Кровавый багрянец на Западе

“Что такое семья? Люди, которым ты нужен. В радости и горе, в мелочах или целом, они приходят в нужную минуту и остаются с тобой, несмотря ни на что”

Сара Дессен

28 мая, 1880 год. Город Лихай, Штат Юта, США. Вэриан, словно тень, выехал на Руддигере в этот город, который был построен на обмане и лицемерии. Мормонское детище, возникшее в 1850 году, казалось, дышало историей, но эта история была пропитана гнилью и подлостью. Юноша не любил мормонов — их святые речи о любви к Господу звучали как зловещая насмешка, когда он видел, как они прячут свои пороки за благочестивыми улыбками. Их цветной квартал, где за углом прятался опиум, был символом двойных стандартов, с которыми он не мог смириться. Слезая с коня, юноша медленно повел Руддигера за поводья, его шаги резонировали по брусчатке площади, как предвестие грозы. Люди перешептывались, их взгляды были полны недовольства и подозрения. Они не любили чужаков, даже Вэриана, который однажды спасал их от набегов индейцев Навахо. Взгляды местных жителей скользили по нему, как острые лезвия, оставляя за собой холодный след недоверия. Погружаясь в цветной квартал, Веснушка ощутил, как воздух наполнился сладковатым запахом опиума, который смешивался с гнилыми остатками жизни. Этот квартал был крошечным, будто раковина на берегу бурного моря, но населялся самыми разными людьми: индусами с глубокими глазами, азиатами с хитрыми улыбками, латиноамериканцами с огненной страстью и неграми с гордым достоинством. Все они были частью этого грязного танца выживания. На его пути попался бордель госпожи Мин — желтоокрашенный дом с потрескавшимися стенами и окнами, из которых выглядывали девушки. Их лица были как цветы в пустыне — милые и нежные, но с оттенком горечи. Вэриан краем глаза заметил их взгляды, полные надежды и отчаяния. Но женщины его не интересовали; он помнил о своей первой любви — дочке начальника караула из родного города. Там не то, чтобы была любовь. Просто влюблённость и попытка стать таким как все. Его сердце тянуло к мужчинам, и эти мысли лишь усиливали мрачное ощущение одиночества. В этот дом он тоже пару раз захаживал, но ничего кроме чая он там не пил. Милых прелестниц этого "Содома" тоже не трогал, не было желания. Пройдя чуть дальше, он наткнулся на домик, который был ему нужен — скромный одноэтажный дом семьи Чэнь, затерянный среди буйной растительности. Его стены, блеклое дерево, были обветшалыми и потрескавшимися, как старые руки, пережившие множество зим. За домом простиралось поле, где, вероятно, трудился отец Йонга — Су, вечно уставший от безжалостного солнца и непосильного труда. Ветер шептал сквозь заросли, словно предостерегая о том, что внутри этого дома скрыто. Вэриан без стука зашел в домик, его шаги были легкими, как тень, крадущаяся к жертве. Он часто навещал это место, словно искал утешение в простоте и тепле, которые исходили от Йонга — мальчика, о котором он заботился как о брате, которого у него никогда не было. Внутри было тихо, лишь изредка доносились звуки, напоминающие о жизни — скрип стульев и шорох бумаги. Йонг стоял спиной к нему, погруженный в свои занятия, не замечая приближения. Ганфайтер ухмыльнулся, его губы искривились в игривой усмешке. Он осторожно ступал по деревянному полу, стараясь не потревожить его хрупкое спокойствие. Подойдя ближе к мальчику, он резко положил ладони на его плечи и крикнул: — Бу! Йонг подпрыгнул от испуга, его глаза расширились, а руки раскинулись в стороны, словно он пытался поймать воздух. Тарелки и бумаги разлетелись по комнате, как птицы, испуганные громом. — Господи! — вырвалось у Йонга, когда он наконец осознал происходящее. Его сердцебиение стучало в ушах, но вскоре страх сменился радостью. Мальчик бросился к Вэриану в объятия, крича его имя так, будто это было единственное слово на свете. — Не упоминай имя Господа всуе. Как ты? — спросил Вэриан, обнимая ребенка одной рукой и гладя его по голове другой. У мальчишки были растрепанные черные волосы, короткие, одежда на нем староватая, красная, из грубой ткани, традиционно китайская - простая красная рубашка и ку*. Йонг светился от счастья. — Всё хорошо! А ты? — ответил он с сияющей улыбкой. — Тоже всё в порядке, — произнес Вэриан, пытаясь скрыть тень грусти в своем голосе. Йонг нашарил под пончо парня сумку — ту самую, которую тот всегда носил с собой. Его глаза заблестели от любопытства. — Ты принес что-то? — спросил он с нетерпением. — Да, только отвернись! — с загадочной улыбкой произнес Веснушка. Мальчишка кивнул и отвернулся, хотя его нетерпение было почти осязаемым. Он слышал звук распахивания сумки и уже мечтал о том, чтобы повернуться, легонько прыгая на месте от счастья. — Поворачивайся. Когда Йонг обернулся, его взгляд упал на предмет в руках Вэриана — мешочек с чем-то неизвестным внутри, которое пахло знакомо. Мальчик осторожно взял его в руки, принюхиваясь к сладковатому запаху. — Это... это порох? — спросил он с замиранием сердца, открывая мешочек, он заглянул во внутрь, — Чёрный порох! Правда? Как ты его достал? — Верно! — ответил Вэриан с ухмылкой, — Я умею колдовать. Знал? Йонг снова посмотрел на порох, затем на ганфайтера, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Он завизжал от радости так, будто ему подарили целую гору сладостей. Этот момент был полон света и тепла, но в воздухе все еще витала тень их жестокой реальности. Вэриан смотрел на него с нежностью и пониманием. Они оба были пленниками своих жизней: он — юноша с мрачным прошлым и тяжелыми воспоминаниями; Йонг — ребенок, который искал радость среди серых будней. И вот они вместе находили утешение в простых радостях — даже если это была всего лишь горсть черного пороха. Бандит, облокотившись на стол, присел на скрипучий деревянный стул, который, казалось, помнил каждую слезу, пролитую в этом доме. Стены вокруг были обвиты паутиной, как старые воспоминания, и пахли сыростью, чем-то сладким и затхлостью — ароматами, которые напоминали о том, что жизнь здесь текла медленно, как река, полная мусора. В комнате царила мрачная тишина. — Где твоя мама? — спросил Вэриан, его голос звучал низко и хрипло, как шепот ветра в заброшенном городе. Он смотрел на Йонга, чьи глаза были полны тревоги. Мальчик положил мешок с черным порохом на стол, его руки дрожали, как осенние ветви под давлением тяжелого снега. — Она болеет, — тихо произнес Йонг, его голос был подобен шороху сухих листьев, — В соседней комнате лежит. Словно в подтверждение его слов из-за тонкой стены раздался кашель — резкий и хриплый, как звук старого мотора, который вот-вот должен был заглохнуть. Вэриан почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал этот звук — это был звук безнадежности. — У вас сейчас есть деньги на доктора? — спросил он, стараясь скрыть беспокойство в голосе. Йонг отрицательно кивнул, его лицо стало еще более бледным, чем обычно: — Отец уехал в Сан-Франциско за доктором из Чайна-тауна. Он ещё хочет, чтобы мы переехали из этого места туда, если там будет лучше, — Вэриан заметил, как в глазах мальчика мелькнула тень отчаяния, но ему так хотелось, чтобы тот уехал. Не жил в этом идиотском городке среди психов, проституток и опиумных наркоманов. — Твой отец не доверяет белым докторам? — спросил он, иронично поднимая бровь. Йонг пожал плечами, его движения были похожи на движения старой куклы с порванными нитками: — Отец говорит, что белым людям только денег подай, ничего делать не будут. Парень молча кивнул. Он знал правду: белый мужчина не зайдет в этот гадюшник по доброй воле, особенно в цветной район, а в особенности лечить цветную женщину. Он вспомнил о тех бездушных глазах врачей, которые смотрели на людей как на статистику, а не как на живых существ. В этом месте жизнь была дешевле грязи под ногами. Однако, в цветком районе была целительница. Лечит она травками, дерьмом и прочей живностью. Правда к ней особо никто не ходит, только такие же отбитые на голову, которые готовы пить ослиную мочу и носить у своего лона экскрименты лошади, чтобы зачать ребёнка. В комнате снова воцарилась тишина. За окном ветер завывал, словно предвещая бурю. Чувствовал себя здесь чужим — как тень среди живых. Он посмотрел на Йонга, который теперь сидел с опущенной головой, словно искал утешение в собственных мыслях. — Если бы твой отец вернулся с доктором... — начал Вэриан, но не закончил. Он знал, что это лишь пустые слова. Йонг поднял голову и встретил его взгляд. — Он вернется только тогда, когда у него будет достаточно денег... — тихо произнес мальчик, — А мама... она может не дождаться. Вэриан сглотнул ком в горле. Он понимал всю жестокость этой ситуации: смерть могла прийти в любой момент, словно воришка в ночи. И в этом мрачном мире надежда была лишь блеклым отблеском, затерянным среди серых облаков. — Твоя мама...она принимает...что-нибудь сейчас? — Да. Опиум. Господи, ты серьезно? Гребаный опиум. Вэриан молча кивнул, стиснув зубы, и шагнул в соседнюю комнату, как будто переходил в другой мир — мир, где жизнь и смерть танцевали в неумолимой хореографии страха и боли. Там, на лоханьчуане, лежала женщина, ее тело было измождено, словно высушенное солнцем поле, и волосы, сальные и спутанные, свисали на лоб, как черные змеи, ищущие укрытие. В комнате стоял запах, который можно было бы назвать «падаль», смешанный с резким ароматом опиума — этот сладкий яд, который искушал и губил одновременно. На столике, уставленном грязной посудой и недоеденными остатками пищи, лежало сухое вещество — коричнево-черное, как разжженная угольная зола. В некоторых местах оно было надкусано, словно кто-то пытался утолить голод не только физический, но и душевный. Ганфайтер смотрел на женщину с сожалением, ощущая, как внутри него поднимается волна гнева и безысходности. Она мучилась от боли, её лицо искажалось в гримасах, которые могли бы напугать даже самых стойких. Парень собрался с духом и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь с тихим щелчком, как будто запирал за ней не только женщину, но и все свои чувства. Йонг с беспокойством встретил его взгляд. — Всё плохо? — спросил он, его голос дрожал от страха. Вэриан пожал плечами. Он сам не знал, что сказать; он ведь не доктор. В его голове крутились мысли о том, как спасти эту женщину — как вытащить её из бездны, в которую она погрузилась. Йонг закусил губу, его маленькое лицо исказилось от тревоги. — Ты хочешь Цзяоцзы? — произнес он тихо, как будто это могло отвлечь их обоих от мрачной реальности. Веснушка замер на месте, уставившись в пол. Он думал о том, что делать дальше: оставлять Йонга одного здесь было нельзя, а оставлять эту женщину — тем более. Он выдохнул, словно сбрасывая с себя тяжесть мира. — Подожди немного, я сейчас попробую привести врача, — сказал он наконец. Мальчик улыбнулся — его детская надежда вспыхнула как искра в темноте. Он кивнул, и почувствовал легкость на сердце: может быть, маме станет лучше. Вэриан вышел из дома, и свежий воздух обдал его лицом, словно даря временное спасение от удушающей атмосферы внутри. Он взглянул на Руддигера — своего верного коня, который беззаботно жевал траву у дома. Этот образ был контрастом к тому, что он только что увидел. Пройдя мимо животного, он направился в основную часть городка за врачом. Он не мог оставить всё это просто так. Когда он вошел на городскую площадь, где жизнь бурлила вокруг него — повозки с сеном проезжали мимо, дети смеялись и бегали между рядами — Вэриан почувствовал себя чужим среди этой суеты. Он направился к маленькому зданию, где был местный врач. Узкий коридор внутри здания был пропитан запахом антисептиков и старых книг; стены были обвешаны картинами анатомии и медицинскими сертификатами, которые пылились от времени. Он подошел к двери кабинета мистера Фишера и постучал. Звуки внутри прервались на мгновение. Бандит чувствовал, как сердце колотится в груди — каждая секунда ожидания казалась вечностью. Наконец дверь приоткрылась с тихим скрипом, и перед ним появился врач — человек с усталым лицом и глубокими морщинами вокруг глаз, которые говорили о том, что он видел слишком много страданий. — Мне нужна помощь, — сходу сказал юноша. — Мистер Рудигер, при всём уважении. Сначала люди стучат и ждут ответа, перед тем как зайти. — не обращая внимания на черноволосого сказал мистер Фишер. Мужчина был педантом, поэтому такие детали ему были важны. — Не время, в цветном квартале женщина умирает, она сейчас одна с ребенком, муж уехал в Калифорнию. Пойдемте, помогите. — Я бы с радостью выполнил свой долг, но в цветном квартале свой доктор. — Эта сумасшедшая? Вы серьезно? Я к этой идиотке даже не доверил царапину обработать! Неужели цвет кожи так имеет значения, чтобы лечить? — Да, имеет. Ты нарушаешь законы и заходишь в цветные кварталы. Я в это блядство даже на сантиметр не приближусь, если умирают - пусть умирают. Тебе какое дело до ребенка? — Фишер поднял свой взгляд на ганфайтера, он знал этого юноши как человека, который защищал их от краснолицых. Он показал себя как свирепое создание, когда с каждого захваченного снял скальп. А сейчас он заботится о цветном ребенке? Смешно. Вэриан стоя у стола смотрел на доктора, его сердце колотилось, как дикий зверь, запертый в клетке. Гнев, как черная туча, навис над ним, готовый разразиться бурей. Он схватил мистера Фишера за воротник фрака, притянув к себе с такой силой, что тот едва успел выдохнуть. Глаза юноши сверкали, как острые лезвия, полные ярости и отчаяния. — Я не ясно выразился? — произнес он, его голос звучал так, будто вырывался из самого ада, — Я говорю: бери свои примочки и дуй за мной! Она вот-вот встретится с апостолом Петром! Фишер нахмурился, его лицо исказилось от недоумения и презрения. Он пытался отцепить руку юноши от себя, но тот был слишком крепок, словно железная хватка. — Пусть эта нигритоска или узкоглазая подохнет к чертям собачьим! — произнес врач с презрением, словно произносил приговор, который не оставлял места для сомнений, — Хоть этого сброда меньше будет. Вэриан почувствовал, как в его голове что-то щелкнуло, словно слетел винтик из механизма. Взрыв ярости заполнил его грудь, и он не раздумывая врезал доктору в челюсть. Удар был таким сильным, что мужчина повалился на пол, как тряпичная кукла, сложившись пополам и прижав руки к лицу. — Ты ведь помнишь, что трахался с козой? — прорычал Вэриан, доставая свою винтовку из-под пончо. Приклад оружия блеснул в тусклом свете коридора, — Может мне рассказать это всё твоей жене? Как думаешь? А может всему городу объявить? Альберт Фишер любит поёбывать коз вместо своей жены! Альберт попытался закрыться от ударов, но его попытки были тщетны. Каждый удар приклада о его спину, в голову, в ноги, звучал как приговор, каждый раз заставляя его кричать от боли. Мужчина извивался, он пытался выдержать все муки, что даёт ему судьба. Он чувствовал, как синяки и ссадины образуются на его теле. Быть мучеником, во благо своих целей и мыслей. Но сейчас... — Ладно! Ладно! — выкрикнул он, когда терпеть стало невозможно, — Веди меня уже к этой женщине! Вэриан почувствовал удовлетворение, которое наполнило его до краёв, как вино в бокале. Улыбка скользнула по его лицу — грубая и жестокая, как сама жизнь. Закрепив винтовку на спине, поправляя своё пончо, следом он грубо потянул врача за воротник, заставляя того встать с пола. — Пошли! — бросил он через плечо и вышел из кабинета, оставляя за собой запах страха и унижения. Фишер поднялся, отряхнувшись и поправив волосы — этот жест был больше похож на попытку восстановить свою гордость, чем на реальное желание выглядеть прилично. Он вышел следом, забирая с собой медицинские приборы, которые теперь казались ему тяжелыми и ненужными. На улице ветер завывал, словно скорбный дух, пронося по узким улочкам запахи гнили и пота. Солнце клонилось к закату, заливая мир кроваво-красным светом; природа, как всегда, была безжалостной и прекрасной одновременно. Птицы кружили в небе, их крики напоминали о том, что жизнь продолжается даже среди хаоса. Вэриан шагал вперёд с решимостью. Ему было всё равно на мир вокруг — он был готов идти до конца ради спасения этой женщины. Ради Йонга. На его плечах лежала тяжесть ответственности, и он знал: если не сделать это сейчас, то потом может быть слишком поздно.

***

Комната была пропитана зловонным запахом, будто сама жизнь молча вышла из спальни и закрыл за собой дверь. покинула её, оставив только тени страданий. Женщина, с кожей цвета желто-зеленого гноя, лежала на грязной простыне, её тело извивалось от боли, как змея, пойманная в капкан. Каждое её мычание напоминало о том, что жизнь — это не только дар, но и тяжкое бремя, которое порой невозможно вынести. Кашель с хрипом вырывался из её груди, оставляя на губах алые следы крови — яркие капли на фоне серости. Альберт, склонившись над ней, старался не смотреть в её глаза, полные страха и боли. Его руки тряслись, когда он пытался провести осмотр, но внутри него бушевала волна противоречий. Доктор Фишер, с лицом, застывшим в маске профессионализма, сдерживал отвращение. Он, как механический кукловод, натягивал на себя невидимые нити, чтобы скрыть внутренний хаос. Цветная женщина была для него лишь объектом исследования, хотя в глубине души он понимал: каждый её вздох — это крик о помощи. Вэриан стоял у двери, опершись о холодное дерево, и наблюдал за сценой. Его руки были сложены на груди, как будто он пытался запереть в себе всю ту ярость и безысходность, которые накатывали, как волны на берег. Хоть что-то пойдет не так, он прикончит мужчину. — Ну как она? Что с ней? — произнес он, голос его звучал глухо и напряженно, как натянутая струна. Фишер замер на мгновение, его взгляд стал пустым и отсутствующим. Время казалось остановившимся в этой комнате, наполненной ужасом и отчаянием. — Ау! Вы слышите меня? — Вэриан повысил голос, его терпение иссякло. Доктор повернулся к нему с выражением лица, которое можно было бы назвать «профессиональной бездушностью», если бы не тень сожаления в его глазах. — У неё чахотка, — произнес он так, будто это было просто очередное медицинское заключение. Вэриан изменился в лице, словно его ударили в солнечное сплетение. Туберкулёз? Как это возможно? Он был готов к любой новости, но только не к этой. — Что? В смысле чахотка? — его голос звучал так, будто он не мог поверить своим ушам. Фишер выпрямился с колен и вытер руки о грязный фартук. Его слова звучали как приговор: — Уже слишком поздно. У неё увеличены периферические лимфоузлы в шее, кровь изо рта... Вывод очевиден — она умрет. Словно молния пронзила его грудь. Юноша почувствовал, как мир вокруг начал рушиться. Он начал бесноваться, его голос рвался из горла: — Прям вообще ничего нельзя сделать? Альберт отрицательно кивнул, его лицо стало каменным: — Только молиться. Опиум только ухудшил ситуацию. Максимум месяц... если не меньше. Вэриан закусил губу до крови. Глаза его начали слезиться — это были не слёзы горя о смерти женщины. Это были слёзы за Йонга. Что теперь делать этому мальчику? Да, у него есть отец, но сейчас тот был далеко — как звезда на небосводе, которую невозможно достать. Забрать Йонга с собой в лагерь он не мог; там не было места для детей среди всей этой грязи. Знакомить мальчишку с Эндрю...себе дороже, он такого не позволит. Его взгляд метался по комнате. Он видел всё: старые обои с облупившимися красками, полы, покрытые пылью и грязью. Каждый уголок этой комнаты кричал о безысходности; здесь не было надежды — только тьма и страдание. И эта женщина продолжала мучиться, её жизнь уходила в никуда, как дым от сигареты в воздухе. — Ты ведь понимаешь? — проговорил Вэриан сквозь зубы, — Он не должен это видеть... Фишер лишь пожал плечами. Его слова уже не имели значения; они были лишь эхо в пустоте: — Рано или поздно он узнает. Если прямо сейчас не подслушивает. Мальчика не подпускайте к ней и сами не прикасайтесь. Уже ничего нельзя сделать, она умрет примерно через месяц если не меньше. А, теперь, мистер Рудигер, я пойду отсюда, пока меня не заметили. — Идите. За окном ветер завывал, словно оплакивая судьбы тех, кто остался позади. Солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая небо в кроваво-красные тона — это был последний свет перед темнотой. Доктор взял свои инструменты и буквально выбежал из дома, убегая с этого блядства подальше. Вэриан же вышел из комнаты. Молча. Он закрыл за собой дверь с глухим щелчком, словно запирая в себе все страхи и боли, которые накапливались в его душе. Господи, да уж лучше ты меня наказал, чем оставить это дитя без матери, — мысли его были мрачны, как вечерние тучи, нависшие над городом. Он взглянул на Йонга, который выглядывал из-за прохода, словно испуганный котенок, потерянный в бескрайних просторах ночи. Мальчишка с глазами, полными невинности и недоумения, подошел ближе и тихо спросил: — Что с мамой? Вэриан почувствовал, как внутри него борются сомнения, как два хищника, готовые разорвать друг друга. Нужно рассказать правду... но он не мог. Слова застряли в горле, как острые осколки стекла. — Мамe...плохо, — произнес он с трудом, — к ней сейчас нельзя. Йонг, не понимая всей тяжести ситуации, снова спросил: — Что с ней? Вэриан выдохнул, словно из него вырывался последний остаток надежды. С тяжелым сердцем и не раскрывая всей правды повторил: — Мамe... очень плохо. К ней нельзя. Мальчишка обнял Вэриана за ноги, прижимаясь к нему с такой силой, что казалось, будто он пытается слиться с его телом. — Она поправится? — спросил Йонг с детской верой в чудеса. Вэриан обнял его в ответ, стараясь укрыть от жестокой реальности, и произнес тихо: — Я не знаю... прости... — Я хочу к маме! — выпалил мальчик с отчаянием в голосе. — К маме сейчас нельзя. Доктор Фишер сказал её не трогать, она должна лежать в спокойствии, — ответил Вэриан, чувствуя, как его собственные слова становятся колючими шипами. — А я и не собираюсь подходить к ней! Я буду тихим! Просто посмотрю! — с решимостью произнес Йонг. Юноша отрицательно кивнул и повел мальчишку в другую комнату — темное убежище, выделенное для Йонга и его старшего брата, который пропал без вести несколько лет назад. Комната была пустынна и угнетена, стены обветшали и покрылись пылью, словно время здесь остановилось, оставив только призраков воспоминаний. Ребенок присел на доски, которые скрипели под его весом, словно протестуя против его присутствия. Сверху было натянуто покрывало, создающее иллюзию кровати. Вэриан посмотрел на него с нежностью, которая была ему так не свойственна в это мрачное время. — Ты давай ложись спать, я рядом буду. Вдруг маме плохо станет, — сказал он с легким оттенком заботы. Йонг кивнул и стянул с ног сандали, аккуратно поставив их на пол рядом с «кроватью». Он улегся, смотря на парня с надеждой и страхом одновременно. Ганфайтер сел на пол и устремил взгляд в окно. Кровавое небо постепенно погружалось в черноту ночи, словно мир вокруг них поглощался бесконечным мраком. Он положил рядом с собой дробовик — холодный металл был единственным напоминанием о том, что опасность всегда рядом. — Ты можешь лечь рядом? Мне страшно... — тихо произнес Йонг. Вэриан легонько улыбнулся и все же лег рядом с ним. Он считал это плохой идеей — ребенок должен лучше отдохнуть. Укрыв Йонга по самую шею, он спросил: — Сказку хочешь? Йонг кивнул; его глаза сияли в полумраке комнаты: — Страшную или волшебную? — поинтересовался Вэриан. Мальчишка задумался на мгновение и решительно произнес: — Страшную хочу. Вэриан усмехнулся: — Ты не испугаешься? Йонг нахмурился и капризно заявил: — Я слишком взрослый, чтобы пугаться. Вэриан ухмыльнулся и сказал: — Ну тогда слушай... Не отрываясь от взгляда Йонга, начал рассказывать, его голос звучал как шорох сухих листьев под ногами в осеннем лесу. — Эту историю мне рассказал мой отец, — произнес он, словно заклиная тьму, — когда-то он дружил с индейцами навахо. Они поведали ему о существе, которое называют скинуокер. Йонг, с широко раскрытыми глазами, отрицательно кивнул, как будто его кровь замерзла в жилах. Парень усмехнулся, и в его улыбке сквозила тень чего-то зловещего. — Знаешь, как им стать? — спросил он, и в голосе его звучала угроза. Мальчик вновь покачал головой, и тогда Вэриан продолжил: — Нужно совершить страшное преступление... убить родственника или раскопать могилу. Индейцы рассказывали моему отцу о том, как один из их соплеменников в пылу ссоры забил свою сестру до смерти. Он снял с неё скальп и отрезал груди. В отместку духи наказали его, забрав с собой в бездну. Слова юноши повисли в воздухе, как густой туман над заброшенной деревней. Тишина затянулась, словно паутина, покрывающая старые, забытые вещи. мальчишка, не в силах сдержать любопытство, спросил: — А дальше? Вэриан усмехнулся, его губы искривились в гримасе, но глаза оставались холодными и бесстрастными. — В следующий год они встретили кайота, — произнес он с нажимом, — Но это было странное создание... морда его была человеческой, а глаза... такие же, как у того парня. Йонг зарылся в одеяло ещё глубже, как будто пытался спрятаться от мрачных слов Вэриана. Его голос дрожал от страха: — Я не буду совершать преступлений. Ганфайтер улыбнулся, и эта улыбка была полна удовлетворения, лучше пусть он усвоит этот урок через историю: — Верно, малыш. Не надо их совершать. Живи жизнью честного христианина. Младший кивнул, прижимаясь к торсу старшего, его маленькое лицо уткнулось в живот взрослого, как будто искал защиту от мрачных сказок. Вэриан погладил мальчика по голове, и этот жест был полон нежности, как последний луч солнца перед заходом. — Я шучу, не пугайся. Это ведь глупая история. Йонг чуть приподнял голову и пробурчал: — В каждой истории есть доля правды. Вэриан кивнул, его взгляд стал задумчивым и тяжелым: — Всё верно. Но иногда лучше оставаться в неведении. Снаружи ветер завывал в корнях деревьев, словно стонущие души искали покоя. Небо потемнело до черноты угля, и звезды выглядели как острые иглы на фоне бескрайних просторов ночи. Внутри комнаты царила тишина, прерываемая лишь дыханием Йонга и мерцанием света от единственной лампы, которая бросала длинные тени на обшарпанные стены. Вэриан взглянул на мальчика — его лицо было невинным и испуганным, как у заблудшего ягненка среди волков. Он знал, что эта ночь не принесет спокойствия ни ему, ни Йонгу. Но в этом мрачном мире каждый искал утешение по-своему — кто-то в истине, а кто-то в сладком неведении. — Ложись спать, я буду рядом. Младший легко улыбнулся и устроившись под боком старшего - тихонько засыпал, погружаясь в царство Морфея. Старший лишь приобнял его крепче и сам сал засыпать.

***

В чаще леса, где тени деревьев сплетались в мрачный танец, стоял койот — одинокая фигура, окутанная тьмой. Его глаза, как две раскаленные звезды, сверкали в бездне ночи, налитые безумным огнем, отражая жажду разрушения. Он выпрямился на задних лапах, его силуэт казался зловещим и угрюмым, словно призрак, вернувшийся из ада. Лицо его исказилось в искаженной гримасе, напоминало человеческое, но в нем не было ни капли человечности — только дикая ярость и ненависть. Лес вокруг него дышал зловещей атмосферой. Увядшие листья шептались под натиском холодного ветра, словно предостерегали от надвигающейся беды. Мох, как зеленое покрывало, прятал под собой тайны и ужасы, впитывая в себя каждую каплю страха и боли. В воздухе витал запах гнили и разложения — остатки жизни, оставленные позади, словно природа сама отвернулась от этого места. Койот вновь поднял голову к небу и издал пронзительный вой, который разнесся по лесу, как леденящий душу сигнал о приближающемся хаосе. Этот звук был не просто криком зверя — это было эхо его внутренней борьбы, крик о помощи и мести одновременно. Он мечтал о том мгновении, когда сможет разорвать оковы своего существования и принести разрушение этому проклятому городу. Глядя на силуэты зданий, стоящих на краю леса, он чувствовал, как ненависть разрывает его изнутри. Дома выглядели как покинутые могилы, их окна были заколочены, а двери заперты, будто сами стены старались скрыть свои грехи. Но даже в этом мрачном уединении чувствовалось дыхание жизни — призраки прошлого бродили по улицам, оставляя за собой шлейф страха и отчаяния. Он вновь взвыл, его голос резонировал в ночи, как звук натянутой струны, готовой разорваться. В этом звуке слышалась не только ярость, но и тоска — тоска по свободе и безумию. Он знал: там, среди серых стен и пустых площадей, скрывались те, кто также жаждал крови — люди с темными намерениями и безжалостными сердцами. Луна, будто невидимый наблюдатель, освещала его шерсть серебристым светом, придавая ей мистический оттенок. Он казался не просто животным; он стал настоящим зверем. Его мускулы натянулись от напряжения, готовые к прыжку, как пружина у старинного механизма.