней и кладя руки на край кровати. — Мне позвать доктора? Минджон мотнула головой, не успев и не сумев ответить; её сразил кашель. Когда он, наконец, отпустил её, она предприняла попытку тихо сказать: — К-как… — горло сдавило не то болью, не то подступающими слезами, — мой от-т… — Senor приходил к Вам вечером, Ваша Милость, — тут же ответила Ниннин, перебив её. Минджон благодарно кивнула. — И doña Aerindira. Она хотела было узнать про свое состояние и расспросить Ниннин, что о ней говорил medicus, прекрасно сознавая, что девчонка была, пожалуй, единственным человеком во дворце, способным дать ей верный ответ; отец не сумел бы сказать ей правду, даже если бы она лежала на смертном одре. Но Ниннин вдруг усмехнулась себе под нос, и плутливая улыбка застыла на её лице. В глазах блеснула привычная хитрость, и одно лишь это зрелище поселило в Минджон взволнованное беспокойство, хотя она даже не успела заслышать то, что задумано. — Doña Katalina приходила тоже, Ваша Милость, — заговорщически прошептала Ниннин, склонившись к ней ближе, будто передавала какой-то секрет. Минджон застыла в неверии. И прежде, чем её сковал оглушительный холод испуга, — она видела меня в таком ужасном состоянии!.. — Ниннин спешно продолжила, тараторя и почти задыхаясь от спешки, будто она хранила это в себе, как самую мучительную тайну, несколько последних дней: — Расспрашивала нас, как Вы переживаете свой недуг, и не ушла до тех пор, пока ей не дали полный ответ! — пробормотала она шепотом. — Не волнуйтесь, она не прошла дальше приемной, как истинный caballero; лишь справилась о Вашем здравии у лакея. Ах, Ваша Милость, как она хороша!.. Особенно после всего, что произошло, — тише прежнего добавила Ниннин. Ужас всё же сковал Минджон, яркий и мимолетный, как вспышка; она придвинулась ближе к Нин и схватила её за руки. — От-тветь мн-не, — хрипло начала она, морщась от боли, — ведь т-ты н-ничего н-не… — Нет, Ваша Милость, — Ниннин утвердительно сжала её холодные руки в своих теплых ладонях, несколько раз кивнув для пущей убедительности; Минджон упокоилась. — Médico непременно расспросил меня, но я ничего не ответила. Я лишь сказала, что последние дни Вы много времени вечерами проводили на западном балконе, вероятно, любуясь видами парка. Одна из фрейлин подхватила тот же недуг, и никто не заприметил неладное. Минджон вполне утешилась этим ответом. Мысль о том, что кто-либо мог прознать о её выходке, наводила на неё ледяную дрожь хлеще лихорадочных судорог; она не могла вообразить себе, что было всего неприличнее — сам её выход или то, чем он закончился. Её распирало от волнения; она вдруг ощутила такой прилив сил, словно способна была подняться с кровати и направиться прямиком к ней, преисполненная желанием выразить ей свою признательность и чем-то ещё. Она не смогла сдержать счастливую улыбку и поспешно отвернула голову, лишь бы Ниннин не заметила её безудержного, взявшегося как из ниоткуда веселья и радости; она крепко вцепилась руками в одеяло, холодными пальцами принявшись нервно перебирать ткань. Она ещё не знала все обстоятельства происходящего, но в ту пору сие мало волновало её дух; боле всего она тешилась надеждой, что всё было так, как сговаривала Ниннин, и никак иначе. Она опустилась обратно в постель, накрываясь одеялом почти с головой, чтобы скрыть тлеющий на щеках жар; ей хотелось спрятаться и забить ногами по постели, какую привычку имеют маленькие дети, желающие выразить горечь или восторг. — Ваша Милость, — вдруг вновь начала Ниннин. — Если Вы простите мне мою дерзость, я скажу… — Ну же!.. — почти пропищала Минджон. — Я скажу Вам по правде, — Ниннин вновь склонилась к ней, и Минджон невольно придвинулась ближе, высовываясь из-под своего одеяла. — При дворе про doña ходят разные толки… Она чуть наклонила голову, будто размышляя, стоило ли говорить дальше, и губы её изогнулись в знакомой усмешке. Минджон почти захныкала; её распирало от любопытства. — Нин-а, н-не томи. — …Но я ни разу не слыхивала, чтоб она справлялась о ком-то, — продолжила девчонка, широко и самодовольно улыбнувшись. — Я скажу Вам наверняка: никто не заметил того, что не должно быть замечено. Минджон приподнялась на подушках. — К ч-чему ты клонишь? — К тому, Ваша Милость, — продолжила Ниннин едва громче шороха простыней. — Что doña могла и не приходить к Вам ни разу, а сделала это, если мои глаза меня не обманывают, уже дважды. Минджон дёрнулась, почти свалившись, и подпрыгнула бы в неверии и восторге, если бы её тут же не сковал кашель; она беспомощно опустилась на кровать, и Ниннин вновь подала ей стакан воды, когда всё утихло. Она откинулась на подушки; сердце неумолимо колотило в рёбра, и она сочла бы сие за приступ, если бы в её крови не плескалось — горячее пламени лихорадки — это чувство. — Всё-то ты в-выдумаешь, Ниннин, — почти сурово выговорила она наконец, но знала, что её выдавала дрожащая улыбка. Ниннин отодвинулась от нее, ровно и упрямо усевшись на табурет. Она состроила гримасу, призванную, как Минджон полагала, воззвать к её честности. — Пусть мне отрежут язык, если это не было ровно так, как я говорю, — обиженно пробормотала Ниннин. Минджон почти фыркнула, но сохранила лицо. — Ты п-продолжаешь говорить это, Нин-а, и к-когда-нибудь Господь откликнется н-на твою просьбу. — Пусть так, — кивнула девчонка со всей уверенностью. — Но Он-то знает, что я не лгу. Я никому не сказала бы иного, даже если бы меня пытали. И Ваше волнение выдает то, насколько это взаимно. Минджон закрыла глаза, желая провалиться обратно в бред, только бы не слышать. Но слова Ниннин впитывались в её кожу, словно капли целебного масла, отгоняя прочь все мысли о её недуге. Жар, охвативший её грудь, словно пожар, был почти столь же болезненным, как раздирающий лёгкие кашель. — Ты г-говоришь ерунду, — попыталась отмахнуться Минджон. — Doña Katalina повела себя к-как н-настоящий cavaliere, но это з-значит лишь то, что в-внутри она ст-толь же благородна, к-как и снаружи, и н-ничего боле. — Может быть, — спокойно согласилась Ниннин. — Но я вижу, как Вы сейчас улыбаетесь. Минджон резко отвернулась, вцепившись в край подушки, желая утопить в ней горящее лицо. — Basta, — хрипло выдохнула она, умоляюще. Ниннин послушно умолкла, но всё же хихикнула достаточно громко, чтобы Минджон непременно услышала. Девчонка ушла за украшениями и вернулась к своему делу, сидя рядом, и её знающее молчание давило на Минджон едва ли не сильнее сказанных слов. Она приказала себе держать лицо.              

---

       Дни тянулись невыносимо. Ночи приносили ей беспокойные видения; сначала ей снилось, будто потолок над ней плыл, превращаясь в тяжелый бархат, и медленно опускался, сдавливая ей грудь; затем — будто стены покоев сужались вокруг неё, как выточенное русло, а коридоры Алькасара превращались в реку, и она едва шла по ним босиком, слыша у себя за спиной всплеск чужих ног. Когда же она просыпалась, в комнате неизменно стоял полумрак, а сердце колотилось так сильно, что она пугалась, будто этот звук мог услышать весь дворец. Иногда, когда жар вновь поднимался и мокрые простыни липли к телу, Минджон казалось, что она то тонула, то всплывала на поверхность, и где-то там, в узкой щели между сном и явью, появлялось её лицо. Каталина. Не такое, каким она привыкла видеть её в залах дворца со взглядом, который ни на чём не задерживался дольше мгновения. В этих снах Каталина смотрела на неё — долго и внимательно, и её голос был выше и мягче, чем должен. Минджон приносила с собой какие-то обрывки — она что-то говорила ей, но слова тут же ускользали из её памяти, как вода сквозь пальцы, будто она должна была хранить тайну, хотя никакой тайны, кроме той, что уже связала их, ещё не существовало. Ей мерещилось прикосновение — лёгкое, будто перо. И от него тело всё вспыхивало, в стократ усиливая жар. Но дни не были лучше. Когда голова чуть прояснялась, Минджон стыдилась собственных мыслей; она менее всего теперь спала, лишь беспокойно ворочаясь на кровати — слова Ниннин возвращались к ней раз за разом, словно заговор, и она ловила себя на том, что ждёт: вдруг отворится дверь. Но дверь раскрывалась лишь тогда, когда служанки приходили менять влажные простыни; теплые грелки и горячее вино будто лишь усиливали её лихорадку. Она имела разговор с врачом, тихий и боязливый, и ей пришлось притвориться более больной, чтобы не отвечать слишком подробно. Он сказал ей, что она подхватила catarrhus, и настаивал на кровопускании. Ей едва удалось уклониться лишь после того, как она поклялась соблюдать постельный режим и боле не предпринимать никаких действий до тех пор, пока её здоровье окончательно не поправится. Отец приходил чаще всего к вечеру. Минджон всегда узнавала его по шагам: неторопливым и размеренным, будто он обдумывал каждый шаг или же попросту не мог идти иначе; он садился у изголовья кровати и тихо рассказывал о своей работе, иногда же просто молчал. Один раз он принёс письмо от своего сердечного друга, господина Дюпюи, с рассказом о деятельности их Кабинета; и если при иных обстоятельствах подобный рассказ, несомненно, увлёк бы её, то на сей раз Минджон слушала сквозь туман. И дело было словно даже не в том, что её сдавила слабость и недомогание; она ловила каждую деталь его лица в отблесках свечи, и это лицо казалось ей старее, чем прежде. Она не могла не думать о том, что отнимала у отца последние силы, и до того ей было совестно, что в уголках глаз застывали слёзы. Но ей было приятно, что он здесь, в то же самое время; это противоречие мучило её сильнее кашля и жара. Отец бережно касался её руки и тихо улыбался всякий раз, как поднимал на неё взгляд, и по одному только этому жесту Минджон понимала, что она навсегда останется для него ребёнком, о котором следовало бы заботиться. — Джемин послал мне письмо, — сказал он в один из вечеров с грустной улыбкой. — Но я прочту тебе его завтра. Ты слишком устала. Это известие взбудоражило её. — Нет, п-пожалуйста, — взмолилась Минджон, приподнявшись на локтях, — п-прочти сейчас, если это не затруднит т-тебя. — Оно никуда не исчезнет, — улыбнулся отец. — Rust maar lekker uit, lieverd. Он поднялся и вышел из покоев, простившись с ней. Она опасалась за своих братьев, и пусть укол обиды терзал её некоторое время, рассудок всё же позволил ей взять в толк, что если бы что и произошло, то отец сообщил бы ей это немедля или до поры до времени не заговаривал бы о письме вовсе. Усталость действительно охватила её, и Минджон, чтобы не терзать себя смятением, быстро сдалась под её настойчивостью.              

---

       Это произошло в один день. Вечер стоял тихий, и Минджон уже потеряла счет своему недугу; жар постепенно мучил её всё тем менее, чем более она спала и пила едкий отвар. Но неподъемная усталость и кашель не давали ей возможности двинуться с постели. Она лежала на боку и в полусне следила за игрой солнечных лучей на стене; лихорадка немного отступила в тот день, но тело всё ещё было тяжелым, а мысли вязкими, как мёд. И вдруг до неё донесся голос. Негромкий, сдержанный и низкий, он всё равно проскочил в её сознание, как ветер в раскрытые ставни. — Su Merced! — воскликнул кто-то из слуг. Минджон заслышала поднявшийся в приемной переполох; громко звякнул кубок с вином. — Как себя чувствует señorita? Минджон замерла. Сердце забилось в груди столь сильно, что ей стало дурно и перед глазами все помутнело; она села на кровати, вцепившись в простыни, и её моментально бросило в жар. Она глубоко вздохнула. Слуга ответил: — Всё так же, Su Merced. Doña Minjeong не встаёт, хотя сон стал спокойнее. Наступила пауза. Минджон, затаив дыхание, вслушивалась во всё, что происходило за стеной; если бы она могла, она бы тут же подскочила с кровати, чтобы знать наверняка; но всё её тело отчего-то сделалось будто бы в стократ слабее, чем прежде, и она была уверена, что ноги не выдержат её. — Пусть меня известят, если ей станет хуже, — сказала Каталина. — Без промедления. В её словах не было ни волнения, ни жалости — лишь ровное, сухое распоряжение, но даже этому Минджон не могла поверить. Раздались шаги, и сердце вдруг ускорило бег; Минджон вмиг вообразила, как Каталина подходит к двери, рукой почти касаясь ручки, и… Но дверь не отворилась, и шаги удалились. Минджон подавила в себе возглас и упала на кровать, перевернувшись на спину, и уставилась в резной потолок. В теле осело беспокойное, дикое ощущение, будто её грудь ширилась и раздувалась с каждым новым вздохом; Минджон прикрыла лицо руками и в нетерпении заворочалась в постели. Она приходила. Она действительно приходила! Первые минуты Минджон казалось, что она утопала в бреду и потому, не сдержавшись, как малый ребенок, с несколько раз ущипнула себя. В ту ночь, когда всё случилось, Минджон ощущала, что переступала какую-то черту; но сейчас, свернувшись в постели, забыв о болезни, плачевном состоянии собственных сил, она вдруг воспряла духом и осознала, что настоящая черта была после. Она спрашивала обо мне. Минджон утешала себя, что всё это — лишь Ниннин и её услужливое воображение, всегда готовое приукрасить. Но теперь, когда она уверилась в этом сама; когда её голос всё ещё раздавался в голове эхом, впервые за долгие дни болезнь показалась Минджон не только наказанием, но и невероятным благом. Её сердце оживало, и здесь, скрытая от посторонних глаз прискорбным известием и стенами спальни, она могла позволить себе думать то, чего нельзя было бы признать наяву. Это чувство, почти щекотное волнение, что она когда-то лелеяла и представляла себе столь мимолетным, вдруг охватило её с новой, доселе неведанной силой. Она не могла и не смела дать ему названия, но точно сознавала, что оно значило. Будто доселе она утопала в наполненной мраком бездне, но теперь кто-то протянул ей руку и выдернул её к оглушительно яркому свету, тепло оседающему на коже. И Минджон точно знала, кому она принадлежала.