Мысли о тебе

Личный дневник Ким Тэхёна

Думаю о том, что эта попытка провалится, но да ладно. Мне все равно не о чем писать. Это раньше казалось, что жизнь будет прям как в фильмах, чтобы даже времени на записать в дневник не было, а на самом деле времени записывать — вагон и маленькая тележка, а того, о чем писать — нет. Но я постараюсь, раз уж на то пошло.

Ты спросил бы меня, наверное, зачем я вообще заставляю себя писать дневник, да? Точно бы спросил. На самом деле, я сам не знаю. Мне однажды Соён посоветовала: сказала, что так легче всего разложить мысли по полочкам, и я понял, что в какой-то мере она права. Наверное, и правда станет легче.

Еще ты бы точно спросил, почему я вообще обращаюсь к тебе, если это личный дневник, и вот на это у меня уже есть ответ. Не знаю, зачем я вообще воображаю, что ты будешь у меня спрашивать, если не собираюсь давать тебе читать это. Ни в коем случае.

А обращаюсь я к тебе, потому что это все-таки не совсем дневник. Прошло почти два года с нашей последней встречи, а я только сейчас понял, что все, что мне нужно, это чтобы кто-то меня выслушал. Да хоть эта дурацкая бумага. Хочу рассказать.

О тебе.

Потому что в моей жизни все обычно, неизменно и однообразно, а еще есть ты. И все мысли, которые мне так хочется разложить по полочкам, тоже о тебе. Сколько бы я ни рассказывал о тебе Юнги, никогда не достаточно. В голове всегда ты, как бы я ни старался думать о другом.

Я подумал, что есть смысл в том, чтобы попытаться рассказать тебе, бумаге, просто себе то, что я чувствовал и каким ты был в моих глазах. Это мое «прости». Надеюсь, это мне поможет. Надеюсь, я не собьюсь. Я подпишу даты, которые помню, чтобы ты понимал, к какому дню относится каждое воспоминание. Представляешь, я понял, что помню дни совершенно незначительные, которые ты даже и не вспомнишь и тем более вряд ли поймешь, о чем я говорю. Но я все равно зачем-то их помню. Постараюсь рассказать тебе, что я тогда испытывал. Может, тогда ты поймешь, почему я помню эти дни настолько хорошо. В какой-то мере это вызов самому себе. Получится ли у меня? Впрочем, о тебе мне всегда было писать легче, чем о себе. Запишу все свои мысли о тебе.

Странно чувствую себя от того, что обращаюсь к тому, кто никогда не прочтет эти записи. Мне почему-то одновременно хочется, чтобы ты однажды их нашел, и не хочется совсем. Стыдно будет. А может, их найдет кто-то другой и посмеется с того, каким драматичным я был в двадцать три года. Слава богу, что я не пытался вести дневники в младшей школе. Уверен, там было бы что-то из разряда: «Круто! Классно! Я так рад, что мы с хёном увиделись! Он самый лучший!»

Хотя это были бы самые честные на свете эмоции. Ты бы точно улыбнулся.

Вроде не хотел лить воду, а получилось как всег

Наслаждайс

Как же сложно писать днев

Мне двадцать три года, и через полгода я окончу университет по лично мной выбранной специальности — китайский перевод. Возможно, от того, что моя жизнь после этого изменится слишком сильно, мне хочется занять себя чем-то лиричным, ностальгическим, а может, дело в том, что я просто скучаю. По тебе. Очень скучаю.

Тому, кто это прочтет, кем бы ты ни был, сочувствую.

Но мне это все-таки очень нужно. Иначе я бы не выбирал полгода самую красивую обложку в магазине. А выбрал обычную черную — больше всего подходила.

Со мной не все в порядке, но я надеюсь, что будет. Потом. Однажды. А пока я просто хочу вспомнить.

Когда моя болезнь стала такой сильной?

Как научиться не любить тебя?

2026.08.08

Ким Тэхён

Запись №1 Наша первая встреча всегда напоминает мне читальные пропахшие пылью и книгами залы старых библиотек. Кто-то сбежит от постигшей эти пустые залы тишины и спрячется в суете клубов и ресторанов, а кто-то найдет в них свой мир и останется в нем до тех пор, пока грозная смотрительница не прогонит домой. Мне бы хотелось — навсегда. 2008.09.02 Тэхёну было неполных шесть лет, когда мама впервые привела его в дом не самый большой и, если честно, очень сомнительный, чтобы познакомить с человеком, которого Тэхён впоследствии будет скромно называть своей первой любовью. И единственной. Дом был сомнительным потому, что после большого и не по скромным меркам роскошного особняка семьи Ким, домишка семьи Чон казался крошечной хижиной. В глаза сразу бросились неухоженные кусты у покосившегося крыльца и темнота в окнах. Внутри тоже было темно, но не страшно — скорее тоскливо. Госпожа Чон встретила их мягкой кроткой улыбкой, болезненной серостью губ и особенно глаз. Они были черные, но все равно будто выцветшие, и такие же выцветшие были ее бледные щеки и руки, которыми она обнимала маму Тэхёна. Волосы у нее были заплетены в такую толстую и длинную косу, что Тэхёну на мгновение показалось, что явно должна перевешивать эту тоненькую и хрупкую женщину. Казалось, будто она вот-вот пропадет. Бледность ее очень гармонировала с солнечным светом, проглядывающим сквозь белесый тюль, отчего казалось, что госпожа Чон светится изнутри как настоящая фея. Захотелось потрогать ее, но стало страшно, что растворится. Тэхён осмелился тыкнуть пальцем в косу — та, как и ожидалось, была твердая и упругая. Как будто тверже, чем сама госпожа Чон. Но волосы на ощупь совсем мягкие, только вот косы твердые. В коридоре на вешалке висело всего три куртки в противовес полному шкафу дома у Тэхёна, а обувь на пороге стояла старая и поношенная. Тэхён приставил свою ногу к чьим-то кедам и понял, что смог бы в них утонуть. Большая нога. Но не как папина. У папы была настолько большая, что Тэхён мог бы засунуть в один ботинок сразу две своих стопы. Путь к кухне был проложен по скрипучим половицам и старым стоптанным коврам, через большую светлую гостиную с мягкими диванчиками и пейзажами прибрежья Пусана на стенах. Там же взгляд зацепился за странного человечка на обоях, нарисованного не так умело, как это, несомненно, делает Тэхён, и за раскиданные по широкому ковру фломастеры. Художник не наблюдался. Захотелось заглянуть под диван, чтобы поискать его там, но почему-то стало страшно. А вдруг паук вылезет? На кухне стол был в два раза меньше, чем дома у Тэхёна. Но гармоничный. Улыбался с него сколами фарфоровый сервиз в цветочек, из носика чайника на плите шел пар. Госпожа Чон взяла себе треснутую чашку с ярко-красными ирисами и поддерживала ее ладонью прямо на трещине, чтобы не закапать стол чаем. На скатерти была дырка, расковырянная пальцем, на обоях был нарисован еще один странный человечек, а потом пришел Чонгук. — А вот и наш именинник. Только вчера отметили, — со смехом пояснила госпожа Чон, ласково махнув рукой своему сыну. Мама улыбнулась ему так ярко, что Тэхён почти приревновал. — И вот почему ты сообщила о том, что приехала, только сегодня? — Потому что знала, что ты тут же сорвешься ко мне. Чонгуку только исполнилось одиннадцать, и остатки праздника стелились по полу воздушными шарами, дряхлыми, чуть сморщившимися, поникшими низко-низко к кафелю под кухонным столом — пришлось заглянуть вниз и почти свалиться со стула, чтобы заметить. В холодильнике нашелся кусок торта из небольшого кондитерского магазина ближайшего к их деревне города, в мусорном ведре оказались обертки от подарочной упаковки. Глаза Чонгука напоминали тапиоку — такую Тэхён пробовал в причудливом напитке «бабл ти». На вкус она была странной, но своим видом все равно привлекала внимание. Тапиока Тэхёну не очень понравилась, но он почему-то всегда просил купить маму именно ее, а потом обижался, потому что ему не разрешали. Мама аргументировала это тем, что вредно и что ему уже один раз не понравилось. Тэхён все равно каждый раз хотел убедиться заново. — Чонгук-и, поздоровайся. Это Ким Миён, моя школьная подруга. Помнишь, я о ней рассказывала? А это ее сын — Тэхён. Мама тоже рассказывала о госпоже Чон. Их дружба многим была непонятна, но самому Тэхёну впоследствии она всегда казалась примером того самого искреннего, что может быть между людьми не в романтическом плане. Мама и правда очень любила госпожу Чон. Иногда они ругались, потому что деньги госпожа Чон принимать всегда отказывалась, но никогда не отказывалась принять их у себя и отдать последнее, что у нее оставалось, чтобы уважить гостя. Мама никогда ничего не требовала и всегда старалась приходить со своим. — Я так рада, что вы вернулись! Чонгук не выглядел радостным в тот день, и Тэхёну показалось, что это потому, что ему не нравились чужаки в доме. Глаза его, все еще ужасно похожие на тапиоку, смотрели устало, но внимательно, с какой-то совершенно не присущей детям в том возрасте серьезностью. Мама пожурила его и сказала, что он весь в отца. Госпожа Чон улыбнулась — Чонгук нет. Тэхён подумал, что Чонгук просто не умеет улыбаться тогда, когда все смеялись над детской фотографией надутого и измазанного шоколадом Тэхёна, а Чонгук смотрел хмуро, забавно уперевшись ладонями в скатерть и нависнув над локтем своей мамы. Потом в коридор выбежала Соён, и все внимание переключилось на самого маленького жителя этого страшного дома. — А вот и младшая подоспела. Соён-и, поздоровайся с тетей Миён… Тогда Тэхён понял, что улыбаться Чонгук все-таки умеет. Просто не всем. Запись №2 Когда ты смотрел на меня, во мне всегда вытягивалось что-то странное и щекотное, что я в силу возраста никак не мог распознать. Хотелось выставить себя напоказ, чтобы ты продолжал глядеть на меня, и хотелось спрятаться, чтобы не глядел. От щекотных чувств в груди у меня чесались ладони и даже пятки — хотелось скакать и носиться, как никогда не разрешала мама. 2009.??.?? — Тэхён, ну присядь ты хотя бы на минуту. Ты же Чонгука с ума сведешь. Чонгук не выглядел как тот, кто мог бы сойти с ума, и взгляд его, спокойный и всегда почему-то грустный, только обращался к маме Тэхёна в немом несогласии. Тэхён всегда от этого начинал скакать пуще прежнего: — Хён не против! Хотелось еще показать язык и рассмеяться, но смеялась почему-то всегда госпожа Чон. Она все еще была похожа на фею. Тэхён даже понял на какую: снежную. Как льдинка, но не потому, что холодная, а потому что хрупкая, тонкая и прозрачная. На улице подтаивал нападавший за зиму снег и вместе с ним как будто бы таяла и она: улыбки ее становились бледнее и теплее, руки тоньше. Их она заворачивала в толстые теплые свитера и в них же прятала бледную шею. Соён от этого всегда хныкала, что он колется. Тэхёну иногда тоже хотелось проверить: так ли сильно колется? Но прыгать и бегать хотелось больше. Дома так делать было нельзя, потому что он мог разбудить сестру, а у семьи Чон можно было все. И мама смеялась всегда очень громко, когда наблюдала за тем, как Тэхён таскает за собой Чонгука по всему саду — кусты госпожа Чон остригла вместе с мамой, а Тэхён даже гордо помог посадить какое-то крохотное деревце. Чонгук сказал, что это ясень — слово было новое и незнакомое, оттого и более любопытное. На слух оно было светлым и теплым, как госпожа Чон или Чонгук. Соён скорее была как маленькая молния. С ней тоже было иногда интересно носиться по двору, но она была крошечная, и, если бы упала, ругали бы Чонгука. Тэхён старался с ней осторожно. У нее были тоже круглые глазки-тапиоки, три родинки на щеке, которые можно было соединить в треугольник, крошечные ладошки, забавные шортики с рюшами и футболки с принтами любимых диснеевских принцесс. Когда Чонгук отказывался носить ее на руках потому, что уставал, она вытягивала губы уточкой и хлопала глазами, пытаясь вызвать слезы. Всегда срабатывало. К концу их посиделок две ее жиденькие косички распускались, а резинки безвозвратно терялись где-то в недрах зеленого сада старого домика семьи Чон. Она была маленькая, эта семья: мама, Чонгук и Соён — меньше, чем у Тэхёна. У Тэхёна была и мама, и папа, и сестра, и даже бабушка с дедушкой, аж по два каждого. Но один дедушка жил отдельно и далеко, потому что очень не любил бабушку, а вторых бабушку с дедушкой он видел только на фотографиях, потому что дом их был где-то далеко, аж на небе. Жили они: мама, папа, бабушка и Тэхён с сестрой — все в одном доме, но всегда как будто были вместе. Мама каждый раз пыталась еще и позвать к себе домой госпожу Чон, недалеко же идти, всего лишь через пять домов живут, но госпожа Чон оправдывалась, что не хочет беспокоить малышку Арин. Малышка Арин была сестрой Тэхёна, которая носилась по дому не хуже дикого кабанчика. Мама всегда хотела взять ее с собой, но папа был против — слишком маленькая, а Тэхёну казалось, что она бы обязательно подружилась с Соён и Чонгуком. Особенно с Соён — были чем-то похожи: Арин тоже теряла свои резинки, не вписывалась в повороты, когда бегала, а потом громко плакала в ожидании, когда ее кто-нибудь утешит. Глаза у нее не были похожи на тапиоку, но зато были такие же губы уточкой, когда обижена, а забавные пухлые щечки тоже всегда хотелось потискать пальцами. Тэхёну запрещали их трогать, если он не вымыл руки, поэтому первым делом приходилось бежать в ванную и подставлять стульчик к раковине, чтобы дотянуться до мыла. Тэхёну не терпелось познакомить ее с Чонгуком и Соён. Но с Чонгуком — особенно. — У нее щеки как крем торта! Ноги болтаются туда-сюда, туда-сюда, поскрипывают старые качели, установленные папой в скромном саду семьи Чон. Он сам приходил редко — работы было много, но, если заходил, сам всегда оставался надолго и много смеялся с мамой и госпожой Чон. Дом казался страшным только в первую встречу, а потом стал похож на райский уголок. О таких рассказывала бабушка, но все ее райские уголки были на небесах, а у Тэхёна — через пять домов в их же поселке. Когда у всех дома билась посуда в плохие дни и протекала крыша в дождливые, дома у Чонгука всегда была настоящая фея, ее сын-рыцарь и дочка-принцесса. Может, все-таки не как в райском уголке, а как в сказке. Тэхёну нравилось и так, и так. Чонгук внимательно слушает, мерно раскачивая качели взад-вперед, и поглядывает на небо. Соён спит, как положено всем детям в обеденное время, а Тэхёну удалось договориться с мамой, чтобы ему разрешили не спать. В те дни это было настоящей победой против родительской тирании. Это потом уже, лет в шестнадцать, вспоминались эти послеобеденные сны, и снова хотелось поспать прямо как в детстве, а не упрашивать родителей не заставлять спать. Тэхён даже ерзает от удовольствия, когда вспоминает о своей крошечной победе. — Не упади только. Голос у Чонгука всегда тихий, спокойный и напоминает море. К морю они иногда ездили в теплые дни на выходных, а в нетеплые — море не нужно было, потому что можно было поговорить с Чонгуком. Тэхён активно кивает головой, как бы заверяя, что не упадет, а потом с жаром продолжает свой рассказ: — А еще она не достает до стола. И она прям совсем маленькая, — показывает руками, настолько маленькая, — даже меньше Соён, представляешь? — Представляю. — Во-от, а раньше еще меньше была. Как куклы. — Соён тоже такая была, — когда Чонгук улыбается, в его голосе эта улыбка чувствуется тем же теплом и светом, который всегда исходит от госпожи Чон. — И я таким был. Хотелось, чтобы Чонгук так же улыбнулся и из-за Тэхёна. Он и улыбался, но немного по-другому. Ладони у него тогда тоже были небольшие, но очень осторожные. Осторожнее, чем, например, у мамы или у папы. Мама часто делала больно, когда пыталась уложить кудри Тэхёна, а потом каждый раз целовала в макушку, бормоча извинения, и виновато просила еще немного потерпеть. Терпеть не хотелось, но хотелось плакать от того, что они вообще есть. А потом Чонгук осторожно приминал эти кудри своей ладонью, и Тэхён всегда радовался, что они все-таки есть. — Конечно. Щекотно от того, как он смотрит. Скрипят старые качели, собираются тучи на небе и мягко улыбается Чонгук. Тэхёну щекотно от этой улыбки. Запись №3 Я завидовал твоим одноклассникам, потому что они проводили с тобой в два раза больше времени, чем я. Когда я видел тебя в конце коридора, всегда мчался так, что, заметь меня господин Пак, точно бы заставил стоять на коленях добрый час в углу класса. Благо, он никогда не замечал, а я продолжал нарушать правила, потому что тогда мне казалось, что ты важнее любого выговора, который я могу получить. Забавно вспоминать об этом сейчас и понимать, что мне было всего шесть лет, а ты уже был центром моего крошечного мира. Ты всегда улыбался мне и всегда просил не бежать, а я все равно продолжал бежать, потому что ты продолжал улыбаться. Чувство это сравнимо с бутылкой колы, которую потрясли перед тем, как открыть. Я всегда взрывался. 2009.11.?? Тэхён ненавидел то, что средняя и младшая школа разделены зданиями. Идти от них друг до друга было около десяти минут, если считать от главного входа до главного входа, и это значило, что со следующего года они будут учиться в раздельных корпусах и не будут видеться на переменах. Хотелось попросить маму вернуться в прошлое и родить Тэхёна чуть раньше, потому что тогда они с Чонгуком смогли бы ходить в один класс. Или хотя бы учиться в одном здании, на одном этаже. Не страшно, если в соседних кабинетах. Но этому никогда не суждено было произойти. Поэтому Тэхён никогда не пропускал школу, даже если идти в нее ужасно не хотелось. Тогда утром можно было бы поехать в нее на одном автобусе, а потом на нем же домой. Чонгук всегда дожидался его с уроков и обязательно следил за тем, чтобы потом Тэхён дошел до дома. Иногда у остановки их встречала мама — или Тэхёна, или Чонгука, и они шли вместе. Если мама Тэхёна, то они всегда по пути заходили в небольшой ларек с мороженым и потом ели его прямо на ходу. Чонгук, правда, всегда старался от него отказываться, но всегда с треском проваливался. С мамой Чонгука они не ели мороженое, но зато недолго играли на площадке. Площадка была старая, с ржавыми поручнями у карусели и противным скрипучим звуком. Соён этот звук ужасно пугал, а Тэхён переставал его слышать, когда Чонгук начинал раскручивать. Было забавно ловить с горки Соён: она так визжала, будто и правда боялась. Тэхён так не визжал, потому что считал себя слишком взрослым, чтобы бояться скатываться с горки. Чонгук иногда с легкой улыбкой предлагал поймать и его, на что всегда хотелось согласиться, но Тэхён все еще делал вид, что слишком взрослый, чтобы не мочь скатиться с горки без чьей-то помощи. От этого Чонгук улыбался еще шире. Ради этого можно было отказываться скатываться с горки хоть каждый день. На переменах Тэхён выискивал Чонгука глазами, но найти получалось не всегда: слишком много учеников. А когда получалось, топот его можно было услышать на другом конце корпуса. Над Чонгуком смеялись одноклассники, но ему всегда было все равно. Он только забавно-серьезно смотрел на Тэхёна и показывал ему пальцем на выправленную рубашку. Никогда не ругался. Но самым любимым временем все равно оставались послеурочные минуты, когда надо собраться, дойти до остановки и дождаться автобуса. Их в сумме приходило пять с периодичностью в полчаса, и Тэхён с Чонгуком обычно садились на второй, чтобы были свободные места. У окна было самое классное место — его Чонгук всегда уступал Тэхёну, а еще никогда не садился со своими одноклассниками, даже если хотел. Даже если его звали. Одноклассники его были очень шумными, неспокойными и немного насмешливыми. На самом деле, наверное, Чонгук нравился Тэхёну еще и потому, что ему всегда было все равно на возраст. Так казалось. По крайней мере, Чонгук никогда не закатывал глаза, не смеялся и уж тем более не смотрел так снисходительно, как это, например, делал старший кузен Тэхёна. Благо они виделись очень редко. Старший кузен еще всегда говорил, что Тэхён слишком маленький, чтобы гулять с ним, играть с ним, смотреть мультики, которые смотрит он, и много еще настолько неприятного, что всегда хотелось лезть на него с кулаками и спрашивать, почему он такой. Чонгук всегда дожидался в вестибюле после окончания уроков, а за его спиной всегда стояло два-три его одноклассника, всегда с неизменно скучающими лицами. У одного из них часто была во рту жвачка, которую он потом демонстративно выплевывал на асфальт прежде, чем зайти в автобус, а потом закатывал глаза, если Чонгук подмечал, что можно было бы дойти до мусорки. Тэхён не понимал, почему они так реагируют, и каждый раз хотел спросить, но в итоге просто смущался каждый раз, когда глаза его друзей перемещались на него. Взрослые, наверное, оттого и такие. А когда замечал глаза-тапиоки в вестибюле, так вообще забывались все друзья, а ноги сами начинали бежать до тех пор, пока в плечи не упирались ладони, всегда подхватывающие и помогающие затормозить. — Ты же упадешь однажды, — глаза-тапиоки заглядывают сверху вниз немного взволнованно и очень похоже на саму госпожу Чон. Чонгук во многом был на нее похож, но больше всего — этим мягким светом, который исходил от него, когда он улыбался. — Не упаду, — Тэхён всегда спорил, потому что был слишком уверен в том, что не упадет. Чонгук бы его поймал, даже если бы Тэхён упал. Почему-то в этом была такая уверенность, какой не было у взрослых в завтрашнем дне. Чонгук бы обязательно поймал. Он качает головой, тихо вздыхая, но больше ничего не говорит. Его одноклассники как обычно посмеиваются, бросая любопытные взгляды на Тэхёна. В детстве они кажутся слишком пронизывающими, и от них ужасно хочется спрятаться. Так кузен тоже смотрит, но от него вообще не спрячешься, а ругаться с ним нельзя. С одноклассниками Чонгука, наверное, тоже… Мама всегда говорила, что нет плохих людей, и в это верится слабее, когда они над Чонгуком подшучивают. Это расстраивает. Жалко, что в шесть лет он был недостаточно сильным, чтобы доходчиво объяснить всем этим старшим взрослым, что Чонгук слишком хороший, чтобы над ним смеяться. Самый лучший. — Переодевайся, — и у него самая красивая улыбка. Тэхён бежит в раздевалку вприпрыжку. Запись №4 Мне хотелось рассказать всему миру про тебя, но при этом эгоистично хотелось, чтобы ни одна живая душа не узнала о тебе. Чтобы ты был только со мной. Я, ты, перчатки, качели, ветер, снег, скрип и твое мягкое молчание. 2009.12.12 Арин похожа на папу. Она еще маленькая, но уже не такая крошечная, как год назад, и щеки у нее уже не такие мягкие, как крем, но Тэхёну все равно нравится их тискать. Еще нравится таскать ее на руках, потому что она визжит и звонко смеется, но мама не разрешает брать ее на руки. Всегда боится, что Тэхён уронит. Чонгуку можно было. Возможно, все дело в том, что ему можно было доверить все, и он бы ни за что не подвел. — И правда крошечная, — он выглядит немного удивленным, пока Арин прячется за спиной Тэхёна и выглядывает очень недоверчиво, надув свои кремовые щеки и смущенно схватившись кулачком за край футболки Тэхёна. Мама смеется над ее реакцией и достает телефон. Видео потом Тэхён пересматривает уже много лет спустя, и кажется странным то, какой маленькой выглядит Арин, Тэхён, Чонгук и Соён, прыгающая вокруг них. Она еще и говорит что-то, но разобрать что — почти невозможно, до того быстро тараторит. Арин пугается от этого только сильнее. — Хён хороший, — как донести до сестры мысль, что не нужно бояться, Тэхён не знает, но очень старается, — правда хороший. Не бойся. Чонгук ничего не говорит и покусывает губы, поглядывая на маму в легкой нерешительности. Все семейство Чон влюбляется в самую младшую в семье Ким, и это впоследствии и правда становится поводом для ревности, но конкретно в этот момент Тэхён очень хочет, чтобы Арин точно так же полюбила их в ответ. — Арин, милая, ну ты чего стесняешься? — мама гладит ее по голове, и Арин еще больше прячется, а потом и вовсе просится на руки. Тэхён испытывает от этого смесь горечи, потому что кажется, что это расстроило Чонгука, но при этом и радости, потому что теперь Чонгук только с ним. Можно играть, бегать, прыгать, качаться на качелях, смеяться и не бояться, что Чонгука украдут. Соён бежит за мамой, чтобы получше рассмотреть своего нового маленького друга, совсем не зная, что через уже немного лет их можно будет оторвать друг от друга только с воем, криками и соплями. — Пойдем на качели, хён? — Пойдем. Только не беги. Все равно бежит. Снова чешутся пятки и пузырится радость. Чонгук, глядя на довольную улыбку Тэхёна, вздыхает и качает головой совсем как взрослые. Совсем не бежит — просто идет следом. Снова скрипят качели, поддувает ветер и похрустывает нападавший с утра снег под ногами. Цепи у качели холодные, поэтому Чонгук стягивает перчатки со своих рук: — Возьми. Большие. Тэхён сгибает лишнюю ткань на мизинце, демонстрируя, насколько большие, а Чонгук просто внимательно смотрит и не улыбается так, как это делает Тэхён. Его ладони, наверное, тоже мерзнут раскачивать качели, но он ничего не говорит. Отказывается от одной перчатки и только тогда слабо улыбается: — Мне не холодно. Сильнее раскачать? — А можно? — Только держись крепко. Тэхён и держался. Так крепко, что до сих пор не может отцепиться. Запись №5 То, как ты рассматривал мою комнату, всегда напоминает мне мультик «Рапунцель», когда она впервые покинула башню. Тебя никогда не держали в ней насильно, ты сам себя в ней запирал, и мне грустно от того, что я не смог стать тем, кто вытащил тебя из нее. Хочу, чтобы твои глаза всегда блестели так же, как когда ты впервые победил меня в гонках. Этот блеск делал тебя похожим на ребенка. Страшно то, что ты им и был, но никогда не был на него похож. 2010.??.?? Госпожа Чон и правда была как льдинка. Она таяла медленно, становясь все прозрачнее и прозрачнее, и всегда много шутила, что скоро будет выпадать снегом на землю. Тэхён никогда не понимал, почему мама так грустила от этого, не понимал, почему хмурится папа, и не понимал, почему так бледно смотрел на снег Чонгук. Тэхён всегда думал, что Чонгук серьезный, потому что пошел в маму, но Чонгук никогда не был серьезным. Он был грустным. Грусть его увеличивалась с каждым годом, с каждым годом все больше таяла госпожа Чон, и однажды Тэхёну и правда стало страшно, что она окончательно растает. Впрочем, госпожа Чон всегда была против грусти в любом из ее проявлений и на искреннее детское беспокойство Тэхёна отвечала улыбкой и гладила по голове: — В этом нет ничего страшного. Но это было все-таки страшно, Тэхён чувствовал. Это даже была не грусть — ужас. У Чонгука он проступал редко, но всегда так внезапно, будто порывом ветра. Никогда не удавалось схватиться за него и спросить. Тэхён много о чем боялся спрашивать. Почему-то чувствовал, что не стоит. У папы Чонгука было много фотографий, но самого его Тэхён никогда не видел — только на тех снимках, что были на комодах в рамках. Он был очень похож на Чонгука. Хотя мама говорила, что наоборот: Чонгук на него похож. Тэхён не понимал, что Чонгук может быть на кого-то похожим — он же один такой. Госпожа Чон редко говорила о своем муже, но если говорила, то всегда так же, как она говорила обо всех людях на свете: с теплотой и спокойствием. Очень по нему скучала. — Он, наверное, меня уже заждался, — даже шутила, а мама за это бросала в нее кухонное полотенце и просила перестать говорить так. Тэхён не видел в этом что-то плохое. Он тоже, например, скучал. Ужасно скучал, потому что одних суббот было мало, а в школе уже с Чонгуком никогда не получалось увидеться, в разных корпусах теперь же. Хотя Чонгук все равно всегда приходил в вестибюль, и они ехали домой вместе. Этих встреч после уроков было недостаточно, а еще там всегда были не очень дружелюбные одноклассники Чонгука, которые каждый раз не стеснялись спросить: — И что ты с ним возишься? Всегда было особенно обидно от этого вопроса, но Тэхён просто молчал. Бабушка учила, что нельзя перечить взрослым и уж тем более влезать в их разговоры, отчего он изо всех сил прикусывал себе язык и просто обиженно склонял голову, расстроившись. Чонгук всегда его защищал. Его ладони в такие моменты разглаживали кудри, чтобы потом примять их шапкой в холодные дни или оставить, как есть, в теплые, а голос звучал отстраненно и совершенно спокойно: — Тебе не стыдно так говорить? Не нравится — не ходите со мной. Потом он, впрочем, всегда обращался к Тэхёну: — Не слушай их. Пойдем. Ладони перемещались с кудрей на плечи и чуть сжимали. Становилось легче. Тэхёну не успело исполниться и восьми лет, когда домой к Чонам они ходить перестали. Арин сначала капризно хныкала, потому что хотела увидеться с Соён, а мама терялась от того, что не могла успокоить сразу двух плачущих детей. Наверное, потому что ей самой хотелось плакать. Впрочем, и это Тэхён понял слишком поздно. Решение найдено было быстро: Чонгук и Соён приходили к ним домой, а мама — к госпоже Чон. Дома оставался только папа или изредка — бабушка. Чонгук, когда с ними оставалась бабушка, вел себя тише прежнего и очень просил так же вести себя и Соён. Тэхён всегда пытался убедить, что бабушка просто всегда хмурая. Она и правда была такая, но никогда при этом не злилась. Через много лет Тэхён понял, что бабушка так грустила: маму Чонгука она знала еще с тех времен, когда ей было не больше двенадцати. Дом у Тэхёна был самый большой в их поселке. Аж целых три этажа! И это на два больше, чем в любом доме, который стоит на их улице. У Тэхёна была своя комната, своя комната была у Арин, даже мамы и папы, но у них была еще и их общая комната. Этих комнат вообще было столько, что можно было играть в прятки несколько часов и все равно не найти. Чонгук все равно всегда магическим образом находил и потом шутил, что он его... — ...по кудрям нашел. Дом у Тэхёна был самый большой в их деревне, но больше всего самому Тэхёну нравилась его комната, большой телевизор в ней, приставка и куча игр. Чонгук непонимающе смотрел на джойстик и не знал, как его правильно держать. Ему были незнакомы игры, в которые играл Тэхён, были незнакомы комиксы, которые читал, и некоторые фрукты, которые принесла бабушка в комнату на подносе. Она в ответ на тихий вопрос Чонгука, как называется странный белый мягкий фрукт с черными точками, нахмурилась и, кажется, его напугала. — Питайя. И потом принесла еще. — Хён, я научу тебя. Смотри, возьми вот так. Эта кнопка нужна для… Чонгук внимательно следил за движениями рук Тэхёна и серьезно повторял. Больше всего ему нравилось играть в гонки, и он даже не расстраивался, когда проигрывал. Зато расстраивался Тэхён, но редко, потому что чаще он все-таки выигрывал. Даже тогда, когда Чонгук уже совсем освоил приставку. Запись №6 Сейчас, глядя на свои собственные сообщения, меня всегда охватывает дикий стыд, но при этом мне становится тепло-тепло, как и тогда, потому что ты всегда отвечал мне. На любое мое глупое сообщение, на все мои жалобы, никогда не злился из-за моего упрямства. Честно говоря, даже я бы себя начал игнорировать. Ты не должен был, но все равно всегда мне отвечал. В этом был весь ты. Иногда мне из-за этого грустно. Ты знал, что не должен возиться с чужим ребенком, не обязан с ним гулять, слушать его, защищать, провожать из школы до дома, жертвовать своим местом с друзьями ради меня. Ты столько всего не должен был, но все равно делал. Спасибо тебе. 2010.??.?? В семь лет Тэхёну уже можно было выходить из дома самому и гулять по деревне — не дальше пятого дома от их. Арин брать с собой было нельзя, и он бегал один, чтобы упереться ладонями в железные перекладины калитки, высоко задрать голову и заглянуть издалека в зашторенные окна. Иногда смелости хватало на то, чтобы позвать Чонгука, иногда он, как будто чувствовал, выходил сам. Но чаще Тэхён ему все-таки писал. Свой первый телефон он получил еще в шесть лет: крутой, с большим экраном и кучей игр на нем, но получил он его со строжайшим запретом играть больше двух часов в день. Конечно Тэхён редко действительно следовал этому правилу, но родители либо делали вид, что не замечают, либо и правда не замечали. У Чонгука телефон был не настолько крутой, но он никогда не жаловался. Ему скорее было все равно — даже не использовал, если не нужно было позвонить. Из игр на его телефоне была пара с гонками, какая-то ферма, но он быстро забросил в нее играть, и прикольная, где надо было соединять кубики одного цвета. Тэхён себе тоже такую скачал, и они играли в нее вместе в автобусе, когда ехали из школы или в школу. У Чонгука было пройдено больше уровней, и он, наверное, от этого иногда помогал пройти их и Тэхёну. В какао на аватарке у него стояла картинка с видом на закат из окна его дома с полоской белых штор слева. У Тэхёна была тогда его дурацкая фотка с его лицом с нижнего ракурса. Тогда все так фотографировались, и казалось, что лучше кадра с ним не будет.

Хён

Пошли гулять

jeon.jungkook Прости, Тэ, я сегодня не могу. Давай завтра, хорошо? Не расстраивайся Чонгук всегда просил не расстраиваться, и Тэхён всегда делал вид, что не расстраивается, но на самом деле расстраивался очень. У Чонгука часто не получалось гулять. Хотелось, чтобы получалось чаще, но Тэхён кусал губу, сдерживая себя от порыва написать какую-то обиженную глупость в стиле «у тебя всегда не получается».

Хорошо

jeon.jungkook Не грусти Завтра сходим к полю, хочешь? Туда Тэхёну можно было ходить только с Чонгуком — слишком далеко, поэтому отказывать было просто глупо. Да и не хотелось. На поле на самом краю их поселка можно было орать и носиться сколько угодно, а еще были огромные стога сена, в которых можно было валяться до тех пор, пока не увидит старик Кан. Он всегда ворчливо ругался и грозился кулаком, пока Тэхён, смеясь, удирал, а Чонгук кланялся за них обоих и обещал, что больше они так не будут. Это было единственное обещание, которое он всегда нарушал.

Учитель Пак поставил мне два

За домашнюю работу

Потому что я забыл ее дома

Он не поверил

А я правда сделал

Достал

Мама сказала что мне теперь нельзя гулять

Пока не исправлю оценку

А это учитель Пак

Он никогда не исправляет

Ему плевтаь

Ненавижу его

И маму

Почему она не понимает

Я не специально

Я просто забыл

Как будто я специально забыл

Хён?

Ты тут?

jeon.jungkook Да, тут Не переживай из-за оценки Завтра принеси ему домашнюю работу и попроси исправить

Он все равно не исправит

jeon.jungkook Исправит. Учитель Пак просто запугивает Поверь мне

Не исправит

jeon.jungkook А если не исправит, то я попрошу маму поговорить с твоей, хорошо? Она уговорит ее не наказывать тебя.

Она не станет слушать твою маму

Ей все равно

Лишь бы наказать меня

jeon.jungkook Все будет хорошо. Не думай заранее о плохом и просто иди спать. Поздно уже. И не забудь завтра домашнюю работу. Я тебе утром напомню, ладно? И твоя мама тебя очень любит, Тэ. С тех пор Чонгук напоминал про домашнюю работу каждое утро. Тэхён ее больше никогда не забывал. Запись №7 Сейчас, спустя столько лет, страшно вспоминать день, когда приехала твоя бабушка. Он был по-настоящему светлым, и я правда слишком долго вспоминал его с теплотой и радостью. Но в нем не было ничего радостного. Не для тебя, я знаю. Это мне было хорошо: я всегда любил твою семью. Иногда казалось, что даже больше, чем свою. Твоя мама была одним из самых светлых людей из всех, кого я когда-либо знал: она всегда старалась сделать все, чтобы люди вокруг нее были счастливы, и сама была счастлива, когда у нее получалось. И именно поэтому я никогда не смогу ее понять: почему она не выбрала попытаться сделать счастливым тебя? Почему ты? Почему тебе надо было все это знать? Зачем? Ты был ребенком. Я не понимал, Соён не понимала, Арин не понимала, а ты не просто понимал — знал. Тебе было страшно, я уверен. Но мы все были слишком маленькими, чтобы увидеть твой страх и помочь тебе. Прости меня, что не заметил. Хочу вернуться в прошлое и подарить тебе счастливое детство. Такое, каким было мое благодаря тебе. 2011.03.23 Когда Тэхён забивал на уроки и бежал гулять, несмотря на все запреты мамы, Чонгук качал головой и ничего не говорил. В те дни, когда он, завидев за бледной шторкой прилипшего к калитке Тэхёна, выходил и даже прогуливался до ближайшей площадки, хотелось кричать от радости. И даже то, что он брал с собой Соён, совсем не расстраивало. Он больше не предлагал поймать Тэхёна с горки, но продолжал ловить Соён. Ей было шесть, и в следующем году ей предстояло пойти в первый класс. А она уже носилась не хуже самого Тэхёна. Точно кого-нибудь однажды собьет в коридорах. Тэхёну вот еще четыре года надо было учиться в младшей школе, а Чонгуку в средней — всего два. Потом он бы перешел в корпус еще более дальний. От него до младшей школы идти аж двадцать минут. Совсем никак не пересечься, даже на большом перерыве. Хотелось зажмуриться от обиды. Чонгук, будто чувствуя эту обиду, всегда трепал по голове и кивал головой на карусель: — Хочешь покататься? Он никогда не катался на этой карусели с Тэхёном. Тэхён слишком поздно понял, что детства у Чонгука совсем не было. Понимание это пришло только годам к шестнадцати, а в девять лет еще казалось, что Чонгук просто сам по себе такой: молчаливый, добрый, серьезный и очень похожий на свою маму. Она продолжала таять, но Тэхён этого уже не видел, оттого и создавалось призрачное впечатление, что все хорошо. Все и было хорошо: Чонгук и Соён продолжали приходить по субботам, папа купил для приставки новую игру: майнкрафт, и ее прелесть была в том, что там не обязательно было соревноваться. У Чонгука получалось строить очень красивые дома. И глаза у него тогда тоже красиво блестели. Тэхён носился по пещерам, верещал, когда на него исподтишка нападал паук, и психовал, если подрывался на крипере, всех лучников обещал закопать обратно, а зомби были единственными, кто не вызывал всплеска негодования. Их было забавно пародировать. Арин и Соён, правда, часто обижались, если им не уделяли достаточно внимания, и поэтому рано или поздно приходилось прерываться. Всегда удивляло, как легко это делал Чонгук: будто на самом деле его совсем не интересуют никакие приставки. Он с готовностью подхватывал на руки уже заранее верещащую Арин, а еще отбивался от Соён, дразня ее тем, что она уже слишком тяжелая. Впрочем, ее он тоже катал на спине. Иногда на пару с папой Тэхёна. Госпожа Чон передавала приветы и, что реже, конфеты, всегда одинаково сладкие, с нугой внутри, покрытые шоколадом. Позже Тэхён узнал, что это с завода, где работает их бабушка. С него ей пришлось уволиться и устроиться на другой завод поближе. С тех пор она стала иногда передавать косметику. Пришлось — страшное слово. Им столько всего пришлось, что если об этом действительно задумываться, можно повеситься от отчаяния. Страшно думать о том, что Чонгук, возможно, однажды и правда этого хотел, но просто не мог — на нем была слишком большая ответственность. Впервые следы этой ответственности Тэхён увидел весной того же яркого и теплого две тысячи одиннадцатого года. День с утра обещал быть теплым и солнечным, но мама, вопреки, выглядела не такой радостной. После завтрака не пришел Чонгук и Соён, но зато собрались Арин и Тэхён. Куда — им сказали не сразу. Только на подходе к знакомому, к тому времени как будто больше склонившемуся к земле домику, пришло осознание — в райский уголок. Двери его пару лет были закрыты, а теперь снова отворились, и даже сердце забилось в ушах от радости. Арин тоже запрыгала. Мама засмеялась за их спинами, папа попросил не навернуться. В дверях встретила не госпожа Чон, как это всегда бывало, и даже не Чонгук, а незнакомая пожилая женщина. Тэхён от неожиданности затормозил, а Арин — нет, отчего и влетела в нее, чтобы потом испуганно отшатнуться. У женщины были глубокие борозды морщин по всему лицу, что делало ее похожей на старую колдунью, а седые волосы были собраны в ровный пучок, подколотый двумя палками с висячими цветочками сакуры на железном колечке. Глаза ее были по-доброму прищурены, светло-карие, похожие на молочный шоколад, и в их добром прищуре странно угадывались черты самой госпожи Чон. Тэхён не успел спросить, кто же все-таки эта загадочная ведьма, как из-за ее спины выглянул Чонгук: — О, пришли. Ба, знакомься, это Тэхён и Арин. — Вижу-вижу, — голос у нее тоже был по-странному добрым, мягким и смешливым. Будто немного хитрым и заигрывающим — не похожим на голос госпожи Чон. — Ну чего встали на пороге? Заходите, коли пришли. Будем знакомиться. Странной женщиной оказалась бабушка Чонгука по маминой линии. Теперь совсем не удивляло то, как сильно она была похожа на саму госпожу Чон: аурой, мимикой, внешностью. Тэхён несколько раз поморгал и захотел потрогать ее пучок. Наверное, такой же упругий. Сервиз на столе был новый, но до него они не дошли — только руки помыли, а потом отправились в дальнюю комнату. Бабушка Чонгука по дороге расспрашивала Арин об ее любимых конфетах и обещала ей достать немного через знакомых, мама криво улыбалась, папа спросил о Соён. Соён, будто почувствовав, вылетела из своей комнаты и повисла на его ноге. Чонгук стоял по левое плечо Тэхёна и смотрел поверх голов взрослых, в стык стены и потолка. Там не было ни пятен, ни плесени, ни паутины, но Чонгук все равно продолжал туда смотреть. Тэхён пригляделся. Все равно ничего не увидел. — Хён? — Да? — он плавно перевел взгляд на Тэхёна и замер в молчаливом ожидании. Тэхён забыл, что хотел сказать. Путь до дальней комнаты был совсем не длинный — всего лишь коридор, но казался поразительно долгим. Взрослые не могли наобниматься и наговориться вдоволь, Соён и Арин пришлось возвращать обратно из зала, куда они все же умудрились свернуть по пути, на стенах были привычные, но уже немного потускневшие картины. Тэхён почему-то почувствовал странное волнение и зацепился за руку Чонгука. Тот сжал в ответ так крепко, что стало спокойно. За дверью была комната госпожи Чон, но самому Тэхёну еще никогда прежде не доводилось там бывать. Светлая спальня утопала в весенних лучах солнца, пробивавшихся сквозь одинаковую во всех комнатах тюль. Было много фотографий — особенно на комоде. Тэхён их рассматривал, пока болтали взрослые, и заметил много с совсем маленьким Чонгуком и его отцом. Глаза у Чонгука даже в младенчестве были как тапиоки. И щеки такие пухлые-пухлые. Тоже, наверное, были как крем. Госпожа Чон встретила их в постели. Волосы ее впервые за это время были распущены и как будто совсем другие — не тот оттенок, совсем другая текстура, длина, густота. Тэхён удивленно потрогал их пальцами, и на ощупь они показались совершенно пластиковыми. Когда он поднял свой ошарашенный взгляд на госпожу Чон, она так ярко ему улыбнулась, что волосы тут же забылись. — Как давно я тебя не видела, — ладони у нее остались по-прежнему мягкими, но стали еще более тонкими и хрупкими. Тэхён прижался к ее плечу, неумело обняв руками, и испуганно зажмурился. Как будто и правда сейчас пропадет, так сильно ощущались буквально всем телом проступающие кости. Госпожа Чон приобняла его одной рукой и засмеялась. К весне две тысячи одиннадцатого года она совсем-совсем растаяла, оттого и светилась еще больше. Особенно сильно выделялись на контрасте ее большие темные и впалые глаза, бледные губы не переставали улыбаться, а руки гладить по кудрям. Арин всегда была неусидчивая, потому и через две минуты ее и Соён уже не было в комнате. Тэхён не очень понимал, что происходит. — Вы все еще таете? — вопрос был задан совершенно искренне и немного напуганно. — Таю, — госпожа Чон не стала отрицать. — Мам, — взгляд ее обратился к бабушке Чонгука, — сделаешь, пожалуйста, чай? Только не бери кружку с ирисами, на ней трещина. Чонгук первый подскочил, чтобы помочь. За ним отправилась и мама Тэхёна, перед этим наворчав на госпожу Чон, что они бы и без чая прекрасно посидели, зачем напрягать людей, сиди, Чонгук-и. Чонгук не остался. Не остался и отец, потому что в соседней комнате внезапно очень громко начала вопить Арин, но зато остался Тэхён. Это было странно. Сидеть наедине с госпожой Чон ему никогда не приходилось, и от этого стало как-то нервно и неловко. Тэхён поерзал на покрывале и уже подумал о том, чтобы пойти помочь взрослым наливать чай или погонять сестру по комнате. Хотя ему, наверное, не разрешат. — Такой взрослый стал уже, — госпожа Чон прервала смутный поток мыслей одним прикосновением к вечно спутанным кудряшкам Тэхёна. — Помню тебя еще совсем крошечным и завернутым в пеленки. — Меня? Тэхён даже не знал, что госпожа Чон так давно его знает. — Конечно, — она улыбнулась, — мы жили в городе, но часто приезжали, просто ты был еще слишком маленьким, чтобы запомнить. Чонгук-и тоже не помнит. Ему тогда всего пять лет было, и его больше интересовали жуки на улице, чем дети в люльках. Даже не верится, что когда-то Чонгука могли интересовать жуки. — Ты прости его, если он иногда кажется немного безразличным, хорошо? Тэхён удивился еще больше, несогласно помотав головой: — Хён хороший. Самый лучший. Если бы его попросили рассказать, он бы мог болтать целый день и все равно не рассказал бы все. — Он играет со мной в игры, — но Тэхён все равно принялся перечислять и даже начал загибать пальцы, чтобы не сбиться, — гуляет со мной, садится со мной в автобусе, напоминает про домашнюю работу, водит на поле, строит крутые дома в майнкрафте, качает на качелях… Замолчал, задумавшись. Что бы еще придумать? Хотелось сказать, что Чонгук еще улыбается. Вот всегда так красиво, что Тэхён становится самым счастливым на свете. Наверное, хорошо, что улыбается Чонгук нечасто — иначе Тэхён бы просто умер от своего счастья. — Позаботься о нем, пожалуйста. О Чонгуке? Тэхён еще больше удивился и уставился на госпожу Чон широко распахнутыми глазами, не понимая, почему она вдруг стала такой грустной. От этого все ее сияние потухло, и сильнее проглядывала сквозь кожу какая-то непривычно мертвенная серость. Стало страшно. — Я никогда его не брошу, — с жаром пообещал Тэхён, поддавшись ближе к госпоже Чон. — И Соён не брошу. Ни за что. Обещаю. Госпожа Чон снова засияла: — Спасибо, Тэхён. — За что? — это спросил не Тэхён — Чонгук. Он в комнату зашел с одной чашкой чая, и с его поверхности поднимался белесый пар. Наверное, жутко горячий. Чонгук держал ее одной рукой и прикрывал второй, чтобы не разлить, а еще забавно хмурился, сосредоточившись. — Просто так, — госпожа Чон ласково улыбнулась и с благодарностью кивнула на оставленную на тумбочке кружку. — Все, присядь, — устало покачала головой, когда Чонгук дернулся в сторону двери, — все хорошо. Просто посиди. Тэхён нахмурился, когда Чонгук поджал губы и опустил взгляд, покорно присев рядом. — Вот всегда он такой, — как будто жалуясь, посетовала госпожа Чон. Ее рука пропускала сквозь пальцы волосы Чонгука, а его тапиоки неотрывно следили за тем, как плавно опускалось за окном солнце к горизонту. Смеялась мама, смеялся папа, громко хохотала бабушка Чонгука, носились из комнаты в комнату Соён и Арин, Тэхён пристроился у ног госпожи Чон и слушал разговоры взрослых, тщетно пытаясь в них вникнуть. Смеялся, когда смеялись они, хмурился, когда хмурились они, и важно кивал, когда кивали они. Ничего не понимал. Мама все равно казалась грустной, но еще более грустным казался Чонгук. Он совсем не смеялся. Даже тогда, когда так делали взрослые. Даже тогда, когда нужно было. Просто смотрел, как скользили лучи солнца по паркету, становясь все короче и короче, изредка переводя взгляд на госпожу Чон. В такие моменты он выглядел грустнее всего. Тэхёну тоже становилось грустно. — Хён? — Да? Он всегда отвечает без промедления, но медленно, красиво растягивая гласную в тихий покорный вопросительный звук. Переводит взгляд и смотрит в центр зрачка, и у Тэхёна снова чешутся пятки. Хочется прыгать. — Пойдем покатаемся на качелях? Взгляд Чонгука снова страшно пополз по затянутым в свитер плечам мамы, по прядкам жестких волос, рассыпавшихся в стороны, на ее мягкую улыбку и свет из самой груди. Его лучи тоже становились короче, и, возможно, именно от этого Чонгук так сильно прикусил губу. Низко наклонил голову. Шмыгнул носом. — Пойдем, — с тихим вздохом. — Идите, — рука госпожи Чон в последний раз расправила кудряшки на лбу и сжала плечо. — Заскучали уже, наверное, слушать разговоры взрослых. — Тэхён, только не вешайся на Чонгука, ты уже тяжелый! — Миён, ну что ты как бабка? Они сами разберутся. — Так уж разберутся, знаю я его. Как повиснет на Чонгуке, так он аж весь бледнеет… Чонгук и правда был бледен. Его ладонь особенно крепко сжимала цепь качелей, тапиоки смотрели в землю, но казалось, что пытались разглядеть что-то глубоко под ней. Тэхён встревоженно зажевал губу, оглядевшись. Не нашлось ничего, что помогло бы поднять ему настроение — только сырая после дождя земля, пробивающиеся колоски травы и хрупкий ясень, трепыхающийся на ветру. — Хочешь, я тебя покатаю, хён? Теперь тапиоки поднялись с земли. Растерянно проскользили по лицу Тэхёна. Задержались на кудряшках на лбу. Пальцы расправили их, губы улыбнулись. Впервые за день. — А сил хватит? — поинтересовался с доброй насмешкой. Тэхён активно закивал, с готовностью вскочив с качелей: — Конечно! Садись! Я твоей маме обещал, что позабочусь о тебе, а обещания надо держать, поэтому, — сначала уверенная речь отчего-то споткнулась о серьезный взгляд Чонгука, — поэтому… я буду… как ты обо мне, — совсем скомкано закончил Тэхён, замявшись. Губы снова улыбнулись. Тэхён снова обрадовался. Руки схватились за прохладные цепи, потянули назад. Потом вперед. Назад-вперед, назад, вперед, назад… вперед… Плавно таяло на горизонте солнце и тихо подвывал ветер. Тэхён слишком поздно понял, что это был последний солнечный день в жизни Чонгука. Запись №8 Если бы я только мог забрать всю твою боль. Если бы я только… 2011.09.01 Дня рождения Чонгука Тэхён почему-то всегда ждал больше своего. Это были редкие дни, когда Чонгук улыбался почти не переставая, много смеялся и очень светился, прям как госпожа Чон. Еще всегда очень хотелось подобрать такой подарок, чтобы был круче предыдущего. Его, конечно, покупала мама, но Тэхён все равно принимал непосредственное участие в выборе. В далеком две тысячи одиннадцатом все почему-то пошло совсем не так, как обычно. За три дня до дня рождения, когда они обычно ездили в город, чтобы купить подарок, мама почему-то никуда не повезла Тэхёна, а Чонгука в школе не было. Это был первый день, когда он не отвечал на сообщения, а пойти к его дому и постучаться мама почему-то строго запретила. И ладно если бы просто запретила, пф, когда Тэхёна останавливали запреты? Он мог спокойно сбежать тайком, но не в этот день. В этот день папа стоял над его душой и буквально не сводил глаз. Это было странно. Волнительно. Тэхён чувствовал себя шпионом, которого поймали враги, а ему надо выбраться из плена. Воображались скрытые камеры, лазерные лучи, которые в мгновение ока распилят пополам тело, стражи на каждом углу. А был всего лишь папа, и сбежать из-под его взора никак не вышло. Потому что на деле никакой Тэхён не Джеймс Бонд. Вечером, когда мама вернулась домой, а Тэхён пристал к ней с вопросами о подарке, она странно вздрогнула, побледнела, а потом зачем-то отвела его в другую комнату. Очень хорошо запомнился этот момент: на улице была уже темень, ни зги не видно, и только месяц угрожающе покачивался в небе, скалясь сквозь дымные тучи. Мама села на кровать и расправила на ней складки, похлопала рядом с собой. За окном проехала чья-то расхлябанная машина и громко хлопнула выхлопным газом. Тэхён вздрогнул. Сел рядом. Заглянул в мамины глаза. Они у нее тоже были черные, как ночь за окном, и красные, как будто плакала весь день. Опухли веки, дрожали губы. Тихо тикали часы на стене. — Тэхён, Чонгук в этом году… не будет праздновать день рождения. — Почему? Тэхён даже не расстроился сначала — удивился до глубины души, широко распахнув глаза и невольно придвинувшись к маме. — Потому что… — она замолкла, почему-то отведя взгляд в сторону, — потому что… — потом вздохнула, помотала головой. Ее рука легла на руку Тэхёна и немного сжала, а глаза заглянули в зрачки так, как всегда делает Чонгук: — Ты понимаешь, что такое смерть? Что такое смерть, Тэхён понимал. Мама уже когда-то говорила о ней. Наверное, годам к семи пришло понимание, что и Тэхён тоже смертен — все люди на земле. Однако сама смерть была ему скорее незнакома. Что это? Когда уходят люди. Перестают жить. Засыпают и никогда не просыпаются. — Да, — Тэхён кивнул. — Это когда человека больше нет. — Да, верно, — мама судорожно вздохнула, снова отведя взгляд. — Когда человека больше нет... Сегодня… сегодня у Чонгука умерла мама. Мир в это мгновение замер. Тэхён непонимающе нахмурился: — Почему? Понимание отказывалось приходить. Как это умерла? Госпожа Чон? То есть совсем умерла? Возможно, что такое смерть, Тэхён все-таки не совсем понимал. — Она долго болела… очень сильной болезнью. Первого сентября я пойду на ее похороны. — А я? — вырвалось глупое из груди. — А ты не пойдешь. — Почему? Это же… день рождения Чонгука. Как это он не пойдет? — Потому что ты еще маленький, милый. Тебе не нужно ходить в такие места. — Но там будет Чонгук. — Ему будет не до тебя. Тэхёну стало обидно. Как это не до него? Он что, будет там совсем один? — Я обещал, что буду его защищать, — это показалось самым верным аргументом. — Я хочу. Пожалуйста, мам. Жаль, что он и правда совсем не понимал, что похороны — это далеко не праздник. Не день рождения. Не веселая музыка, торт, свечи, подарки. Впоследствии Тэхён ненавидел сам факт того, что хоронить усопшего всегда нужно на третий день после смерти. Почему именно в чертов день рождения Чонгука? Почему-почему-почему? Его все-таки взяли с собой. Уговаривать маму пришлось долго, и помогли только слезы и истерика. Она скорее просто устала бороться, вот и согласилась. Возможно, понадеялась, что Тэхён испугается и передумает. Тэхён не испугался и не передумал. День похорон ему тоже хорошо запомнился. Людей было немного, но, кто были, все — в черном. Совсем не празднично. У низких столов в тишине ели закуски и запивали их кислым макколи свою скорбь пара старушек. Тэхён их не узнал. Мама провела его за руку мимо низких столиков прямо к бабушке Чонгука. Она выглядела кроткой: с тем же самым пучком, в черном платье и тоже с красными глазами. Казалось, что морщины у ее рта стали глубже с момента, как Тэхён видел ее в последний раз. Еще глубже они стали, когда ее глаза встретились с удивленными — Тэхёна. — Поддержи Чонгука, хорошо? — здороваться она не стала. Мама засунула какой-то белый конверт в ящик, всхлипнула. Выпустила руку Тэхёна из своей, чтобы закрыть лицо. Папа приобнял ее за плечи. С утра на Тэхёна тоже напялили черный неудобный костюм, который чесался. Хотелось его снять. Пальцы нервно подергали пуговицу на рукаве, скрипнул пол под ногами. Взгляд прилип к дверному проему, у которого одной грустной статуей застыла бабушка Чонгука, чтобы встречать гостей. Люди заходили туда, но почему-то быстро уходили. Нигде не было Чонгука. Оглянувшись по сторонам, как будто в страхе, что его заметят, Тэхён сделал неловкий шаг в сторону проема. Еще один, еще. Бабушка Чонгука снова слабо улыбнулась ему, кивнув как бы в разрешении, и ноги начали ступать смелее. Цепкий страх сковал горло. Даже дышать было тяжело. Внутри была большая пустая комната с портретом госпожи Чон ровно по центру. На фотографии она была не такая прозрачная, как в последний раз, когда ее видел Тэхён, с распущенными волосами, разбросанными в стороны как будто от ветра, и с такой яркой улыбкой, что солнце как будто взошло прямо под потолком. Тэхён сделал два неверящих шага ближе к портрету. Точно госпожа Чон на нем оживет и заговорит с секунды на секунду. В воздухе витал немного терпкий запах благовоний, стояла плошка с рисом с воткнутыми в нее палочками. Так же нельзя делать. Тэхён хмуро уставился на них. Мама сказала, что госпожа Чон умерла. Тэхён снова перевел взгляд на фотографию. Потом на Чонгука — тот стоял, прислонившись к стене спиной, и смотрел себе под ноги. Даже не заметил Тэхёна. Тоже весь в черном, с опущенными плечами и стопами носок к носку, пятка к пятке. Будто он изо всех сил пытался рассмотреть свои блестящие начищенные туфли. У него же сегодня день рождения. Тэхёну не нравились похороны. Было страшно. Захотелось уйти, захотелось увести за собой Чонгука, чтобы он не был тут, чтобы он не нюхал эти воняющие благовонные палочки, не смотрел на фотографию, чтобы его мама не умирала. Но его мама все-таки умерла. Это не было какое-то сиюминутное осознание, как вспышка или тому подобное — скорее накатывающий волнами ужас и страшная-страшная мысль: то есть Тэхён тоже больше никогда ее не увидит? То есть Чонгук больше никогда не увидит свою маму? Никогда-никогда? Тэхён представил, каково это: никогда больше не видеть маму. Стало страшнее в два раза. Нос защипало от резко накативших слез и срочно захотелось убежать и обнять свою, чтобы убедиться, что она настоящая и совсем не тает. Ноги почему-то поднесли ближе к Чонгуку. — Хён… — Да? Снова без промедления, но медленно, с протянувшейся в вопросительную интонацию гласной на конце. Голос его немного хрипел, а глаза, когда он поднял их на Тэхёна, тоже были красные. Но сухие. Они у всех красные, и Тэхён совсем-совсем понял почему. У него умерла мама. И он больше никогда-никогда ее не увидит. А еще у него сегодня день рождения, но вместо того, чтобы получать подарки, он прощается… со своей мамой. Навсегда. Тэхён всхлипнул. Захотелось извиниться. За что — непонятно. Вину Тэхён не чувствовал, но хотелось сделать что-то такое, чтобы Чонгук больше никогда так не смотрел. Когда Арин расстраивалась, плакала или обижалась, то это часто было потому, что они ругались с Тэхёном, и тогда он извинялся, а она начинала улыбаться. Тэхён попытался сказать «мне жаль» или «соболезную» — две фразы, которые он успел много раз услышать, пока блуждал по комнатам и смотрел, как старушки запивают горе макколи. Не получилось. Вырвался еще один всхлип. Ноги ступили ближе. Совсем к стене. Руки обвились вокруг спины Чонгука, шмыгающий нос прижался к его плечу. Мне так жаль-жаль-жаль-жаль. Ничего не получалось сказать. Было страшно. Было безумно страшно и хотелось уйти. Хотелось, чтобы вышла госпожа Чон, да хоть из портрета, и потрепала по голове. Что угодно. Получилось только расплакаться. Ладонь Чонгука приминала кудри, утешая, а Тэхён плакал так, как будто мама умерла все-таки у него. За двоих. Чонгук на похоронах не проронил ни слезинки. Его сгорбившаяся фигура у стены стала самым страшным детским воспоминанием.