Мысли о тебе

Внезапно решил, что буду обращаться в этом дневнике к тебе по имени. Не потому, что не уважаю, а потому что оно красивое. И потому что мне хочется, чтобы ты, если вдруг все-таки прочитаешь, сразу понял, что речь именно о тебе, а не о каком-то другом хёне. Не то чтобы у меня их было много, но все же…

Снова чувствую себя глупо.

Думал о том, почему ты все-таки уш

Не могу придумать о чем писа

Завтра у тебя день рождения. Мой нелюбимый день в году, потому что ты всегда отказываешься его отмечать и предпочитаешь проводить его в одиночестве. Я понимаю почему, но все равно каждый раз хочется закричать на тебя за то, что ты так себя наказываешь. Твоя мама просила меня позаботиться о тебе, и я ей обещал, что сделаю это, но я даже банально не могу вызвать у тебя улыбку в твой же день рождения. Какой из меня защитник? Все, что я делал на протяжении всей своей жизни, это полагался на отталкивал тебя. У меня никогда не получилось бы стать твоей опорой в ответ, как бы я ни хотел. Да и я плохо старался. Наверное, ты бы сказал, что я был ребенком, и было бы странно, что взрослый парень обращается за помощью к какому-то мальчишке, живущему за пять домов ниже по улице.

А сейчас?

Если я напишу тебе «с днем рождения», ответишь ли ты мне?

Какой же бред. Прости меня за это. Я так и не научился контролировать свои эмоции так, как это делаешь ты.

Соён несколько лет назад так сильно убивалась по тому придурку из ее класса… Минги, что ли? Ты, наверное, помнишь лучше. Так вот, она так по нему плакала, говорила, что жить не может без него, умру-не могу, а сейчас даже, наверное, и не вспомнит, как выла по ночам. Всего-то ничего прошло. Года четыре? Наверное.

Такой срок у чувств?

Какой у моих?

Есть ли вообще у них срок годности?

В какой-то момент мне наивно показалось, что все-таки есть. Что меня отпустило.

Знаешь, у японцев есть такое понятие, как «срок вкусности». Это когда продукт еще не испорчен и есть его можно, но на вкус он будет уже не такой, как до того, как этот «срок вкусности» истек бы.

Возможно, срок вкусности моих чувств к тебе и правда давно истек.

Мне совсем не сладко.

Мне больно.

Наверное, этот срок вкусности истек еще в детстве, а срока годности у моих чувств и вовсе нет. Они всегда сидят внутри и болят, напоминая о том, что я никогда не смогу быть настолько близок тебе, насколько ты близок мне. Даже сейчас. Даже спустя восемнадцать лет.

А если бы срок годности у чувств все-таки был, я бы просто сошел с ума. В чем их смысл, если они рано или поздно пропадают? Я бы хотел любить тебя всю жизнь, а не находить кого-то, кто займет место в моем сердце, раз в три-четыре года. Да и не хватило бы в нем места, чтобы каждый раз пускать кого-то нового.

Если туда однажды кто-то попытается проникнуть, просто не поместится.

Слишком много тебя.

Без срока годности.

Ты будешь там всегда, я знаю. До самой смерти.

Наверное, поэтому я уже давно сдался с попытками забыть тебя.

2026.08.31

Ким Тэхён

Запись №9 Твоя жизнь напоминала мне одни сплошные тернии. Многие стремятся через них к звездам, и меня больше всего всегда расстраивает, что сам ты никогда к ним не стремился. Я знаю, чего ты хотел: стабильности, спокойствия, может, тишины. После смерти твоей мамы ты совсем замолчал. Я тщетно пытался расслышать тебя через гул голосов на первых поминках, но ты молчал. А потом пропал. Не разом пропал — медленно, будто таял, как твоя мама. Каждый раз было невыносимо страшно думать о том, что однажды все-таки тоже растаешь. И знаешь, что? Это и случилось. Ты растаял, утек, слился с большими водами пусанских улиц, а мне горько не от этого, а от того, что к звездам ты все-таки никогда не стремился. Всегда только смотрел на них издалека, а мечтал вовсе не о них. Ты никогда не мечтал о чем-то для себя. Никогда, понимаешь? Все твои мечты были о людях вокруг, но никогда о себе. Как же чертовски сильно ты похож на свою маму. Мне невыносимо думать о том, что такие люди гаснут раньше всех. Уходят. 2012.??.?? После смерти госпожи Чон все изменилось. К счастью, не одним днем: раз — и Чонгука не стало, нет. Чонгук продолжал приходить по субботам, но отказывался играть в игры и большую часть времени просто сидел за тетрадками. Постоянно за ними сидел. Соён и Арин иногда буквально висли у Чонгука на руках, уговаривая то покатать, то поиграть, и совсем не давали ему заниматься своими делами. Иногда у них даже получалось. В остальные дни Чонгук даже не выходил гулять. После школы он уже через пару недель стал уходить, не дожидаясь Тэхёна, чтобы успеть на другой автобус, который вез его в город. Долгое время Тэхён думал, что Чонгук просто ездил к своей бабушке — она тоже утром ехала в город на завод. Папа всегда ее подвозил, потому что им было по пути. Работа у бабушки Чонгука была посменная, двенадцать часов, поэтому иногда она оставалась ночевать в городе, если возможности добраться до их деревни не было, а папа уже был дома. Она всегда отказывалась от того, чтобы он ее забрал. Соён пришлось забирать со школы Тэхёну. Она пошла… в первый класс. С воплями и криками пошла, потому что хотела к маме или просто с мамой — что угодно, но не в школу. Ее долго уговаривал Чонгук. Как ему удалось это сделать, не знает даже его бабушка. Соён и правда носилась по коридорам, как предсказывал Тэхён, громко вопила, если вдруг видела его, но для этого ей приходилось подниматься на его этаж. Тэхён так же делал с Чонгуком раньше, и понимание этого даже веселило. Хотелось сделать вид, что встреча случайная, но случайности в этом никакой на деле не было, потому что все, что делал Тэхён, — это пытался его найти. И, когда находил, громко радовался. Так же громко радовалась теперь Соён. И забирал теперь не Чонгук, а Тэхён. Хотя «забирал» — это все-таки громко сказано. Он скорее просто дожидался, как это делал Чонгук, а потом они вместе шли на автобус, садились, Соён всегда ближе к окну. Чаще всего она рассказывала какие-то глупости об одноклассниках, громко жаловалась на свою соседку по парте и недовольно надувала губы, когда говорила, что Чонгук-и опять заберет ее только вечером. В то время Соён почти жила в доме Ким. Мама долгое время не могла смотреть на нее без слез, а Арин была самым счастливым ребенком на свете, потому что нет ничего круче, когда твоя подруга живет с тобой в одном доме. Тэхён ей завидовал. Тоже хотелось, чтобы Чонгук жил с ними. Соён часто плакала по маме. Ей никто не объяснил, куда делась госпожа Чон, но легенда была простая: она ушла к папе. Куда конкретно ушел папа, Соён, видимо, тоже не знала, а потом дети зачем-то рассказали ей в школе. Просто одним днем — Тэхён не помнит, как отреагировал в первое мгновение, когда к нему на этаж буквально взлетела ревущая навзрыд Соён, но помнит, как терялся и не знал, что сказать. Как утешить? Она реагировала совсем не так, как Чонгук. Она плакала. Много плакала. Плакала потому, что ей хотелось то к маме, то к Чонгуку, то внезапно к папе, то к Тэхёну. Плакала потому, что кто-то зачем-то решил сказать ей, что ее мама умерла. Плакала потому, что Чонгук ей не сказал, и от этого на него же злилась. Плакала от того, что Тэхён не учится с ней на одном этаже, плакала от того, что то хочет домой, то не хочет домой. Тэхён всегда не понимал, что делать, а мама беспомощно поджимала губы и прятала слезящийся взгляд за ресницами, когда обнимала ее обеими руками и укачивала. Чонгук, когда возвращался за ней вечером, всегда много извинялся за то, что доставляет проблемы. Это бесило не только Тэхёна, но и, кажется, всех членов его семьи. Никто никогда и не думал о том, что Чонгук и Соён как-то доставляют проблемы, но донести до Чонгука эту мысль было просто невозможно. Понимание, что он работает, пришло только через полгода его постоянных поездок в город. Это было… удивительно. Как это? Ему же всего четырнадцать! Он же ребенок! — То есть он как папа работает? И как ты? Как взрослые? — Не совсем, — мама вздохнула, — у него короче рабочий день. Рабочий день — это количество часов, которые мы работаем. Ему нельзя работать по времени столько, сколько это делают взрослые. Все равно не радовало. Тэхён поджал губы. Как это работает? Зачем? Мама, кажется, тоже была недовольна тем, что Чонгук работает. — Мне надо помогать бабушке, — однажды сказал он на ее очередные причитания о том, что Чонгук еще совсем ребенок, чтобы ездить в город и работать. Это было просто опасно. — Если Соён доставляет проблемы, я… — Дело не в проблемах, Чонгук, — мама почему-то всегда разговаривала с ним, как со взрослым. Тэхён впоследствии считал это самой огромной ее ошибкой. Всеобщей ошибкой. Казалось, что никто не воспринимал его как ребенка, как бы ни кричали все, что он все-таки именно ребенок. Сами сделали его взрослым, когда он совсем этого не хотел, — дело в том, что тебе сейчас нужно сосредоточиться на учебе, а не разрываться, пытаясь успеть все и сразу. Соён по тебе скучает. Ей сейчас, как никогда раньше, необходима твоя поддержка. Деньги — далеко не главное. Мы поможем. — Я не хочу брать у вас деньги. Это всегда был бесполезный спор. Особенно когда речь заходила о Соён. Из-за нее Чонгук в буквальном смысле разрывался, и в конечном итоге его взгляд беспомощно обращался к Тэхёну. В какой-то мере это, наверное, и была его единственная просьба о помощи. Он никогда не просил никого позаботиться о нем, но всегда просил позаботиться о сестре. Бабушка Чонгука забирала ее в те дни, когда у нее не было смен, и в доме сразу становилось непривычно тихо. Чонгук всегда забирал ее по вечерам во все те дни, когда его бабушка была на сменах. Тэхён не хочет представлять, как было тяжело. Не может не. Запись №10 Я страшно на тебя обижался тогда. Ты просто не можешь представить себе как. Уверен, ты бы понял и сказал, что это нормально, «ты же был ребенком, Тэхён». Но ты тоже был ребенком и никогда не жаловался. Это я всегда жаловался. Честно говоря, я иногда не понимаю, как ты вообще меня выносил: я же жаловался буквально по любому поводу. Мне не нравилась школа, не нравилось то, что Арин заставляет меня играть в ее куклы, не нравилось делать уроки, убираться в своей комнате, и я жаловался на все тебе. А ты никогда не жаловался. Почему? Почему ты никогда не жаловался, Чонгук? Тебе было четырнадцать, когда у тебя умерла мама, твоя бабушка постоянно пропадала на работе, чтобы хотя бы как-то содержать вас, тебе приходилось работать, чтобы хватало денег, много учиться, у тебя была маленькая сестра, которая требовала твоего внимания каждый раз, когда ты попадал в ее поле зрения, был я, который требовал этого внимания не меньше остальных, бесконечная усталость и скорбь по родителям. Почему ты никогда не жаловался? Ты должен был. Хотя бы один чертов раз должен был рассказать кому-нибудь, как сильно ты устал. Хотя бы раз, Чонгук. Но ты всегда молчал о себе и всегда находил время на меня. Даже когда у тебя было полно совершенно других забот, ты всегда находил время на меня. Каким бы я вырос человеком, если бы тебя не было рядом? 2012.06.?? Всегда стыдно вспоминать о том, каким капризным стал Тэхён, когда Чонгук вынужденно отдалился. Субботы больше не были отрадой, потому что даже тогда едва ли удавалось привлечь его внимание. — Хён, ну давай поиграем в приставку? — Прости, Тэ. Подожди еще немного. От этого наворачивались слезы, прямо как у Соён или Арин. Тэхён их упорно сдерживал, потому что уже давно не ребенок, конечно же. Так еще и мужчина. Он всего лишь надувался похлеще воздушного шарика и складывал руки на груди. Мама всегда говорила, что, когда он так выпячивает нижнюю губу, становится похож на верблюда, а еще говорила, что если он будет так горбиться, то и горб у него тоже будет как у верблюда. В те моменты, когда Чонгук в очередной раз отказывал, Тэхёну становилось все равно и на свои потенциальные горбы, и на лицо. Хотелось сделать все, чтобы хён уже отложил свои идиотские тетрадки и поиграл с ним. Впрочем, взгляд Чонгука немного смягчался, а с его губ срывался тихий и очень измученный вздох. Руки находили себя на макушке в привычных кудряшках, голос становился в два раза виноватее. — Не обижайся. Мне нужно сделать домашнюю работу на всю неделю, потому что потом не будет времени, — он всегда старался объясниться, но только Тэхёну всегда было недостаточно этих объяснений. Никто так не делает, так почему должен Чонгук? — Сейчас доделаю, и можем прогуляться, хорошо? Просто посиди спокойно или поиграй с Соён и Арин. Мне немного осталось. Полчаса. Полчаса — это чудовищно много. — Зачем ты работаешь? — Тэхён обиженно сложил руки на груди. — Ты же можешь просто взять денег у моих родителей. И жить у нас. Мама не будет против. И тогда тебе не надо будет так много… — под внимательным взглядом Чонгука Тэхён всегда заминался и просто начинал недовольно бубнить, еще сильнее надув губы, — не надо будет много работать… — Потому что я обещал маме. Мне нужно заработать много денег, чтобы я мог потом поступить в университет, найти хорошую работу и обеспечивать Соён. Бабушке тяжело одной. Я не могу просто свалить все на нее. Страшно вспоминать эти слова. Так не должен говорить подросток. Пусть перестанет. Тэхён еще больше обижается. — Но ты можешь взять денег у нас! — это был самый главный аргумент. — Не могу. Это неправильно. А заставлять работать ребенка — правильно? — Да почему?! — Потому что это деньги твоих родителей, — терпеливо продолжает объяснять Чонгук. — Возьми мои, — Тэхён даже с готовностью потянулся за портфелем. Там у него всегда лежало несколько купюр от родителей. Понимание того, что этого может быть недостаточно, пришло быстро, но Тэхён все равно полез за ними. Если он будет каждый день отдавать все деньги, которые ему дают родители, хватит? Чонгук положил руку ему на плечо, молча останавливая: — Так нельзя. — Почему это? — Тэхён недовольно дернулся, отвернувшись. — Я не жадный. Я могу отдать. — Тэхён. — Пришлось перевести на него взгляд. — Я ничем не отличаюсь от других людей, чтобы ты просто так отдавал мне деньги ни за что. Одноклассникам же ты их просто так не даешь. Странные у него аргументы. — Даю, — Тэхён нахмурился. — В буфете на пиццу, — загибает палец, — или на сок, — второй, — или если мы гуляем вместе и хочется попить или чего-то вкусного, — еще один. Чонгук тоже нахмурился: — Родители не дают им денег? — Дают, — помотал головой Тэхён. Всем дают вообще-то. Иначе как бы они покупали обеды в школе? Просто иногда же хочется пиццу, например. — Тогда почему они не купят себе сами? — Но у меня же больше денег, — Тэхён пожал плечами. — Они не тратят свои. У них же меньше. — Это они тебе так сказали? — Ну да. — Чонгук почему-то удивленно округляет глаза на невозмутимый ответ Тэхёна. — Им не хочется тратить свои деньги, потому что их меньше, чем у меня. А у меня их всегда много. Я могу купить пиццу и себе, и им. И все равно останется. У него денег вообще больше всех в классе. И телефон крутой. И друзей у него тоже больше всех, но с ними всегда не так интересно, как с Чонгуком. Чонгук играет вместе с ним, подсказывает и никогда не пытается отобрать телефон, чтобы показать, как правильно. Тэхён всегда страшно бесится и кусает язык, чтобы не ругаться, когда Джихун выдергивает телефон у него из рук прямо во время игры. Просто потому, что у него же такого нет. Это было бы неправильно. Тем более Джихун так радуется, когда ему удается поиграть, что становится уже не так важно, что забрали телефон. В какой-то мере радость у любого человека выглядит красиво, даже у такого вредного Джихуна. — А они тебе что-нибудь покупают хотя бы иногда? — Зачем? — Тэхён еще больше удивляется. — У меня же есть деньги. Мне не нужно. — То есть не покупают? — напряженно уточняет Чонгук. — Нет. Мне не нужно, я же сказал. Некоторые эмоции Чонгука были совсем непонятными. Как, например, эта, когда он снова очень тяжело вздохнул и, на мгновение скосив взгляд на забытую тетрадку на столе, снова перевел его на Тэхёна. Потом повернулся всем телом. Зачем-то положил руки ему на колени и так хмуро заглянул в глаза, что показалось, сейчас будет ругаться. — Знаешь, где я работаю? Но Тэхён все равно обрадовался — это значило, что Чонгук все-таки уделит внимание ему, а не своим урокам. — Нет. Откуда ему было это знать? Чонгук слабо улыбнулся, снова потянувшись к кудрям — Тэхён расплылся в улыбке, вытянув голову. Хотелось зажмуриться от того, как приятно Чонгук перебирал волосы, пока рассказывал о своей гадкой работе: — Я работаю в магазине грузчиком. Знаешь, как попадают товары на полки? — Нет, — Тэхён заинтересованно придвинулся ближе. — Приезжает большой грузовик, в котором о-очень много разных вещей. Это могут быть просто гели для душа, шампуни, зубные щетки или же овощи, фрукты, сладости всякие. Мне нужно их перетаскивать и распаковывать. По воскресеньям с утра я еще и раскладываю их по полкам. — Ты еще и по воскресеньям работаешь? — Только не говори своей маме, — Чонгук прижал палец к губам. — Не всегда. Только когда у бабушки выходной выпадает на воскресенье. Это была такая тайна, которой Тэхён гордился до тех пор, пока не понял, что лучше бы он все рассказал маме. — Так вот, — продолжил Чонгук, — представь, что ты целый день носишь коробки. Тебе же тяжело, когда у тебя в портфеле слишком много учебников? Тэхён кивнул. Это и правда было очень тяжело. — А тут тебе надо носить сразу три таких твоих портфеля несколько часов. — Я бы не смог. Но он, возможно, не смог бы ничего из того, с чем на протяжении долгих лет справлялся Чонгук. — Представь, что тебе дают деньги за то, что ты таскаешь много портфелей, а потом прихожу я и говорю тебе, что хочу попить какой-нибудь газировки. И тебе надо отдать деньги, на которые ты потратил много сил просто потому, что я так захотел. Тэхён пожал плечами: — Ладно. Тебе не жалко. Чонгук зажмурился. Помотал головой. Рука его на мгновение замерла в волосах, а потом продолжила перебирать кудри с такой ранее невиданной нежностью, что и правда захотелось отдать ему все свои деньги, заработать новые и их тоже отдать. Тэхён подполз ближе, еще ближе, пока не уперся подбородком в плечо Чонгука, выдохнув с таким удовольствием, что сам Чонгук не сдержал улыбки и приобнял свободной рукой, мимолетно оставив совсем слабый поцелуй на макушке прежде, чем продолжить: — Хорошо… не мне. Твоим одноклассникам. Хёнмину, например. Ты покупаешь ему что-нибудь? — Да. — А потом он дразнит тебя за твои кудри? — чуть отклонился, чтобы хмуро заглянуть в глаза. Тэхён поднял взгляд, похлопав ресницами в искреннем непонимании, почему они вообще разговаривают об этом, когда можно, например, поиграть. — Да, — впрочем, стало неприятно. — И ты бы все равно отдал ему свои деньги? — совсем мягко поинтересовался Чонгук, заправив одну особо крупную кудряшку за ухо. Тэхён засомневался. Ему же несложно отдать — их у него много, но их легко получить: родители просто дают, и никакие три портфеля таскать за это не приходится. Только оценки хорошие разве что нужны, но Тэхён нормально учится, как бы сильно ему ни не нравились уроки, так что с этим почти нет проблем. Вот бы еще математика нормально получалась… — Но мама говорит, что нельзя жадничать, — растерянно пролепетал Тэхён. — И она права, — Чонгук кивнул, нисколько не споря. — Только деньги, которые ты отдаешь своим одноклассникам, зарабатывают твои родители. Представь, что они, как и я, носят каждый день по несколько часов портфели. Только не три, а сразу десять. Они дают эти деньги тебе, потому что любят тебя, а ты другим, потому что им не хочется тратить свои. Стало еще более неприятно. — Ты не жадный, Тэ. А они наглые, — Чонгук нахмурился, — потому что поделиться с друзьями, когда у них чего-то нет, а у тебя есть — это хорошо. Но отдавать каждый раз просто потому, что они не только не хотят с тобой делиться, но еще и хотят, чтобы ты просто так поделился со всеми — плохо. Это они жадничают, Тэхён. Во всем должна быть мера, и в щедрости тоже. Ты не обязан отдавать свои деньги, чтобы не казаться жадным. Это было трудно понять. Чонгук вроде говорил простые слова, но смысл их был просто странным. Как понять, когда Тэхён становится жадным, если не делится, а когда не должен делиться и не станет при этом жадным? Мама позже, когда, измученный путаными размышлениями, Тэхён просто от безысходности спросил ее, сказала, что: «Нужно понимать, когда люди действительно нуждаются, а когда просто используют. Быть щедрым — это не значит «отдавать всегда и всем», а быть жадным — не всегда значит только «не отдавать, когда на самом деле можешь отдать». Понятнее стало не сразу — со временем. Но разговор почему-то запомнился на всю жизнь. — Но ты же все равно можешь взять у нас денег. Тебе они нужны не потому, что у тебя есть, но ты не хочешь их тратить. Чонгук зажевал губу. — Я должен заработать сам. — Не должен, — Тэхён заупрямился, — возьми у мамы. Тебе нужно. И времени будет больше, — беспомощно. — Это не будет плохо. Я знаю, что не будет. И ты сможешь гулять. И не надо будет делать все уроки по субботам. Снова стало очень обидно. Он аж взвился на одном месте, обиженно заглянув Чонгуку в лицо. Тот просто пригладил ладонью кудряшки. Потом перевел взгляд на тетрадки: — Прости, Тэ, — голос его звучал виновато и устало. — Просто подожди немного. Я постараюсь быстро. Чем меньше ты меня отвлекаешь, тем быстрее мы пойдем гулять. Хочешь, на поле сходим? Сегодня погода хорошая. Даже не будем брать с собой Соён и Арин. О, это были самые действенные манипуляции. Чонгук всегда знал, что именно предложить Тэхёну, чтобы он тут же угомонил весь свой гнев и покорно опустился обратно на пол. — А если ты сейчас сделаешь домашнюю работу заранее, то на неделе мы сможем с тобой погулять после моей работы. Еще один коварный трюк. Тэхён со вздохом полез за тетрадками. Мама позже только наигранно посетовала, когда зашла в комнату и увидела собственного сына, который по доброй воле сидел за уроками с мученическим выражением лица: — И как тебе удается заставлять Тэхёна так долго сидеть на одном месте? Его же за уроки только с воплями и криками усадить можно. Давай мы будем платить тебе, а ты будешь просто сидеть с Тэхёном? М? Это была просто отчаянная попытка — все это понимали. Никто не заставил бы сидеть Чонгука с Тэхёном, а родители и правда были готовы просто так помогать, но это, наверное, больше всего претило Чонгуку и его бабушке. Оба упрямые. Госпожа Чон была такой же. Чонгук тогда тихо засмеялся, отрицательно покачав головой. Тэхён грустно поник, даже не успев толком понадеяться. Запись №11 Мне всегда казалось, что, если бы звезды умели улыбаться, их улыбки были бы похожи на твою. 2013.03.07 Лучше не становилось. Хуже тоже. Чонгук работал, учился, по субботам приходил в гости, но все равно учился, Соён стала гораздо меньше плакать по маме, зачем-то была очень привязана к Тэхёну, и последний чувствовал от этого странную тяжесть. Наверное, все дело было в том, что помимо привязанности Соён он так же чувствовал ее сильную обиду, с каждым днем все больше и больше скапливающуюся в ней. Не на Тэхёна обиду — на Чонгука. Все началось с этого простого обмана: не сказал, что случилось с мамой. Обманул. Скрыл. Не дал попрощаться. Дальше — хуже, как огромный катящийся снежный ком. Времени проводить с сестрой у Чонгука было мало, и он, глупый, всегда выбирал не ее. Ради нее. Как ему казалось. Бабушка Чонгука все так же работала на заводе, все так же по двенадцать часов на смене, но в те дни, когда она была дома, Соён была самая счастливая. Иногда Тэхён и Арин приходили в их райский домик на краю улицы, но на качелях теперь качалась Арин или Соён, а качающим всегда был Тэхён. Это все еще ощущалось странно. Ясень, который они посадили четыре года назад, уже был выше Тэхёна, а когда-то едва до плеча доставал. Ему нравилось трогать его листочки руками, пока бабушка Соён поливала цветы, и воображать, что через много лет ясень будет даже больше их с Чонгуком. Время текло очень странно и быстро. Пролетел еще один год младшей школы, впереди было еще два с хвостиком, Чонгук через несколько месяцев переходил в старшую, Соён ждали еще пять лет в младшей, и через два года в нее должна была пойти Арин. Иногда Тэхён смотрел на сестру и не понимал, как она могла из едва стоящего на ногах малыша превратиться в такую лань. Соён была полной противоположностью Чонгука и все еще была похожа на Арин: обе очень энергичные, активные, болтливые и крикливые. Возможно, таким же в детстве был Чонгук, и Тэхёну странно было представлять Соён такой же тихой. У нее были длинные темные волосы, как у мамы, которые бабушка, если оставалась дома, заплетала ей в косички по утрам. Когда бабушки дома не было, и в школу она шла с Чонгуком, он делал ей просто хвостик, но Соён всегда распускала его, когда заходила в школу. Тэхён никогда ему об этом не говорил. В автобусе он тоже не садился рядом с Чонгуком — Соён вредничала. Ей хотелось сесть с Тэхёном, и это тоже был ее громкий протест против брата. Никто никогда не сопротивлялся, но Тэхён всегда хотел. Всегда даже начинал свой тихий протест, грозно хмурясь, а потом попадал в плен ее полных слез глаз и сдавался. Арин тоже пользовалась такими трюками, но она, благо, в школу пока еще не ходила. Когда они ездили домой, Соён продолжала болтать об одноклассниках с присущей ей эмоциональностью. На самом деле даже не важно было, слушает ли ее Тэхён в действительности — просто надо было хотя бы делать вид. Она никогда не обижалась, если Тэхён что-то забывал, а только с большим рвением рассказывала о забытом с начала. С самого-самого начала. Тэхён бы скорее предпочел обидеться. И Арин. В какой-то мере это была месть от маленькой Соён за то, что ее не слушают, да и болтать ей очень нравилось. Ее маленькая голова вырабатывала мысли, казалось, буквально двадцать четыре часа в сутки, и хорошо было Арин, которая от такой болтливости не уставала, а болтала ей в такт. Иногда со стороны, когда они хором что-то рассказывали друг другу, это было похоже на настоящий дурдом. Тэхён предпочитал из него ретироваться. Мама больше не встречала на автобусной остановке по возвращении из школы, не делала это и госпожа Чон, и всегда становилось очень грустно, когда по пути домой они проходили мимо детской площадки. Когда Тэхён в первый раз предложил Соён немного на ней поиграть, она расплакалась и снова стала проситься к маме. Ей хотелось сразу всего: чтобы она сделала ей те самые косички, которые могла делать только госпожа Чон, приготовила тот самый рисовый омлет, который никогда не получался у мамы Тэхёна, рассказала ту самую сказку, которая, сколько бы раз ни читала бабушка Чонгука, была в десять раз скучнее маминой, отвела на ту самую детскую площадку, которая, сколько бы раз ни водил ее туда Тэхён, была уже совсем старой и неинтересной, соединила родинки в треугольник, но пальцы у всех были совсем не такие, как у госпожи Чон. Тэхён сам расплакался, когда обнимал ее посреди детской площадки и соединял пальцами родинки на ее мокрых щеках в маленький треугольник. Подействовало. Пальцы у Тэхёна, возможно, были немного волшебные. Приходилось учиться отвлекать ее так, чтобы она забывала о тоске по маме. Тэхён попробовал научиться плести косички. Делать это было не слишком удобно, потому что подопытная Арин не могла сидеть без движения дольше двух минут и начинала ворочаться из стороны в сторону. Не хватало этой усидчивости и самому Тэхёну: хотелось пойти погулять на улице или поиграть в приставку. Больше хотелось, чтобы Соён перестала плакать из-за мамы. Чонгук тоже всегда расстраивался, если Соён начинала по ней скучать. Косички получилось научиться плести благодаря маме. Хотя все равно не с первого раза. Пришлось несколько раз бросить и уйти гулять на улицу — одноклассники звали. Хотя с половиной своих прошлых друзей Тэхён общаться перестал — обиделись, когда он скромно отказался покупать им газировку в магазине. Хотя ему тоже было ужасно обидно. До слез. Тэхён и правда пришел тогда домой и поплакал, пока никто не видит. Мама, правда, все равно потом заметила и выпытала правду. Тэхён обвинил ее в том, что из-за того, что у них слишком много денег, его не любят, но вся правда была в том, что дело было не в деньгах. Чонгук же любил Тэхёна, несмотря на богатство. В этот момент его снова остро стало не хватать.

Хён

Давай погуляем сегодня?

Чонгук не мог практически всегда в будни, а до субботы всегда было ждать слишком долго в любой из дней недели. На сообщения он теперь отвечал с огромной задержкой — чаще всего вечером, перед сном, сразу на весь шквал сообщений, которые успели ему нападать за весь день. Реже удавалось выхватить его ответ сразу же: jeon.jungkook Не смогу, прости Я зайду ненадолго вечером, чтобы забрать Соён Бабушка сегодня ночует в городе Тэхён все никак не мог привыкнуть к тому, что теперь Чонгука и правда можно было поймать слишком редко, а если и удавалось, то только на короткие несколько минут — максимум час. Субботы не считались, потому что тогда Чонгук, хоть и был рядом, все равно сразу для всех: мамы, папы, бабушки, Арин, Соён и только потом Тэхёна. Как же чертовски обидно. По дороге в школу утром Соён привычно уперлась рогом и потребовала сесть рядом с Тэхёном, обиженно уставившись при этом на самого Чонгука, и последний только устало кивнул, снова не сопротивляясь. Тэхён не знал, чего хотел больше: чтобы Чонгук потребовал, чтобы он сидел с Соён или все-таки с Тэхёном? Отличалось от привычных дней то, что Соён, усевшись на свое место у окна, тут же стянула с себя резинку, распустив свой простенький хвостик, и обиженно поджала губы. На грани слез. Тэхён только через много лет понял, что все это время ей просто хотелось, чтобы брат хотя бы раз точно так же заупрямился и сказал ей сесть с ним. Эта мысль заставила рассмеяться — почему-то показалось, что это очень по-девчачьи. Чонгук так никогда не делал. Никогда не заставлял, если ей не хотелось, и, наверное, в этом была его главная ошибка. Главная беда. Главная причина его таких плохих отношений с сестрой, как бы он ни старался их исправить. От того, что родинки соединились в треугольник, она даже не улыбнулась. — Хочешь, я заплету тебе косички? — с паникой в голосе спросил Тэхён, потому что Соён начала угрожающе шмыгать носом. Будто вот-вот разрыдается на весь салон от своей обиды. — Хочу, — она все-таки всхлипнула. Косички у Тэхёна не получались, как у госпожи Чон, даже близко. Они даже на мамины не были похожи, но Соён их не расплела, а из автобуса выскочила довольная и улыбающаяся, вытирая на ходу слезы и сопли — все-таки успела поплакать, пока Тэхён старался не вырвать ей волосы и не запутаться. Чонгук, выйдя вслед за ним, показал фотографию с телефона: там Тэхён хмурился, высунув кончик языка, и очень старался сделать Соён самую красивую прическу на свете. Через пару лет они стали получаться лучше, чем у мамы. Больше хвостики Чонгук Соён не делал. В тот день он уходил в свой корпус гораздо более уставшим и как будто расстроенным. Тэхён себя, наверное, от этого ощущал так же. И скучал. Еще больше заскучал, когда погулять все-таки не получилось. До вечера время тянулось слишком долго, мама снова гнала за уроки, но теперь обоих: и Соён, и Тэхёна. Соён, кстати, поддавалась всегда гораздо быстрее, но только с условием, что Тэхён тоже сядет за уроки. На деле она ни черта их не делала, а просто продолжала болтать, пока Тэхён тщетно пытался разобраться в знаменателях и числителях, делил, умножал и складывал цифры. Делать их под болтовню Соён стало настолько привычно, что по выходным в тишине рядом с Чонгуком было странно. Еще привычкой стало потом придвигать к себе ее тетрадь и делать вместе с ней и ее задания. Соён большую часть делала сама, а потом всегда, точно намеренно, выбирала одно единственное и упиралась, что не понимает. Приходилось звать маму и просить ее объяснить. Это была рутина, новая, но быстро приевшаяся. По будням Соён сидела с ними до вечера, а потом за ней приходила или бабушка, или Чонгук. Мама всегда возвращалась домой раньше их обоих, она же гнала то ужинать, то за уроки, она же укладывала спать Арин, она же потом грустно смотрела на заснувшую Соён. Та всегда говорила, что у мамы Тэхёна сказки не такие интересные, как у госпожи Чон, но все равно слушала и все равно под них засыпала. Чонгук приходил к одиннадцати — из-за автобусов. Они от города ходили раз в час. Иногда, если папе было по пути, он привозил его пораньше, и тогда можно было немного погулять: дойти до любимых качелей, помолчать. Точнее молчал Чонгук, а Тэхён рассказывал о том, какие теперь фавориты у Соён, о том, как все еще не помирился с одноклассниками, о том, какая сложная была контрольная по математике, о том, как Арин снова сломала ему фигурку из лего и пришлось собирать ее заново. Чонгук всегда молчал, но часто улыбался. Улыбки у него были слабые, больше вымученные и уставшие. Тэхён почему-то чувствовал себя от них виноватым. Но не мог перестать ждать хотя бы их: — Хён! Чонгук снял ботинки с ног, со вздохом поставил на пол сумку. Потом протянул руку и потрепал по голове. Он в пятнадцать внезапно стал очень высоким, отчего казался еще более худым. Глаза у него были все такие же тапиоки, но более впалые и черные, а губы бледные. Похож на госпожу Чон. Эта мысль всегда ужасно пугала. — Привет. В коридор выглянула мама. — О, Чонгук-и, а Соён-и уснула. Давай мы тебя быстро покормим, и потом вы пойдете? — Здравствуйте. — Он всегда кланялся. — Не нужно. Я в городе поел. Просто заберу Соён и пойду. — Можно я с тобой? Взгляд Чонгука устало сполз вниз на лицо Тэхёна. Обычно он всегда говорил «нет», потому что слишком поздно и возвращаться одному по темнякам небезопасно. Тэхёну-то только десять лет. Он всегда исправляет, что почти одиннадцать! Возможно, что-то особенно грустное и умоляющее было в глазах Тэхёна, раз в этот вечер Чонгук замешкался. Перевел взгляд на маму, тоже застывшую в дверях, повел плечом: — Можно Тэхён пойдет со мной? Она тоже замешкалась. Время было позднее, но поселок у них был спокойный, все друг друга знали, и дети никогда не пропадали. Тэхён знал, что она в итоге разрешит. Если мама не давала отрицательный ответ сразу, то всегда разрешала — надо было просто немного надавить, поумолять, даже пустить слезу, если понадобится. В такие моменты совсем забывалось о том, что он вообще-то мужчина и плакать не должен. — Время видел? Тебе спать уже пора. Завтра будешь опять канючить, что устал и не хочешь идти в школу. — Я не буду, — с готовностью заверил Тэхён на придыхании. Это была ложь: с утра он совсем не помнил свои вечерние обещания. — Да конечно, — мама закатила глаза. — Нет, Тэхён. Иди спать. Опасно по улицам в такое время одному шастать. — Я провожу, — мягко вставил Чонгук. Тэхён засиял. Снова зачесались пятки, как в детстве, и он аж подпрыгнул на месте от радости: — Хён проводит! Мам, пожалуйста! Ну пожалуйста! — А то, что твоему хёну тоже нужно спать, ты не подумал? Гоняешь его туда-сюда, — она начала просто ворчать. С недовольством следила за тем, как резво и быстро одевается Тэхён: ноги примяли пятками ботинки, куртка распахнута, шапка забыта на тумбе. Чонгук возвращается со спящей Соён на спине. Точно! Портфель! Тэхён хватает портфель Чонгука с пола. Мама передает ему сумку Соён. Она у нее новая, с какими-то феями, модная и через плечо. Совершенно неудобная. — Ботинки надень нормально. И застегнись, — уже менее строго — больше устало. — Чонгук, ты бы разбудил ее, а не тащил на себе. Или давай я лучше Джиёна попрошу, он отнесет, — в ее голове будто щелкает идея. Она аж приободряется. — Все нормально. Не то чтобы Тэхён ожидал, что Чонгук все-таки согласится — он вообще отказывался от всего, что могло облегчить ему жизнь. — Она совсем не тяжелая. Тэхён прикусил губу. Пришлось надеть нормально ботинки, застегнуть куртку. Чонгук улыбнулся, кажется, из-за его недовольного лица, а потом они пошли. Сначала молча. Не хотелось будить Соён. Месяц в небе был полный, круглый и похож на фонарь. Или чей-то уставившийся на них глаз. Во многих домах уже не горел свет, оттого идти было темно и немного страшно. Хрустел гравий под ногами. — Хён, — шепотом. — Да? Привычно, с вытянувшейся вопросительной гласной на конце. — Ты соврал маме, что Соён не тяжелая. Она же тяжелее трех портфелей с учебникам. Я знаю. Она заставляла меня катать ее на спине, — точно пожаловался. Чонгук тихо рассмеялся. Чуть подкинул сползающую со спины сестру, выдохнул в воздух большой клуб пара. Глаза его в темноте были похожи даже не на тапиоки, а на две черных дыры на лице. Они такие изучали на географии, в космосе есть. Тэхён почему-то почувствовал, как по спине бегут мурашки, но они не были неприятными. — Она не тяжелая, — качает головой Чонгук, — на работе я ношу вещи тяжелее, чем Соён, так что все в порядке. Не переживай. Как ты научился плести косички? Ловко он сменил тему, Тэхён даже не заметил. Да и не то чтобы он расстроился бы — всегда нравилось отвечать на вопросы Чонгука. — Мама научила, — он аж загорелся, невольно подпрыгнув. Чонгук снова улыбнулся. — Это так сложно, ты не представляешь, — приходилось сдерживать себя, чтобы не повысить голос. — Надо брать три прядки, и надо их не перепутать, а еще они должны быть красивыми, чтобы не было ну как будто запутанная, и держать все между пальцами, иначе распустится, и надо затягивать одинаково, чтобы косичка была тоже одинаковой… Иногда казалось, что пять домов — это слишком много. Особенно в те дни, когда Тэхён бежал к знакомой калитке. Каждый шаг казался вечностью, и хотелось скорее оказаться на пороге райского уголка. В другие дни, как сегодня, казалось совершенно иначе — слишком мало. Лучше бы они жили на разных концах улицы, тогда надо было бы идти аж полчаса — настолько длинная. Тэхён поникает, когда видит знакомую крышу, темные зашторенные окна. Чонгук замирает у калитки, и приходится просунуть между прутьями руку, чтобы отодвинуть щеколду, поднять горшок и достать из-под него ключ, открыть дверь. Чонгук не разувается, когда проходит дальше, благодарно кивает, когда Тэхён включает свет, и сразу идет в комнату Соён. Та даже не просыпается — Тэхён так может только по утрам, когда надо вставать в школу: тогда никакой будильник не способен его разбудить. Хотя, наверное, хорошо, что Соён не проснулась. Точно начала бы болтать. Тэхён чувствует странную горечь во рту, когда смотрит, как Чонгук осторожно и бережно снимает с нее верхнюю одежду, как переодевает в пижаму — приходится ненадолго отвернуться — потом укрывает одеялом и зачем-то замирает, разглядывая ее лицо. Мама в такие моменты всегда целует и желает спокойной ночи — Чонгук нет. Он просто соединяет три родинки в треугольник и потом совсем ласково проводит ладонью по ее волосам — на утро не будет делать хвостик, и, может, от этого выглядит грустным. Тэхёну точно было бы грустно, если бы Соён отказалась от косичек — он же так старался! Потом молча кивает головой на выход. Когда тихо закрывается дверь за спиной, Тэхён нетерпеливо предлагает: — Хочешь, я научу тебя плести косички? Чонгук закрывает дверь на замок. Сует ключ в карман. Когда он оборачивается, на его губах играет слабая улыбка, но до того красивая, что меркнут все звезды, рассыпавшиеся по небу. Тэхён иногда любит их разглядывать по ночам из окна, если не спится. Мама говорит, что там теперь есть госпожа Чон. Это неправда — Тэхён знает, но все равно зачем-то пытается ее там найти. Возможно, Чонгук тоже пытается, раз так часто на них смотрит. — Научи, — его ладонь привычно ерошит волосы, а в глазах красиво блестит свет от уличного фонаря. Тоже на звездочку похоже. — Тогда в субботу!.. — Конечно, — он даже шире улыбается. Делает шаг к калитке. Тэхён грустно поникает плечами — до субботы ждать еще целую вечность, а до дома идти всего лишь семь минут. А утром школа, но Соён снова захочет сесть с Тэхёном, а потом Чонгук уедет на работу, а потом… Как же не хочется домой. Чонгук тоже замирает. Вздыхает. Он очень часто вздыхает — так обычно много делают только взрослые. Странно осознавать, что Чонгук тоже взрослый: ему аж целых пятнадцать лет! День рождения он свой совсем не отмечал. Даже чуть-чуть. Просто попросил посидеть родителей с Соён, и это, кажется, был первый раз, когда он вообще их о чем-то просил. Мама тогда снова плакала, а Чонгук ответил на сообщение только под вечер, просто поблагодарив за поздравление. Хотелось сделать ему подарок, но было страшно. Да и что мог Тэхён сделать? Разве что открытку нарисовать, но они все получились настолько страшными, что он просто постеснялся их дарить. Сейчас вдруг стало грустно, что все-таки не подарил. — Покатать тебя на качелях? Да разве можно? Мама точно будет ругаться, скажет, что больше никогда не отпустит Тэхёна с Чонгуком, и если потом действительно не отпустит… Тэхён расстроенно качает головой: — Мама будет ругаться. — Я ее предупрежу. Не будет. Теперь вскидывает ее, восторженно расширив глаза: — Правда? Чонгук улыбается. Кивает: — Правда. Пойдем? — Пойдем! И снова скрип. Взад-вперед. Взад-вперед. У Тэхёна есть свои перчатки, но он отдает одну Чонгуку, и тот тихо смеется, когда все-таки принимает. Она ему маловата. Улыбаются звезды на небе, складываясь дугой в созвездие. Тэхён смотрит на них, высоко задрав голову, и немного поджимает ноги, чтобы не шаркали по земле. А раньше не надо было поджимать. Взрослые часто говорят, что все пройдет, и хочется верить, что так и будет. Что когда-нибудь пройдет. И Чонгук будет улыбаться всегда так, как в этот вечер. Запись №12 Мне всегда было интересно, хотел ли ты действительно научиться плести косички или просто сказал, чтобы я не расстраивался? Я каждый раз вспоминал о них, когда плел их Соён, и каждый раз забывал к субботе. Если бы хоть раз вспомнил, ты бы согласился? Я теперь настоящий гуру. Настолько, что на выпускной Соён агрессивно вызванивала меня из армии, чтобы я приехал и сделал ей косы, и никакие аргументы, что мама справится ничуть не хуже, не работали. Мне кажется, она меня до сих пор не простила, что я не пришел. По крайней мере каждый раз, когда она его упоминает, не забывает еще и ткнуть меня тем, какой я ужасный предатель. За эти дурацкие косички меня так дразнили в школе, ты не представляешь. Весь автобус же видел, как я их плету, а там было немало моих одноклассников. Меня это жутко расстраивало, наверное, до середины средней школы, а потом внезапно перестало. Даже не могу точно сказать, что именно стало причиной. Наверное, просто сам факт того, что Соён была настолько довольной каждый раз, что меркли все издевки, и я сам радовался. Когда Арин подросла, пришлось заплетать еще, ты, наверное, помнишь. В какой-то мере ей ужасно повезло: я уже натренировался на Соён, так что обе наши сестры блистали на всю школу, ха-ха. Даже мама надо мной подшучивала, ужас. Хотя ее шутки были добрыми, не то что у половины моих одноклассников. Они меня обижали, ты знаешь. Но больше меня обижали даже не они — ты. Ты и то, как ты просто терпел все. Всегда терпел. Что бы ни подкинула тебе жизнь, ты всегда терпел и только крепче стискивал зубы. Знаешь же эту фразу «если жизнь подкинула тебе лимон — сделай из него лимонад», да? Мне всегда больше нравилась ее другая версия с концовкой «выжми его в глаз тому, кто тебе его подкинул» — это про Чимина, например. Мне тоже в какой-то мере хотелось быть таким. Хотя, если сравнивать с тобой, а не с Чимином, я был гораздо менее терпеливым и гораздо более агрессивным. Благо не до крайности, иначе меня бы уже давно на учетку в полиции поставили. А тебе ни одна из концовок не подходит — ты просто ел эти лимоны, чтобы никому, кроме тебя, не досталось. Даже если ненавидел их, все равно ел. Дурак. Ты такой дурак. Я так злюсь на тебя за это. За то, что ты никогда не защищал себя — только Соён, меня, Арин, бабушку. Мою семью. Кого угодно, но не себя. У тебя комплекс героя, Чонгук? Прекрати. Прекрати так делать. Прекрати-прекрати-прекрати. 2013.10.?? — Повтори! Тэхён никогда не дрался с одноклассниками. В какой-то мере потому, что большая часть из них все-таки предпочитала с ним дружить, чем ругаться. Были индивиды, которые не примыкали к общей куче, желающей поиграть в крутой телефон на перемене или хотя бы просто иметь в друзьях такого вот Тэхёна с самым большим домом на все ближайшие деревни, с которых съезжаются ученики в школу, и богатыми родителями. Удобно было жить в загородном доме и ездить в город на машине, но неудобно то, что каждая собака знала о семье Ким и их золотой жиле. Тэхён долго не понимал своего собственного счастья, а когда понял — не слишком обрадовался. В чем смысл денег, если они не могут помочь ему сделать счастливее тех, кем он дорожит? В какой-то мере к четвертому классу младшей школы каждый второй мальчишка просто не общался с Тэхёном, потому что, наверное, он слишком мягкий и вечно защищает девочек, зачем-то пытаясь объяснить, почему именно они обижены. Почему-то всегда слишком остро чувствовалось, что именно не так, и поэтому особенно было жалко смотреть на то, как в очередной раз дергают чей-то хвост и кричат в спину что-то, может, не слишком оскорбительное, но явно обидное, с очевидной целью привлечь внимание. Гулять с теми, кто живет в одной деревне, не особо хотелось, потому что всегда особенно остро чувствовалась их зависть и неприятие, и, как бы Тэхён ни пытался их сгладить, не получалось. Потом перестало хотеться пытаться. Да и в какой-то мере Тэхёну не нужен был никто, кроме Чонгука. Казалось, что он единственный, кто был рядом просто так. Страшно в почти одиннадцать лет внезапно осознать, что у всего есть своя ложка дегтя. Но хуже, наверное, все-таки когда денег совсем нет. Когда деньги есть, можно поиграть в приставку, телефон, можно иметь свою комнату и не работать, а когда нет — приходится много-много работать. Как Чонгуку. Тэхён все еще злился из-за того, что хён никогда не принимал помощь, которую предлагали родители. Был слишком гордым. Мама, наверное, прекрасно это понимала, оттого и сдавалась после каждой своей попытки. Это был какой-то страшный бесконечный круг. Чонгук согласился только тогда, когда ему предложили откладывать деньги на университет, а родителям позволить помогать с содержанием Соён. Хотя бы с ней. Чонгук никогда не отказывался, когда помощь касалась непосредственно ее. Бабушка Чонгука тоже всегда отказывалась, но она была женщиной даже еще более упрямой, чем Чонгук, и это, наверное, просто семейная черта Чонов. Всех. Даже Соён была такая же, и это вызывало улыбку. Пока что. Потом, наверное, тоже упрется во что-то страшное, и мама будет рвать на себе волосы. — Твой хён си-ро-та! Он никому не нужен! И с тобой он дружит только потому, что у тебя денег много, а у него совсем нет! Иначе стал бы он с малявкой водиться! Дети бывают жестокими в выражениях и том, что транслируют этому миру. Им кажется странным то, что выбивается из общепринятой картины мира, и эта странность почему-то часто становится предметом для презрения и насмешек. Тэхён не понимал, как можно презирать за то, что у кого-то нет родителей. Это грустно. Это ужасно. Казалось, что он единственный во всей школе, кто это осознавал, а вокруг в это мгновение были одни злодеи. — Ты его совсем не знаешь. — Тэхён сдерживался. Правда сдерживался. Обида яростно затапливала лицо краснотой и слезами, потому что внезапно было обидно слушать такие слова в адрес Чонгука. Чонгука, который делает все, чтобы ему не пришлось принимать хотя бы малейшую помощь от совсем не чужих ему людей. Чонгука, который даже при том, что ужасно устает, всегда находит хотя бы минутку, чтобы выслушать, чтобы навестить, потрепать по голове или хотя бы просто ответить на сообщение. — Все это знают. Все знают о том, что у Чонгука нет родителей. И у Соён. Становится страшно, что ее тоже дразнят, потому что она-то совсем маленькая, как же она себя защитит? В деревне новость о том, что в доме на окраине осталась жить старуха и двое детей, разлетелась буквально в мгновение ока — все друг друга знают, в корпусе Чонгука и в корпусе Соён — уже через пару месяцев. У Тэхёна — через полгода. Каждый знал, что среди них есть и двое таких, у кого нет совсем никого, кроме бабушки. Никто об этом не говорил. До сегодняшнего дня. До сегодняшнего дня Тэхён еще и никогда не дрался. Вообще ни с кем. Тэхён не осознает себя, когда бросается с кулаками на своего же одноклассника. Плевать вообще. Их все равно в новом семестре опять перемешают, и они даже не вспомнят друг друга. Да и не стать им друзьями. Он даже имени его не знает. Мысли кипят со страшной силой, и почему-то еще кипят кулаки, когда пытаются попасть по лицу. Получается не очень хорошо, потому что опыта мало. В ушах шумит от криков то ли своих, то ли своего нового врага, то ли собравшейся вокруг них кучки учеников. И все в школьном дворе. Наверное, это не очень хорошо, и если заметят учителя… Подумать о том, что будет, если заметят учителя, Тэхён не успевает. Ему кажется, что он даже толком тумаков надавать не успевает, как его за воротник рубашки буквально рывком оттягивают обратно. Наверное, дружки подоспели. В этот момент даже не страшно. Он со всеми подерется, если надо. — Пусти! Тэхён дергается вперед, яростно сопротивляясь. Болит скула. Кажется, ему все-таки прилетело. У мальчишки, что посмел открыть свой рот в сторону Чонгука, злые глаза и грязная рубашка. А еще губа разбита. Его поднимают с земли какие-то старшеклассники и тоже держат, чтобы не кинулся. — Тэхён, прекрати. — Пусти! Пусти, я его убью! — Тэ, успокойся. — Пусти! — изворачивается, пытаясь вырваться из чьей-то настойчивой хватки. — Слышишь?! Эй! — обращается к тому мальчишке, что так же яростно вырывается. — Только попробуй еще раз что-то про хёна сказать! Я убью тебя! Убью! — Тэхён. Разворачивают лицом прямо за плечи, и только тогда Тэхён вдруг начинает слышать. Не только себя слышать — Чонгука тоже. Он стоит прямо напротив, очень близко, хмурый, немного запыхавшийся, снова привычно серьезный, и его пальцы сжимаются на плечах даже больно. Как будто злится. Тэхён ошарашенно округляет глаза. Злость отступает в мгновение ока. Даже крики того придурка за спиной перестают иметь значение. Слов не находится. Почему-то очень ярко ощущается недовольство Чонгука, хоть он ничего и не говорит — просто смотрит. Разглядывает с ног до головы, особое внимание уделив лицу Тэхёна. У него, наверное, там кровь или что-то вроде того. Или просто синяк. Что-то, что болит. И волосы всклокочены. И рубашка выправлена. Становится внезапно стыдно. Тэхён неловко жмурится. Когда не видно осуждающего взгляда Чонгука, становится сильнее его слышно. Слышно, как он вздыхает настолько привычно, что даже хочется улыбнуться, слышно, как шуршит его пиджак, когда он шевелится. Его пальцы медленно разжимаются на плечах, а потом смыкаются вокруг запястья. Слышен его голос, тихий и абсолютно спокойный: — Если у тебя ко мне какие-то претензии, скажи в лицо мне, а не Тэхёну. Толпа, которая сначала казалась такой большой, как будто полшколы собралось, оказывается просто зеваками из пяти человек, трое из которых — одноклассники Тэхёна, парочка старшеклассников, и один из них вроде брат кого-то из знакомых. Он часто приходит к ним в корпус на длинных перерывах. Все хмурые. Как будто тоже недовольные: то ли Тэхёном, то ли этим шмыгающим носом придурком. Ответа Чонгук не дожидается. Хотя вряд ли бы он его дождался, такие смельчаки всегда боятся говорить в лицо. Вдруг еще получат по носу? Наверное, и сейчас не ожидал, что получит. А Тэхён не побоялся — дал. Даже гордо за себя становится. Смог постоять за хёна. Защитить. — А ты не влезай в драки из-за такой ерунды, — говорит Чонгук Тэхёну, когда уводит его к фонтанчикам с питьевой водой на спортивной площадке средней школы. Идти пришлось аж пять минут. И все в каком-то напряженном молчании. Снова становится стыдно от того, как смотрит Чонгук, пока мочит руки в воде, а потом ладонями начинает стирать с лица слезы. Тэхён даже не заметил, как расплакался. Это, наверное, от ярости. — А почему я должен слушать, как он говорит про тебя гадости? Я убью его, если он хоть еще раз что-то про тебя скажет! Не надо было меня останавливать! — обиженно огрызается Тэхён. От этой обиды лицо само дергается и отворачивается, уворачивается от рук. Тэхён рукавом рубашки порывисто вытирает слезы и хлюпает носом. Чонгук все равно не отступает. Никогда так не делает, когда нужно, но всегда отступает, когда совсем не нужно. — Постой спокойно. — Уголки его губ немного дергаются вверх, и уже не хочется так вырываться. Приходится замереть, но выразить лицом все свое недовольство. Пальцы ощупывают скулу, и Тэхён ойкает от боли. — Тц, синяк будет. И губа разбита. — Ничего страшного, — буркает. — В следующий раз я ему просто нос сл-м-м-м. На губы ложится прохладная и влажная ладонь Чонгука, а его тапиоки, снова серьезные и внимательные, упираются в зрачок, когда он склоняется чуть ниже. — Тэхён, — и голос звучит по-страшному осуждающе, — ты понимаешь, какой смысл вкладываешь в такие выражения, как «убью»? Конечно понимает! Но это же не серьезно. Это просто эмоции. Он был так зол, что и правда готов был убить. Чонгук просто не слышал, что про него говорили, вот и не понимает. Тэхён дергается, яростно нахмурившись. — Тш, — Чонгук на него шикает, так же нахмурившись в ответ. — Мне приятно, что ты так сильно хочешь защитить мою честь, но впредь, пожалуйста, десять раз подумай, прежде чем бросаться на человека с кулаками. Даже если он говорит гадости. Гадости можно простить, а если ты что-то себе сломаешь или сломаешь этому человеку, это разве можно будет простить? Это просто слова, Тэхён, они от того, что прозвучали, не стали истиной. Никак меня не задели. — Но они задели меня! Так нельзя о тебе говорить! — Тэхён все-таки вырывается. — А если бы так обо мне говорили?! Или об Арин?! Или о Соён?! Скажи еще, что ты бы просто стерпел! Почему я должен терпеть, если тебя оскорбляют?! Наверное, это был первый и единственный раз, когда у Чонгука не нашлось ответа на вопрос Тэхёна. Он просто замолчал. Поджал губы, отвел взгляд. Пальцы одной его руки расчесывали колтуны в кудрях, а второй — продолжали сжимать плечо. Сильнее, чем до этого. — Давай договоримся — в итоге как будто сдается, подумав. Брови его разглаживаются, уголки губ устало опускаются. Весь как будто расслабляется. Даже пальцы перестают так сильно сжимать, — впредь ты не вступаешь в драки из-за меня. Хорошо? Если кто-то оскорбляет тебя, Соён, Арин — кого угодно, просто скажи мне. Я сам разберусь. И никогда не бросайся такими громкими словами, как «убью», Тэ. Смерть — это совсем не шутки. И опять стало стыдно. Его же мама… Щеки обожгло жаром. — Я не имел в виду, что действительно… — Тэхён пристыженно опускает голову ниже. — Я знаю, — успокаивает Чонгук. От его голоса и правда становится спокойно и хорошо настолько, что отступает всякий стыд. Хочется снова посмотреть на тапиоки, и они даже не прячутся, а открыто глядят в ответ. Приятно от того, как мягко Чонгук перебирает кудряшки Тэхёна, неприятно от мысли, что Тэхён совсем ничего не может для него сделать. Даже просто по голове потрепать — не дотянется. — И почему тебе можно разбираться, а мне нет? Я тоже могу, — Тэхён сводит брови к переносице, вытянув голову выше к Чонгуку. То ли под руки подставляется, то ли сравняться пытается. Ну ничего, еще года три и!.. — Я мужчина вообще-то. Мама вообще всегда говорит, что он должен уметь постоять и за себя, и за Арин, и за Соён. А за Чонгука, что ли, нет? Чонгук слабо улыбается. — Да, точно, — кивает, вздохнув, — мужчина. Не дерись на территории школы, — еще больше сдается. — И уж точно не дерись из-за того, что кто-то оскорбляет меня, так пойдет? Я же тоже мужчина, — выгибает брови, — должен уметь постоять за себя. Тэхёну не нравится то, как Чонгук все вывернул. Друзей тоже нужно защищать. И госпожа Чон вообще просила позаботиться о них. А как он позаботится, если Чонгук запрещает ему драться? — Хорошо, — соглашается, скуксившись. — Вот и славно. — От того, что Чонгук улыбается, становится немного радостнее. Уже не так обидно. — Давай впредь избегать ситуаций, когда я получаю сообщение от одноклассников, что ты устроил словесную перепалку во дворе, которая вот-вот перерастет в драку, и мне приходится бежать с другого конца школы, чтобы тебя оттащить. — Не надо было бежать, — Тэхён сжимает ладони в кулаки, беспомощно зажевав губу и тут же зашипев от боли. А Чонгук после занятий сразу на работу, и там до вечера… Становится обидно. Это все одноклассники Чонгука виноваты. Надо было вообще увести этого придурка куда-нибудь за угол, и там… Чонгук точно читает все эти темные мысли в гневно сощуренных глазах Тэхёна. Но не злится — снова улыбается. — Не страшно, — качает головой. Потом как будто спохватывается. Лезет в карман брюк, достает оттуда марс, шоколадку обычную. Любимые Чонгука. — За обед, конечно, не сойдет, но держи. Ты же тоже теперь поесть не успеешь. — Не хочу. — Ну тогда съешь, когда захочешь, — невозмутимо парирует Чонгук. Его ладонь подхватывает ладонь Тэхёна и вкладывает дурацкую шоколадку в нее. Складывает пальцы так, чтобы сжали. — Не упрямься. Упрямство — это больше по части Чонгука, но если ему об этом сказать, он начнет спорить и скажет, что все не так, Тэхён знает. Поэтому снова шмыгает носом, сжимая глупую шоколадку в ладони. — Перемена скоро закончится, — Тэхён фыркает, отвернувшись. Щеки неприятно запекло, а по коже как будто забегали искорки. — Тебе долго идти обратно. Уходи. На самом деле страшно не хочется, чтобы Чонгук уходил, но обида все равно сильнее. Он вообще никогда не понимает, когда это нужно. Всегда делает по-своему. И не дает Тэхёну делать так, как хочет он. Никто не дает. Ни мама, ни папа, ни даже Чонгук. И ругается еще, когда Тэхён хочет помочь. — Хочешь, погуляем завтра вечером? — Кудри снова приминаются ладонями в привычном нежном жесте, и так сильно обижаться уже не получается. — Я вернусь пораньше. Сходим к полю. Это он специально так делает, чтобы Тэхён перестал злиться. — Хочу… — А что так недовольно? Уверен, что хочешь? — веселится Чонгук, чуть склонившись, чтобы заглянуть в глаза. — Хочу, — громче. — Ну и все тогда, — Чонгук тихо посмеивается. — Зайди сначала в медпункт, пусть тебе лед приложат. Выговора все равно не избежать, но если тебя вызовут к директору, напиши мне, я зайду тоже. И заправься, — кивает на рубашку. Пальцы его снова проходятся под веками, кажется, стирая остатки влаги. Тэхён опять куксится. — Не хмурься. Твоя мама не будет ругаться, я ей все объясню. О, выговор мамы — это последнее, что волнует Тэхёна. А Чонгук и его абсолютно наплевательское отношение к себе — еще как.