Приписка
Прости меня
Прости, я влез туда, куда точно не
Не могу собрать мысли в кучу, и что ты наделал? Теперь у меня тоже мысли кудрявые.
Не буду извиняться просто потому, что ты потом точно будешь еще более недовольным от того, что я насыпал на бумагу извинений.
Но, да, я прочитал.
Нет, ты все-таки прости
В свое хлипкое оправдание скажу, что дневники обычно прячут, а не кладут на самое видное место, Тэ. Их хранят как минимум под матрасом, а лучше вообще в таком месте, о котором и сам невольно забудешь, если не будешь часто доставать. Точно не оставляют на столе среди стопки тетрадей. Я просто хотел переложить их на полку, чтобы не мешались с утра, если что, а ты, дурак, не придумал ничего лучше, чем оставить его там. Среди своих чертовых тетрадок.
Хотя, думаю, тебе было просто не до него. Сейчас в твоей голове сто процентов мысли об обоях в гостиной, о том, стоит ли все-таки покупать стеклянный стол и тяжело ли вычесывать волосы из ворсистого ковра. Или что-то около того. Честно говоря, еще пару раз ты скинешь мне фотографию каких-нибудь очередных обоев, которые тебе понравились, но ты не можешь решить какие брать, и я сойду с ума. Мне все равно до тех пор, пока они нравятся тебе, честно.
Ну вот, смотрю на тебя: у тебя даже во сне лицо хмурое. Не удивлюсь, если ты снова не можешь решить, нужно ли нам в ванную зеркало с подсветкой или нет.
Но да, полагаю, тревожных мыслей в твоей голове сейчас достаточно много, чтобы забыться и просто выложить все из коробки с вещами на стол, а потом банально забыть об этом. Еще раз попробуешь поехать на работу с щеткой в зубах — и я всерьез задумаюсь о том, чтобы изолировать тебя где-нибудь, где ты вообще не будешь знать, как проходит ремонт в нашей квартире.
«Нашей квартире». Приятно звучит, да?
Года три мы копили на взнос, а теперь, когда наконец накопили, ты нашел новую причину волноваться и ломать себе мозг. Не то чтобы я удивлен.
Честно говоря, я сначала и не понял, что это дневник. Подумал, что, может, твой словарик или какая-то недочитанная книга с необычной обложкой, открыл просто пролистать и зацепился взглядом за свое имя. И только тогда понял.
Справедливости ради скажу, что я не стал его читать. Сначала. Убрал все на полки, лег спать — ты успел на меня наворчать во сне. Все еще уверен, что снились тебе обои. Ну или шторы. В последний раз точно была плитка в ванной: ты бормотал во сне что-то про плесень на швах.
В общем, я очень долго пытался побороть свое желание прочитать, но процесс был запущен, и спустя долгие сорок минут я все-таки вскочил с кровати и… прочитал.
Прости
Сначала подумал, что ни за что в жизни тебе не расскажу, потому что это явно не тот поступок, которым можно гордиться. Да и в открытках я твоих тоже когда-то покопался, и что ты во мне вечно только хорошее видишь? Даже смешно.
Ты и правда совсем кудрявый.
Удивительный.
Не знаю, когда ты вообще заметишь эту приписку и заметишь ли вообще, потому что, судя по тому, что ты написал в последний раз, больше и открывать его не будешь.
Я рад.
Рад, что прочитал, даже если ты и будешь на меня злиться, ворчать, а потом еще и жутко краснеть. Все равно рад, потому что мне всегда больше всего на свете хотелось залезть в твою голову и покопаться в твоих мыслях.
И ты удивительный.
Мне показалось, что будет честно, если я оставлю это здесь. Уверен, что тебя ужасно смутит, если я скажу все вслух, поэтому напишу. Ты прочитаешь однажды. Наверное. И, наверное, сделаешь вид, что не видел. Или придешь обниматься и плакать. Да, точно будешь плакать, потому что тебе, конечно, станет жаль, поэтому я заранее говорю тебе не плакать, потому что я не пытаюсь давить на твою жалость и пытаться показать тебе, какой я несчастный. Я вообще-то счастливый, самый, и все, что будет написано дальше, — просто моя плата за то, что я залез в твою душу без спроса. За то, что ты вывернул тут себя наизнанку, а я все взял и прочитал. И тоже выверну.
Я люблю тебя. Очень, ты знаешь. Но я все равно скажу, потому что сейчас часа три ночи, а у меня душа в клочья от того, как много боли я тебе причинил. Не буду извиняться только потому, что ты не примешь мои извинения и разозлишься. А потом, когда допишу это откровение, просто пойду обниму тебя и буду любить.
Я не шучу, когда говорю, что ненавижу, когда ты плачешь, потому что с самого детства всегда чувствовал себя самым беспомощным на свете человеком, когда твои глаза наполнялись слезами. Ты сказал, что мои похожи на тапиоки, а твои знаешь на что? На два черных блюдца. Бензина, нефти — неважно. Знаешь, как когда в ночи наливается лужа и дрожит под ветром? Такая непроглядная чернота с яркими вспышками света, которая пробивалась сквозь все твои кудри, даже если ты ужасно вредничал. Когда ты смотрел на меня, у меня и правда возникало ощущение, что меня просто затягивает в какой-то водоворот, на самое его темное дно и сковывает по рукам и ногам. Выхода от твоих глаз не было.
Ты всегда смотрел, так широко распахнув их, что можно было увидеть собственное отражение. В детстве, пока не дорос до меня, забавно задирал голову и будто пытался пленить душу своим взглядом.
Ты и пленил.
Я не буду врать тебе и говорить, что мои чувства к тебе появились в нашу первую, вторую, сотую встречу. Это… не совсем так.
Я и правда любил тебя всю жизнь, с первой встречи, но это было другое. Моя любовь к тебе тоже росла вместе со мной и менялась. В детстве, когда тебе было пять, шесть, семь, меня захлестывало каким-то поистине невозможным светлым чувством: ты был настолько маленький и искренний со всеми, что мне ужасно хотелось, чтобы ты никогда не вырастал. Я тоже был ребенком, но уже тогда почему-то понимал, что взрослые вырастают совсем не такими, какими были в детстве, оттого и мне ужасно не хотелось, чтобы ты вырос другим. Ты так смотрел на меня, как будто нет ничего ценнее на свете, правда. Я это чувствовал. Понимал, что ты и правда очень сильно ко мне привязан, и мне хотелось это чувство сохранить. Странно понимать, что такие чувства не вызывала во мне Соён — это было просто по-другому. Она была маленькая, хрупкая, и ее хотелось защищать, чтобы она росла, взрослела счастливо и без забот. А тебя сохранить всем, какой ты есть, со своими кудрями и витиеватыми мыслями, и никому не отдавать. Совсем. Мама сказала, что мне надо будет позаботиться о семье, и, думаю, она все-таки имела в виду бабушку и Соён, но в тот момент я был уверен в том, что ты и Арин тоже входите в этот круг лиц. У меня больше никого и не было, кроме тебя, твоей семьи, Соён и бабушки.
Ты сказал, что у меня не было детства, и это ложь. Мне даже странно от того, какой мрачной и темной казалась тебе моя жизнь, не зря я говорю, что ты склонен преувеличивать все, что чувствую я. Не буду врать о том, что было легко, потому что легко не было. Тогда, в колумбарии, ты сказал правду: я скучал. По маме, я скучал и по папе, иногда ужасно хотелось истерить и плакать, прям как Соён, хотелось, чтобы стало легче, а плакать было нельзя. Мне так казалось. Казалось, что если заплачу я, то уже некому будет утешать Соён. Что я должен быть сильнее и взрослее. Мне тогда ужасно хотелось быстрее вырасти, хотелось, чтобы меня перестали воспринимать ребенком, чтобы я мог нести за себя ответственность сам. Ее было чудовищно много, и по ночам меня накрывало ужасом от мысли, что скоро она вся станет моей. Это было одновременно и толкающее меня вперед чувство: мне страшно хотелось доказать маме, папе, что мы справимся. Что я справлюсь. Что, как ты и сказал, мной можно гордиться, что я смогу все, если постараюсь. Как папа — он тоже мог все. Мне всегда жаль, что ты не успел с ним познакомиться. Да ты и запомнить бы его не смог: слишком маленький был. Папа был человеком, который мог решить совершенно любую проблему, правда. Я сам плохо помню его, но что хорошо врезалось мне в память, так это, как он сказал мне, что сила — в людях, что окружают меня. И что именно благодаря им он никогда не сдается и до последнего ищет решение любой, какой бы то ни было проблемы, даже если страшно, обидно, больно и хочется все бросить. Я даже не помню, к чему он это сказал, если честно. Уверен, он тогда говорил о маме.
Для меня этим человеком стал ты.
Ты не прав, когда говоришь, что у меня не было детства. Было.
Ты — мое детство.
Ты смеялся, таскал по всем площадкам, которые только попадали в поле твоего зрения, захлебывался рассказами об одноклассниках, вопил, когда проигрывал в гонках, и я тогда совсем не думал. Мне было хорошо. Для тебя, возможно, это и не детство совсем, но только в те моменты я мог почувствовать себя не взрослым, а просто другом, ребенком, который может не переживать о том, как пройдет следующий день, во сколько нужно встать, что надо позаботиться о маме. Мысли о ее скорой смерти пугали меня до слез, но у тебя хорошо получалось стирать их одним своим присутствием. Ты всегда тонко чувствовал, когда мне было плохо, страшно и одиноко, и как будто действительно весь вытягивался в попытке забрать все мои плохие мысли. Поэтому ты не прав. У меня было детство.
Все сплошь — ты.
Поэтому мне так сильно не нравилось видеть, когда ты заигрывался с кем-то из соседских мальчишек на площадке. Вы носились, играя то в салки, то в прятки, катались на этой скрипучей карусели, ссорились, мирились и были, в общем-то, самыми обычными детьми. Это всегда толкало меня в мысль о том, что я хочу так — с тобой, но не имею права. Даже злило немного, если честно. Хотя, судя по твоим записям, ты и не помнишь о том, что в детстве у тебя было довольно много друзей. Возможно, они просто были совершенно не важны тебе, но все же. Все же думать, что я просто часть твоего счастливого детства, когда ты и был по сути его центром, было всегда чертовски неприятно. Исключительно в те моменты я мечтал совсем наоборот: стать маленьким, чтобы кто-нибудь сам решил все-все проблемы. Рядом с тобой — всегда. В остальное время мне ужасно хотелось уже просто вырасти и вырваться. Куда-нибудь — я сам не знал куда.
Прости за то, что я стал причиной, почему в какой-то момент ты остался совсем один. Если бы я знал тогда, ни за что бы тебя не оставил. Да, это не была любовь, о которой ты мечтал, но я хотя бы не причинял тебе боль. Прости, что выбирал не тебя.
Мы росли, ты менялся, менялся я, но всегда неизменным оставался твой взгляд, направленный на меня.
Иногда, честное слово, мне ужасно хотелось влепить тебе подзатыльник за то, что ты вытворял в подростковом возрасте. Твоя мама ужасно волновалась, бабушка, твой папа. Я тоже. Это все еще не было той любовью, которой ты ждал от меня тогда, просто потому, что, будь это она, было бы незаконно, да.
В твои подростковые годы я видел в тебе себя.
Ты сейчас точно возразишь, потому что, конечно, ни капли мы были не похожи. Возможно, и не были. Я с детства был более спокойным, это правда, и дело даже не в смерти мамы, я не вру. Ты был как вихрь: тебя захлестывало, штормило, в один день ты устраивал скандал, а в другой трогательно жался к плечу и просил прощения. Правда в том, что, как бы мне ни хотелось влепить тебе подзатыльник, вся моя злость испарялась в то же мгновение, когда ты просто поднимал на меня свой взгляд и виновато поджимал губы, заблестев слезами. Все еще ненавижу, когда ты плачешь. Это манипуляция чистой воды.
Я видел в тебе себя потому, что в мои четырнадцать в моей голове тоже клубились совсем страшные мысли. Порой мне казалось, что весь мир ополчился против меня, что меня все бросили, мне было тяжело, и очень хотелось пожаловаться. Ты спрашивал меня в одной из первых записей, почему я никогда этого не делал.
Просто не мог? Такой ответ тебе точно не понравится.
Ты дрался за меня, рвал, метал, готов был разругаться в пух и прах с каждым, лишь бы защитить меня, Соён, Арин, и я всегда со страхом думал о том, что ты и правда рванешь одним днем. Даже горько было от того, что на самом деле защищать тебя должен был я, вовсе не ты. Откуда в твоей маленькой голове были такие светлые намерения? Откуда они были в моей? Я не любил тебя тогда так, как сейчас, но то, как я любил тебя тогда, тоже страшно, если так подумать. Ты подрался с одноклассником, а я смотрел на твою разбитую губу и думал о том, что мне нельзя поднимать руку на детей. Что я старше. Что должен быть спокойнее. Не помню, как я вообще сдержался, чтобы не добавить сверху тому мальчишке за то, что он поднял на тебя руку. Никогда не пойму никого, у кого вообще хватает на это совести. Мне даже не было обидно за те слова, что прозвучали в мой адрес: дети всегда были жестокими, а мне по большей мере и правда было все равно, но так же, как и тебе, не было все равно, когда дело касалось близких. Драться хотелось только потому, что я продолжал смотреть в твое заплаканное лицо и пытаться подобрать слова, чтобы убедить тебя больше не влезать из-за меня в драки. А надо было убеждать меня. Я всегда кипел в такие моменты где-то глубоко внутри, очень стараясь себя же заглушить, потому что меньше всего на свете мне хотелось вымещать свой гнев на тебе, Соён или Арин. Иногда хотелось.
Но каждый раз, когда мне казалось, что еще немного — и взорвусь, упаду замертво от усталости, не сдержусь и прикрикну на Соён за ее вечные капризы, поругаюсь с начальником, бабушкой или даже твоей мамой — да хоть с кем-то, ты всегда каким-то совершенно магическим образом вытаскивал меня из этой пучины. Будто чувствовал, что именно в этот момент мне ужасно нужно почувствовать себя нужным хотя бы кому-то. Писал, звонил, прилипал к калитке, просто рвался помочь с чем бы то ни было — не важно. И смотрел так, будто в твоей жизни и правда нет никого важнее меня. Готов был даже самолет научиться собирать, если вдруг это помогло бы мне, боже. Это всегда успокаивало бурю в моей голове и остужало. Иногда — хотелось даже плакать от того, настолько сильно ты был ко мне привязан. Это заставляло меня верить в то, что я стараюсь не зря. Что потом станет легче, а если не станет, то в мире останется хотя бы один человек, который все равно будет ценить меня просто за то, что я есть.
Именно поэтому, когда накрывало этой бурей тебя, я не мог перестать видеть в тебе себя. Только тебя не просто накрывало: ты бушевал, ругался, злился, жутко ревновал, требовал ужасно много внимания, и я всегда чувствовал себя виноватым из-за того, что не мог уделить его тебе столько, сколько ты всегда готов был — мне даже в этом чертовом штормящем возрасте. Ты все равно всегда с такой трогательной готовностью бросал все, лишь бы помочь хоть чем-то, что я терялся. Буквально. Наверное, и поэтому в том числе не мог злиться на тебя: мне было страшно разрушить твое доверие.
Прости меня. Я и правда должен был просто остаться с семьей, а не пытаться прожить свою жизнь быстрее, чем положено. Тогда, возможно, все было бы по-другому.
Но, как говорится, сделанного не воротишь. Мне было девятнадцать, когда я переехал в Пусан, и это были одновременно сладкие и страшные годы, честное слово. Хотя иногда я даже радовался тому, что у меня потихоньку налаживается жизнь, появляются друзья. Мой сосед, Минги, был похож на тебя в том, что тоже был человеком ужасно эмоциональным, часто ругался, что я не вижу ничего дальше учебы, и все пытался вытащить меня куда-то развеяться. У него даже получалось, но рано или поздно он тоже перестал пытаться, потому что больше учебы меня всегда волновала лишь моя семья. Ты. И тогда, когда мне, возможно, надо было остаться рядом с теми людьми, которых в будущем я бы смог назвать друзьями, я мчался в деревню.
Иногда я боялся, что делаю все зря, и мне хотелось бросить все и проверить, как там Соён, Арин, бабушка, ты. Честно говоря, за тебя я боялся больше всего как раз потому, что твои подростковые годы выпали именно на мой отъезд. Минги не понимал, почему я так сильно переживаю о каком-то «чужом пацане» — после этих слов мы впервые действительно поругались. Я был на нервах из-за той самой пересдачи и размышлений о том, как соединить выходные и подготовку к экзамену, не расстроив тебя, отказывался от уговоров Минги остаться, потому что понимал, что, если не приеду, ты будешь ужасно расстроен. Не знаю, зачем я ему сказал. Возможно, тогда мне и правда просто хотелось поделиться с кем-то своими переживаниями, а он не понял. После слов о тебе я не сдержался. Не помню, что ему сказал, но помню, что после этого он прекратил попытки достучаться до меня. А потом я приехал в деревню, и ты просто сидел рядом и зачем-то все выходные учился делать чертежи. Так старательно их выводил, что аж язык высовывал. Если я бы мог, вложил бы фотографию: я тогда сделал парочку исподтишка. Когда вернулся в Пусан, даже смотреть на Минги не мог — вспоминал его слова о тебе и злился. Он пытался вырвать меня из моего мира и заставить жить по-другому, а ты готов был ворваться в мой мир и переделать там все так, чтобы легче стало жить мне. Поэтому вины за наши испорченные отношения я не испытывал. Не перед ним. Перед тобой — как будто всю мою юность.
До сих пор с ужасом вспоминаю твой побег из школы. Это был первый раз, когда я чуть не поседел. Ты даже не представляешь, как мне было страшно. Я винил в этот момент себя, потому что ты был еще ребенком, а я уже, как искренне считал, взрослым, чтобы понимать, какое влияние оказываю на тебя и как чертовски сильно ты ко мне привязан. Даже глупо то, что я не понял, что твоя привязанность была совсем не такой, как моя, уже тогда. Ехал домой и молился, чтобы это был просто твой небольшой бунт, который не выльется во что-то страшное.
Я бы не пережил.
Мне было страшно стыдно перед тобой за то, что ты всегда меня ждал, а я не находил время приехать: всегда находились какие-то дела в городе, которые были очень важны для меня тогда. То работа, то университет — друзей это не касалось. Да и не было у меня, на самом деле, друзей: я всех отталкивал. Только какие-то знакомые, с которыми можно было провести время после пар, если совсем нет дел, и мне даже нравилось говорить себе тогда, что это мои друзья. Я так же называл Джиён и Сонхуна с Хонджуном, тех ребят, с которыми мы работали вместе на ферме, но и они были не больше, чем просто веселыми знакомыми, с которыми было хорошо посмеяться в перерывах между работой. Не знаю, почему я так старательно отгораживался ото всех людей, но точно знаю, что перспектива потерять их меня никогда не страшила так, как перспектива потерять тебя. В любом возрасте. Я всегда осознавал, как сильно ты мне дорог.
И поэтому мне было стыдно.
Сейчас я понимаю, что мог бы найти время, что мог бы отодвинуть парочку не таких уж важных дел, мог позвонить или ответить на сообщение раньше. Если бы я знал, насколько на самом деле сильно это было важнее тебе, чем я думал, я бы это сделал. Обязательно. Если бы я мог дать себе подзатыльник тогда, чтобы одумался и перестал гнаться за тем, что не имеет такого же значения, как семья, сделал бы это. Влепил бы со всей силы. Мне казалось, что ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что у меня есть неотложные дела, когда тебе исполнилось шестнадцать и ты перестал так отчаянно воевать со своей матерью. Я скучал по семье, но еще больше горел желанием встать на ноги и стать независимым, и это всегда заставляло меня делать выбор не в пользу вас. Не знаю, отчего вообще так сильно этого хотел. Прости, что так часто пренебрегал тобой.
Твой Чимин, честное, блять, слово, бесил меня просто до невозможности. Особенно когда ты состриг по его тупой подсказке кудри. Мои любимые кудри! Серьезно, Тэхён?! Клянусь, в тот момент мне так отчаянно хотелось просто придушить этого придурка, ты не представляешь. Ты кудрявый не только башкой, Тэ, ты с ног до головы такой, и это всегда возвращало меня обратно к тебе. Удивительный.
Ты всегда так отчаянно пытался видеть в людях хорошее, что мне было страшно, что ты однажды разочаруешься в них. Что тобой воспользуются все те, кому ты буквально готов был отдать все, даже не задумываясь.
Даже когда ты усердно воевал со всеми близкими, все равно умудрялся оставаться таким же: чуть-чуть подтолкнешь, и ты уже льешь слезы потому, что сказал что-то не так, обидел и ранил. Тебя и обижали, а ты все равно продолжал смотреть на всех в попытке разглядеть саму душу и простить все, хоть и ужасно обжигался.
Я должен был быть рядом тогда, прости.
Но Чимин твой реально просто невозможно меня выбешивал, ненавижу его. Слов не хватит, чтобы описать. Когда ты руку сломал, я едва сдержался, чтобы не сровнять его с землей на месте. Как сейчас помню, каких усилий мне стоило, чтобы не показать лицом все мое отношение к нему.
Честно? Именно тогда я, наверное, впервые именно осознанно тебя приревновал. Жуть. Тебе, по-моему, лет семнадцать было.
Меня останавливало только то, что это был первый человек, которого ты вполне осознанно впустил в круг близких, но все равно я просто ужасно горел, когда ты начал отдавать предпочтение ему. Как это было всякий раз, когда ты в целом просто выбирал не меня. Честно говоря, еще до знакомства с Арин твои рассказы о ней меня пугали: ты говорил о ней с таким восторгом, что я невольно начинал сравнивать нас и думать о том, что у меня нет никого такого же близкого. И что я тебе не так близок в том числе. С Соён наша разница в возрасте тогда ощущалась слишком сильно, чтобы я видел в ней друга, а не просто маленького человека, о котором я обязан заботиться и которого люблю просто потому, что она моя сестра и все. И если ты начинал рассказывать о каких-то своих одноклассницах, мне тоже становилось не по себе. Любовь — это же о безоговорочном выборе человеком человека. Мне было неприятно думать, что однажды в твоей жизни появится кто-то, кого ты поставишь выше меня и семьи, потому что полюбишь всем сердцем.
Так и произошло. Я знаю, что это была моя вина, и тогда это понимал. Я сам делал все возможное, чтобы ты отвернулся от меня. Прав был Чимин, когда сказал, что я совсем не считаюсь с тобой. В какой-то мере я просто привык, что ты прощаешь мне все и, даже если злишься и обижаешься, всегда оттаиваешь при встрече. Это было потребительское отношение. Тебе было семнадцать, ты был влюблен, а я пытался усидеть на десяти стульях сразу. Их никто не держал, так что неудивительно, что однажды я все-таки рухнул.
Ты винишь себя в том, что оттолкнул меня, но на самом деле ты все сделал правильно. Это я был идиотом и относился к тебе слишком потребительски. Я виноват в том, что ты отвернулся от меня.
Это было ужасно. Ужасно страшное осознание того, что я довел до того, что тебе больше не нужен я — нужен Чимин. Этот день тоже слишком хорошо помню. Я был уверен в том, что приду, извинюсь за то, что не получилось приехать к тебе на день рождения, а ты простишь. Да, я чувствовал вину за то, что не смог, и действительно тогда думал, что никак не мог, но сейчас понимаю, что на самом деле, если бы постарался, если бы поставил тебя выше всех остальных, все бы я смог. Просто я выбрал путь наименьшего сопротивления.
Это было даже не просто ужасно, это было больно. Ты тогда впервые в жизни выбрал не меня, а Чимина, и в этом тоже была моя вина.
Я как будто разом осознал все. Особенно то, насколько нечестно я поступал с тобой в первую очередь.
Было больно потому, что ты всегда выбирал меня, всегда смотрел на меня так, будто весь мир для тебя мерк в это мгновение, а я так безжалостно плюнул в эти чувства. Неважно, романтические или дружеские. Я чувствовал себя так ужасно, когда просто внезапно осознал, что никогда на самом деле не отвечал тебе той же любовью и отдачей, как бы ты ни старался ради меня.
Мне было ужасно стыдно.
Злило, что ты водился с Чимином, потому что даже не давал мне шанса попытаться все исправить. В какой-то момент твоя ненависть ко мне стала переваливать через тот максимум, который я мог понять и принять, и тогда мне стало страшно, что ты совсем отказался от меня. Это угнетало. То, с каким усердием ты прогонял меня, действительно хуже пытки. Я терялся от мысли, что мог сделать даже что-то еще более ужасное, что разозлило тебя настолько, что ты не хочешь дать мне извиниться. Даже в выпускной прогнал.
Я все равно пришел, потому что мне казалось, что, если не сделаю это, ты уже никогда меня не простишь. Судя по твоим записям, ты даже не в курсе, что я там был.
Это было горькое чувство: смотреть, как тебе вручают твой аттестат, и не мочь тебя даже просто поздравить. И понимать, что я сам виноват.
Ты не давал мне шанса. Совсем никакого. Мне казалось, что я перестал быть тебе так важен. Я так сильно хотел узнать, что тебя гложет. Понимал, что ответ в моем отношении к тебе, но зачем-то пытался искать причины в чем-то другом. Мне хотелось, чтобы причина была в другом, потому что легче было извиниться за что-то сделанное и сказанное случайно, недопонимание и прочее, чем за то, что я действительно заставил чувствовать себя неважным, когда ты на самом деле был очень важным.
Тот день… когда вы с Чимином влипли в драку… О, это был второй раз в жизни, когда я чуть не поседел. Первый, когда мне захотелось убить человека. Сразу нескольких. Всех, кто тогда поднял на тебя руку. Просто от того, что я увидел тебя тогда в этом долбаном тоннеле, пока Чимин рядом изо всех сил старался не разводить панику. Я тоже чуть не развел. Чуть не придушил тебя на месте за то, что ты так сильно заставил меня волноваться. Ужасно взбесился, потому что каждый раз, когда меня не было рядом слишком долго, ты всегда влипал в неприятности. Будто изо всех сил пытался напомнить мне, как сильно ты на самом деле дорог. Черт, как вспомню, аж мурашки по коже. Ты сидел весь подбитый на койке, заигрывая с Чимином, а я сгорал от ревности, злости и бессилия, потому что впервые в жизни мне хотелось просто схватить тебя за плечи и буквально заставить говорить со мной. Ни с кем-то другим. Ты просто не представляешь, как долго тянулись секунды до момента, пока Чимин не ушел из палаты. Я думал, что с ходу просто наору на тебя, стоит ему выйти, что вытрясу из тебя, какого черта ты так себя ведешь, или просто добью за то, как сильно заставил переживать, а потом просто не смог. Ты все еще оставался собой в своем умении свести все мое негодование на тебя же на ноль. Мне даже не хватило духу ругаться на тебя, потому что ты казался таким хрупким в это мгновение, как будто если я сделаю что-то не так, точно все сломаю. Это было жутко. Не хотелось выпускать тебя из рук просто потому, что ты бы точно побежал влипать с Чимином в неприятности. Наверное, можно сказать, что тогда я впервые почувствовал к тебе что-то большее, чем просто эту детскую привязанность, как к младшему брату или лучшему другу. Но за страхом за тебя же я не особо обратил на это внимания.
Я к богам-то обращался всего четыре раза в жизни: когда узнал, что больна мама, и остальные три раза из-за тебя. Вот же кудрявый. Ты всегда особенно старался добавить седых волос на мою голову.
Чимин тогда, оставшись у меня на ночь, прочитал мне лекцию о том, какой я отвратительный хён и как важно тебе мое присутствие в твоей жизни. До сих пор помню, как его трясло в тот вечер, когда он, склонившись над тарелкой рамена, бросался в меня упреками: «Тебе сложно хотя бы раз забить на свои дела и просто приехать к нему?», «Тебе сложно понять, что он всегда ждет тебя?», «Тебе сложно перестать обижать его?», «Ты специально так над ним издеваешься?», «Он остается со мной потому, что я, в отличие от тебя, всегда выбираю его» — в этот момент мне так захотелось разбить ему нос, что едва сдержался. Я сделал хуже: задел его чувства в ответ. Точно знаю, что именно после этих моих слов и после этого вечера он возненавидел меня окончательно: «И тем не менее из палаты выгнали тебя, а не меня». Я знал, что это сделает ему больно, но не мог сдержать в себе свою собственную желчь: она лезла из меня, как гной, каждый раз, когда мы оставались наедине на протяжении всех тех лет, пока вы были в отношениях.
В тот вечер мне было так же искренне непонятно, как ты вообще его терпишь, как и было, на самом деле, стыдно слышать его слова. Как же он взбесил меня тогда, господи. Чимин разве что прямым текстом не сказал мне о том, что ты любишь меня, а я не понял только потому, что глупо был уверен в том, что ты влюблен в Чимина. Не понимаю, как ему вообще хватило смелости говорить такие вещи с учетом того, что больше всего на свете Чимин хотел, чтобы я просто исчез из твоей жизни. Это всегда было видно: он так яростно на меня смотрел всякий раз, когда мы оказывались достаточно близко, что я даже неиронично думал о том, что у Чимина точно завалялась дома парочка кукол Вуду.
Это было взаимно: мне тоже хотелось, чтобы он исчез.
Больше только — забрать тебя. Наверное, в этом выражалось мое собственничество, которое с детства росло во мне в отношении тебя. У меня не замирало сердце при взгляде на тебя, я не хотел тебя целовать, даже не думал о чем-то романтическом, но хотел тебя забрать, чтобы никакого Чимина не было. И при этом не мог позволить себе так себя вести. Не мог настоять на том, чтобы ты переехал ко мне, не мог расспросить о ваших с Чимином отношениях. Было ощущение, что впервые за всю жизнь твой взгляд обращается не на меня. Тот самый, который всегда не давал мне утонуть, когда я был младше. Пришлось с этим мириться. Ты удивишься, наверное, сколько было во мне эмоций все это время. Я действительно хорошо умею держать себя в руках и правда не врал, когда сказал, что не притворяюсь при тебе: большая часть того тяжелого и ревнивого рассеивалась всякий раз, когда мы были вдвоем. Я не могу злиться на тебя.
Тебе было девятнадцать, когда я осознанно посмотрел на тебя как на парня. Не как на брата, ребенка, с которым буквально рос бок о бок большую часть моей жизни, а как на взрослого, молодого и красивого парня. Забавно то, что в твоем дневнике этот момент даже описан. Это было за день до твоего дня рождения, две тысячи двадцать второго года, я, ты, Чимин… Мы пошли с тобой к моей бабушке, а Чимин перед этим почти наизнанку вывернулся, чтобы напомнить мне, кем вы друг другу приходитесь. В какой-то мере, наверное, это и стало катализатором. Ты стоял, рассказывал о том, что Чимин на самом деле очень хороший, а я, стараясь игнорировать дикое раздражение от одних этих слов, просто рассматривал твое лицо, как вьются твои кудри и как сверкают негодованием глаза, и думал о том, какой же ты, блять, красивый. Просто невероятно. Удивительно. Как будто впервые увидел. Ты тоже почувствовал, я знаю. Так взволновался, а я взволновался еще больше потому, что смотреть на тебя и думать о том, что ты красивый, было страшно. Особенно когда ты так сильно был «влюблен» в Чимина. Особенно, когда совсем не видел во мне кого-то, кроме хёна. Я тоже страдал совсем глупыми заблуждениями.
Тебе было девятнадцать, а я оказался внезапно влюблен. Конечно, не одним днем. Любому результату так или иначе предшествует долгий процесс, и моя любовь к тебе в том виде, в котором ты привык видеть ее сейчас, шла ко мне долго, но, по ощущениям, катилась лавиной. Смотреть на тебя, как раньше, просто не получалось, как бы я ни старался.
Это превратилось в пытку. Чимин бесил меня тогда так, что мне было легче отказаться и не ехать с вами к родным, чем видеть, как он в очередной раз стреляет в меня своими довольными глазами и перетягивает тебя к себе. Мне тоже хотелось.
Я был так сильно влюблен, что мне просто не удавалось о чем-либо думать, не удавалось на самом деле отказываться от любой возможности урвать кусок твоего времени. Мы буквально поменялись местами. Ревновал, но готов был примчаться к тебе с любой точки планеты, даже если бы ты просто попросил меня сфотографировать ваш с Чимином поцелуй или что-то около того. Мне было легче отказаться и не ехать с вами к родным, но и сложнее именно от того, что на деле ни черта я не мог отказаться, потому что там был ты. Я с трудом сдерживался от каких-то глупостей, которые бы точно заставили тебя примчаться помогать, выручать, поддерживать: придумать себе болезнь, какое-то сложное дело, с которым бы я ни за что не справлюсь без твоей помощи. Просто хотелось почувствовать, что я имею хотя бы какое-то значение в твоей жизни. А потом случилась эта внезапная пневмония — домечтался. А я просто не смог тебе ничего сказать. Знаешь почему? Потому что было ощущение, что я просто тебя обманываю. Я сам с трудом мог поверить в то, что вообще действительно заболел: казалось, что я себе ее все-таки придумал, чтобы ты снова обратил все свое внимание на меня, а не на Чимина. Поэтому и не сказал. Обманывать тебя не хотелось совершенно.
Ты и это не помнишь почти, а ведь я правда именно тогда с Хосоком и познакомился. Он убеждал меня в том, что у меня легкие отсохнут, если я выйду из больницы, а я просто понимал, что, если останусь, точно полезу на стены от скуки и тоски. А потом пришел ты, распсиховался. Неприятное чувство. Не то, что ты психуешь и злишься на меня, а то, что в итоге то, чего я хотел, сбылось, но это вызвало в тебе только злость и негодование. Я совсем не этого хотел. Вселенная никогда не слышит наши желания полностью и исполняет кое-как. Хосок, кстати, тогда сказал, что даже у ребенка мозгов больше, чем у меня. Я огрызнулся, что ты не ребенок, а Хосок всегда был слишком проницательным, чтобы не понять все по трем словам, хоть и не тем, что я должен был сказать. Извинился даже. Мы как-то неожиданно для меня разговорились, и с тех пор повелось. Все еще удивлен, что ты не помнишь, как чуть не попал в него сникерсом: тот вообще-то уворачивался для того, чтобы прилетело в меня.
Я был так сильно влюблен, что приходилось хватать себя за руку и не лезть в твою жизнь своими попытками забрать тебя себе. Хосок в моей жизни действительно появился очень вовремя: мне хотя бы было на что отвлечься. Хотя бы немного.
Как же чертовски мне хотелось, чтобы ты снова глядел только на меня и больше ни на кого другого. Как же мне чертовски хотелось, чтобы ты был влюблен в меня так же. Как же мне чертовски хотелось касаться тебя так же, целовать тебя так же, обнимать. Чтобы ты улыбался мне, чтобы ты говорил только со мной, чтобы касался моих тату, а не его. Я их по дурости набил и совсем не жалею, потому что сейчас ты делаешь так, как я мечтал несколько лет.
Я был так же сильно влюблен, как и опущен с небес на землю. Злился на себя, что сам виноват, злился на тебя, что ты выбираешь Чимина, а не меня, но ничего не мог с собой поделать, когда появлялась хоть какая-то возможность увидеть тебя. Никого не напоминает? Даже странно от того, что мы похожи на самом деле больше, чем оба думали. Я злился на тебя каждый чертов раз, когда ты просто отвечал ему на сообщения при мне, но упрямо сдерживал себя потому, что мне было ужасно страшно, что если я хоть как-то обижу тебя или оскорблю Чимина, ты оборвешь все связи.
Как ты и сделал.
Хотя я был счастлив в тот короткий период, когда думал, что вы наконец-то расстанетесь. Ты называешь меня хорошим, светлым и прочее, но я был так чертовски рад, что Чимин наконец-то исчезнет, даже если это и значило, что твое сердце будет разбито. Я злился еще и на Чимина потому, что банально не понимал, как он может так с тобой поступить. Мне было страшно даже представлять, что он ставит тебе ультиматумы, запрещает видеться со мной или что-то около того — ты слишком явно меня избегал. Если бы я просто знал, что творилось в твоей душе тогда. Как же мне чертовски жаль, что я не знал. Прости, что не увидел. Я должен был, и сейчас все кажется таким очевидным, что мне странно, как я мог поверить в то, что ты в него влюблен, когда на самом деле ты никогда не был. Я тоже был глуп и ослеплен просто страшной ревностью. Не хочу больше никогда этого испытывать.
Но я был так рад. Все равно был рад. Мне казалось, что теперь все точно наладится, что не будет никакого Чимина и я сделаю все возможное, чтобы ты посмотрел на меня так же, как и я на тебя. Думал, что буду рядом, поддержу, что все постепенно снова станет, как раньше. А потом — лучше. Я правда ждал того дня, когда смогу снова спрятаться в твоих невероятных кудрях без страха, что этот жест будет воспринят как-то по-другому. Хотя ты бы и не воспринял, но тогда мне так не казалось. Мне казалось, что я был настолько очевидным, что все вокруг понимают, как сильно я в тебя влюблен. Чимин точно понимал. Однажды, когда я зашел к вам в один из дней, когда вы оба приехали в деревню, Чимин уже не спал и встретил меня на кухне со словами: «Так и будешь просто смотреть и ничего не делать? Скажи ему». Я подумал, что это была очередная издевка с его стороны, поэтому просто послал его. Честно говоря, я посылал его в пешее эротическое каждый раз, когда мы оставались наедине, и Чимин грубо, но пытался вразумить меня. А он ведь уже тогда понимал. Гораздо больше нас понимал. Чувствую себя самым последним идиотом на Земле, когда думаю об этом.
Может, все и понимали, только мы нет. Глупость такая. Даже обидно. Не надо было мне себя сдерживать. Не надо было молчать. Ты был прав, когда сказал, что худшее, что я могу сделать, это скрывать свои эмоции от людей. Единственное, что я от тебя скрывал, это свою ревность и любовь к тебе. То, что никогда не надо было скрывать.
Я никогда не считал себя и вполовину таким хорошим, каким считаешь меня ты, и в этом мы тоже забавно похожи. Ты самый удивительный человек в моей жизни. Иногда мне кажется, что я совсем недостоин тех чувств, что ты испытываешь ко мне, но я не настолько идиот, чтобы от них отказываться. И не буду.
Четвертый раз в жизни я чуть не поседел от того, что ты просто пропал. Перестал отвечать на звонки, не доехав до бара, и если бы я только знал, что именно тебе пришлось увидеть, я бы догнал тебя. Все было бы по-другому. Всегда испытываю беспомощную ярость от того, что из-за меня и моей собственной глупости тебе было так больно. Я и правда должен был оттолкнуть ее, а не думать о приличиях. Снова совсем не думал о тебе. И о себе. Ты прав, когда говоришь, что мне плевать на себя, но и неправ тоже. Мне плевать на то, что будет со мной, но есть вещи, от которых мне просто тяжело отказаться, вероятно, в силу своего характера. Упрямство, например. Не знаю, кто вбил мне в голову, что я должен жить так, как жил все это время. Не знаю, что было в моей голове, когда я старательно отталкивал всех, кто обо мне переживал. Ненавижу, когда обо мне беспокоятся, потому что это единственное, над чем я не властен. Я могу успокоить Арин, если она плачет после ссоры с тобой, поднять настроение Соён, если скучает по маме, починить все, что сломалось дома, выслушать твою маму, поспорить с твоим папой, похвалить еду твоей бабушки, но всякий раз, когда дело касается меня… я просто не могу. И не хочу. И ненавижу, когда все эти люди и ты в особенности начинают обо мне переживать, потому что я просто не знаю, что с этим делать. Как успокоить?
Ответ был простым, но, чтобы к нему прийти, мне потребовалось аж шестнадцать лет. Ты, наверное, поэтому считаешь, что все было к лучшему. Может и так. Но я бы предпочел, чтобы не было так. Чтобы не было того вечера у бара, чтобы я подумал хотя бы раз о том, как мне противно, блять, что меня без спроса целует несимпатичный мне человек. Не ты. Чтобы я поддался собственным эмоциям и просто отпихнул ее.
Раньше я изредка ходил по барам, чтобы найти кого-то, с кем разделить ночь, а потом мне стало противно от себя: тогда я уже был влюблен в тебя так сильно, что даже мысль о ком-то другом вызывала у меня тошноту. Мне тоже казалось, что я просто изменяю тебе и своим чувствам к тебе.
Я столько всего должен был сделать, чтобы все было не так, но все было так именно потому, что мне хотелось, чтобы всем вокруг было хорошо. Я даже Чимина этого терпел только потому, что ты с ним всегда улыбался.
А когда ты встретил его в Пусане, так хотелось вцепиться хоть зубами и не пускать, просто ужас. Едва сдержался. Точнее не сдержался, но быстро остыл. Твой взгляд и правда говорил намного больше, чем я привык читать с детства. Даже в чем-то рад, что так вышло. Чимин сказал… много ценного. Снова. Он всегда говорил много того, к чему я хотя бы раз должен был прислушаться, а я никогда не. Все еще бесит меня, но я правда наконец-то понял его. С ним мы тоже в чем-то похожи.
Как минимум в наших чувствах к тебе.
Но все равно удали на хрен его номер, я серьезно.
Когда ты пропал тогда, я чуть не сошел с ума от мысли, что с тобой что-то случилось. Уже готов был звонить в ближайшие больницы, а потом додумался дозвониться до твоей мамы, и она не сказала ровным счетом ничего, кроме того, что ты в порядке и едешь домой. Она тогда спросила, не поругались ли мы, и я почему-то сразу понял, что ты больше мне не ответишь. Просто потому что знал тебя. Ты был любителем пропасть, и все. И гадай, что случилось. Честно говоря, я тогда впервые в жизни напился. А через три дня набил еще одну тату. С сердцем. Потому что это и правда ловушка.
А я потом просто злился на тебя. Долго, основательно и очень сильно. Ужасно. Воздушный замок не только у тебя разрушился, Тэ. Я тогда впервые настолько явственно ощутил свое собственное одиночество просто потому, что рядом не было тебя. Даже в армию ушел для этого и с психу попросил родных не говорить тебе: думал, что ты сразу догадаешься, в чем дело. Это еще смешнее понимать сейчас: как-то чересчур много надежд я на твою догадливость возлагал.
А дальше лучше: во время одного из отпускных нашел эти твои открытки с признаниями в любви, и мне захотелось просто выть от безысходности. Умолял твою маму дать твой номер телефона, адрес твоего взвода — что угодно, лишь бы я смог связаться с тобой. Даже на колени готов был встать, а она расплакалась и попросила меня не делать так, потому что она не хочет предавать твое доверие, хоть и ужасно хочет мне помочь. Ты все еще оставался ее сыном, и я тогда снова ощутил эту острую тоску по родителям. Это было невыносимо.
Я терзался в попытках понять, любил ли ты меня все это время, понять, был ли ты влюблен в Чимина. Иногда мне казалось, что все-таки в меня, и тогда во мне воскресала вера в то, что ты вернешься, и мы сможем все исправить.
Время тянулось невозможно медленно.
Даже армия не помогла его скоротать. Мне очень хотелось, чтобы это закончилось. Чтобы ты вернулся, и я бы обязательно спросил, что случилось, как я тебя обидел, за что ты так поступил. Обязательно рассказал бы тебе о своих чувствах.
Одновременно с этим мне совсем не хотелось тебя видеть, потому что было просто страшно обидно. Я не понимал, что сделал не так. Не понимал, за что. То думал, что ты так психанул из-за расставания с Чимином и бросил меня тоже. То, что ты психанул из-за того, что твои чувства ко мне не взаимны. То, что Чимин все-таки поставил тебе какой-то страшный ультиматум. У меня было много версий, и я терялся в догадках, а ты так усердно избегал любого общения со мной, что в какой-то момент я подумал, что легче оставить тебя в покое. Если тебе так будет лучше — ненавистная мысль, с которой я очень долго пытался смириться. Двери в твой дом всегда были открыты для меня, кроме тех дней, когда там был ты. Это тоже ранило. Хотелось выть под твоими окнами, но еще было страшнее предать доверие и твоей матери. Оттого и даже у Соён или Арин не мог попросить твой номер — я знал, что они дали бы, но еще и знал, что тогда об этом узнали бы все. Распутье, у которого нет изначально верной дороги, потому что любая так или иначе приведет в тупик. Стоило просто наплевать и все-таки выпросить твой номер у Арин, Соён, да хоть моей бабушки — любого, но тогда пугала угроза, что меня бы не простили. Мне было страшно, что и ты бы не простил за то, что я так наплевательски отношусь к твоему желанию оставить тебя в покое. Поэтому и оставил.
Пообещал твоей матери, что я не буду намеренно пытаться с тобой увидеться до тех пор, пока ты сам не захочешь.
Я не сдержал.
Если бы не Хосок, я бы сорвался намного раньше и просто приехал прям к тебе во взвод, честное слово. То, что ты случайно начал общаться именно с Юнги, можно назвать подарком небес, потому что я хотя бы немного, но мог узнать о твоей жизни. Хосок не особо хотел делиться и всегда говорил крупицами: что у тебя все хорошо, что ты все-таки расстался с Чимином, что ты отказываешься ездить домой, и я понимал, что это из-за меня. На самом деле информации было слишком мало, и, возможно, если бы Юнги и Хосок были бы менее совестливыми и хотя бы раз поделились бы друг с другом информацией о своих близких друзьях, все тоже было бы по-другому. Забавно работает судьба, не находишь?
Вернувшись из армии, я первым делом пошел в салон и сделал эти дурацкие проколы, которые, на самом деле, не нравились мне ровно до того момента, пока я не увидел буквально, как сильно они понравились тебе. Глупость. Ты около года назад спрашивал меня, как я узнал, а потом страшно дулся, когда я сказал, что секрет. Так вот: я просто услышал. Ты тогда был у Юнги на отпускных, а я — у Хосока. Заверил, что буду молчать в тряпочку, и просто слушал, как вы болтаете, как влюбленный идиот. Хосок до сих пор мне припоминает и ржет. Тебе было страшно любопытно, о чем говорил Хосок, когда лавочка, диалог о кольцах и Америке... Вот, об этом и говорил. Я так сильно по тебе скучал, что просто был счастлив хотя бы просто услышать твой голос. Даже если говорил ты вовсе не со мной.
Не буду рассказывать о том, как мы с Хосоком провернули всю эту аферу с квартирой, но то, что я переехал в Сеул из-за тебя, — правда. Хосок и так уговаривал перебраться за ним в столицу после их с Юнги переезда, но я не соглашался, потому что боялся окончательно отдалиться от тебя. А потом он по секрету сообщил мне, что Юнги уговорил тебя поступать в магистратуру в Сеуле, и я сразу же пошел подавать документы на перевод в другой филиал. Если бы не разрешили, уволился бы. А ты говорил, что я только работу люблю.
Нет, Тэхён, только тебя.
Это были непонятные чувства: в какие-то моменты я снова страшно злился, даже обижался, потому что все еще не понимал, что сделал не так, в какие-то был счастлив от осознания, что мы сможем просто поговорить. Что смогу увидеть, услышать тебя и спросить «почему?».
Я был на девяносто процентов уверен в том, что ты развернешься прямо на пороге и уйдешь. Даже заранее настроил себя на это, а потом ты просто с порога заявил мне, что «был» в меня влюблен, подтвердив мои самые страшные догадки о твоих чувствах, Чимине и ваших отношениях. Я меньше всего хотел, чтобы это оказалось правдой, одновременно с этим эгоистично желая, чтобы оказалось именно так, что все это время ты действительно любил только меня.
Если бы меня однажды попросили описать, каково это, когда взлетаешь и сразу разбиваешься о землю, я бы вспомнил этот день.
Ты в буквальном смысле несколькими фразами заставил меня пройти через все круги ада, Ким Тэхён. Самый кудрявый в мире человек. Слов нет. Я был взбешен, ошарашен и просто опустошен от мысли, что мои чувства действительно были взаимны все то время, когда я мучился от моей любви к тебе, думая, что они не.
А потом ты просто устроил мне веселую жизнь. Жесть. Не знаю, как с ума не сошел. Каждый раз, когда я со страхом решался сказать что-то достаточно прозрачное, чтобы ты понял, ты просто… не понимал. Я сначала думал, что ты просто прикидывался. Что понял и таким образом даешь и мне понять, что не стоит пытаться. Даже находиться рядом с тобой было тяжело.
Я очень тебя люблю, но, прости господи, иногда ты просто неописуемый тормоз.
Не то чтобы я далеко от тебя ушел.
Но то, как всякий раз ты неизменно возвращался мыслями к Чимину, бесило так, что иногда мне просто хотелось налепить тебе на рот скотч. На утро нашего первого после встречи откровенного разговора ты не придумал ничего лучше, кроме как пойти стучаться к нему в дом. Серьезно? Да у меня чуть нервы не сдали.
Ненавижу дождь, потому что теперь зачем-то знаю, что он неизменно напоминает тебе о нем.
Ненавижу думать о том, что твой первый поцелуй был с ним.
Ненавижу теперь — особенно, потому что знаю, что в твоем сердце всегда был я.
Тогда — выхода от этих мыслей не было. Мне хотелось взять пример с тебя и просто исчезнуть.
Прости, что тебе пришлось так долго ко мне стучаться. Привычки не уходят так быстро, и правда в том, что я действительно пытаюсь от любых мыслей бежать во что угодно, что не требует их участия. Ты подумаешь, что в моем случае это работа, но, на самом деле, я еще часто просто волонтерил. Ты об этом не знаешь, а я уже почти этим не занимаюсь. Не повод для гордости, но все же.
Ты важнее.
Меня частенько выгоняли с работы за то, что я просиживаю там часами и выполняю план на месяц вперед. Так что, да, я волонтерил: помогал в приютах для детей. Это успокаивало меня просто потому, что в этих детях тоже видел себя. Я ужасно скучаю по родителям, и это не дает мне жить уже чертову кучу лет. Не всегда скучаю, но иногда становится невыносимо. Даже Соён как-то научилась с этим справляться, а я все никак нет. Наверное, без тебя я бы повесился лет так через пять, не выдержав того груза, что взвалил на себя. И правда, как только Соён не прибила меня? Спасибо, что продолжаешь открывать мне глаза, когда их застилает пеленой упрямства. Если бы не ты, она бы точно до сих пор орала на меня из-за того, что я отправляю ей деньги.
Но это просто тоже было каким-то способом успокоения: у меня никогда не получалось быть ей настолько же близким, насколько получалось у тебя, и это меня тоже ранило. Мне хотелось тоже стать таким же близким и ей, но у меня не выходило, потому что она всегда злилась на меня, как бы я ни старался. Я знал причины, но не мог заставить себя все изменить, упрямо думая о том, что будущее важнее настоящего. А когда Соён перестала злиться, я начал стараться сделать все, чтобы она снова меня возненавидела. Ты меня буквально схватил за воротник и дернул назад. Спасибо.
И кто из нас еще взрослый?
Я совсем не умею жить.
Но с тобой у меня получается.
Ненавижу, когда обо мне беспокоятся, но, пожалуйста, продолжай делать это. Я буду еще иногда сопротивляться, буду молчать тогда, когда особенно надо, чтобы говорил, но однажды точно смогу принять все-все твои волнения без ужасной мысли о том, что я заставляю близких переживать без причины. Даже тогда, с ногой: вроде уже догадывался, что ты влюблен в меня, но мне было просто мерзко от мысли, что я заставлю тебя рвануть ко мне, снова воспользуюсь тем, что ты всегда такой открытый, чуткий и беспокоящийся. Как будто снова в юности, когда я внаглую этим пользовался и не понимал. Я просто не мог опять поставить тебя в это положение, когда знал, во что может вылиться мое безразличие к тебе и твоему времени. Почему-то совсем не учел чувства. Прости. У меня до сих пор не получается думать сразу обо всем, но я стараюсь.
Спасибо, что вытащил меня. Спасибо за день рождения. Я загадал тогда шестнадцать желаний, и все только о том, чтобы ты полюбил меня вновь. Я уходил в тот период в работу даже глубже, чем обычно, потому что всякий раз, когда оставался наедине со своими мыслями или тобой, мою душу грызла эта едкая обида на то, что все вышло так. Что ты больше меня не любишь. Мне хотелось сбежать от этого на другой конец света, а ты меня снова ловил, ловил, ловил, показывал звезды, уговаривал остаться рядом, выдавал свои глупые советы о том, как за тобой же ухаживать, и просто любил.
Возможно, на самом деле, я еще в детстве просто с головой увяз в твоих очаровательных кудрях, и у меня не было никакого выбора, кроме как полюбить тебя. Рано или поздно все должно было закончиться так.
Ведь по сути, это всегда были мы.
Я, ты, качели и ясень.
Не помню, в какой момент я просто подумал о том, что ты любишь меня, но уже точно после того, как от безысходности реально решил прислушаться к твоему совету. К счастью, к тому моменту я не обманывался и осознавал, что ты точно не понимаешь, что все это время я говорил о тебе. И что совсем не придуриваешься. Хосок как-то спросил: «Ты правда думаешь, что он столько лет любил-любил тебя, а потом просто за три года просто взял и разлюбил? Ты же — нет, хотя явно страдаешь по нему не так же долго». А я ведь даже не рассказывал ничего ему: он просто что-то, как обычно, сам понял или увидел. Возможно, просто хорошо меня знал. Но его слова и правда заставили задуматься.
Какова вероятность того, что ты побоялся ответить мне честно, чтобы не разрушить наши отношения?
Как выяснилось, с тобой — стопроцентная.
Но тогда я об этом не знал, и даже не был полностью уверен в том, что Хосок прав. Точнее, это было ровным счетом, как у тебя: было страшно верить, но очень хотелось. Эта уверенность росла с каждым днем, потому что на самом деле ни ты, ни я не умели особо скрывать свои чувства друг к другу, но хорошо умели не замечать их. Тоже друг в друге. Поразительная слепота. Коллективная даже.
А потом я перевел открытку.
Клянусь, едва не проломил гипс от того, как сильно мне хотелось растолкать тебя в тот же момент, обнять и больше никогда не отпускать. Не знаю, как я дотерпел до шести утра, но не то чтобы это как-то скрасило ситуацию. Хотелось смеяться в голос с твоей невозмутимости. «Ты выбрал неподходящий момент, хён». Боже, хорошо, что никто не видел мое лицо в этот момент: уверен, реакция у меня была достаточно красноречивой.
Сейчас даже не понимаю, что тогда мной двигало: я просто намеренно отложил момент, когда смог бы глядя тебе в глаза сказать, что люблю тебя, на целых два месяца. Никогда время не тянулось столь медленно.
Но ты просто был слишком очаровательным: наехал на меня, отругал, так еще и пообещал, что признаешься. Я не был уверен, что ты не испугаешься вновь, но почему-то почувствовал, что тебе это нужно было, поэтому и молчал. Но больше такой опыт проживать не хочу, спасибо.
Не знаю, как не свихнулся в тот день, когда поцеловал тебя. Не знаю, как не свихнулся до сих пор от того, что могу делать это каждый день. Но, вероятно, все-таки свихнусь в будущем. Поверить не могу в то, что ты был удивлен, когда я почти каждый день показывал тебе, что люблю тебя всеми возможными способами. На самом деле, я даже не пытался скрывать — просто не говорил прямым текстом, потому что ты был просто милым в своем желании признаться красиво, правильно и так, как придумал это себе в своей голове.
Но в какой-то мере я все равно рад, что все-таки дотерпел, потому что, наверное, и правда умер бы от того, что вынужден мириться со своей неполной подвижностью и ждать, когда меня в буквальном смысле освободят. Хотелось носить тебя на руках.
В последней записи ты написал, что был удивлен тому, что я так скоро и поспешно сделал тебе предложение. Интересно, знай ты все, что я тут рассказал, был бы удивлен так же?
Спасибо, что продолжаешь понимать меня тогда, когда я себя — совсем нет. Твои слова в колумбарии были самым ценным из всего, что я слышал за всю свою жизнь. Не расстраивайся только, что это не свадебная клятва, хорошо? Все, что касается тебя — ценное.
Спасибо, что ты есть у меня. Спасибо, что слышишь меня.
И, нет, Юнги вообще ни при чем, вообще-то. Когда ты называешь меня по имени, а не произносишь, как в последние три года, издевательское «хён», если я тебя слишком бешу, мне кажется, что стирается все то плохое, что произошло между нами и мешало быть рядом столько лет. Когда ты называешь меня по имени, я вспоминаю о том, что ты мой муж, мой мужчина, мой любимый и родной человек. И что нас связывает не просто расстояние в пять домов по улице, общее детство и тесная дружба наших мам.
Когда ты называешь меня по имени, остаемся действительно только мы.
Я чувствую, ты — показываешь. Всегда вспоминаю эти твои слова.
Спасибо тебе.
Я буду показывать больше, но не настолько, чтобы ты однажды смог сказать, что знаешь меня как свои пять пальцев, — должна же сохраниться во мне хоть какая-то интрига? Не то чтобы мне хочется, чтобы одним днем я тебе наскучил.
Шучу. Знаю, что это не произойдет.
Ты просто невероятно тяжелый, к слову. Просто хочу, чтобы ты знал: я иногда просыпаюсь ночью от того, что задыхаюсь потому, что ты приваливаешься на мою грудь всем телом. Если скажу тебе это в лицо, ты точно начнешь тревожиться и плохо спать, а это, в общем-то, не проблема, поэтому я промолчу. Мне не привыкать :)
Но ты все равно продолжай.
Обещаю, что никогда тебя не оставлю.
И ты тоже не оставляй.
Я люблю тебя.
Ты буквально сейчас спишь на нашей новой кровати в нашей новой спальне, в нашей новой квартире с пока что голыми стенами почти во всех комнатах, потому что мы въехали раньше, чем успели закончить ремонт. Не буду тыкать пальцем, кому горело.
И только это стало причиной, почему я вообще нашел дневник.
Ты буквально сейчас спишь на нашей кровати с моей любимой копной кудрей на голове и моими поцелуями по всему телу, так сладко прижавшись к подушке, что у тебя забавно выпятились губы и нахмурились брови. Что тебе снится?
Спрошу утром, а ты, наверное, скажешь, что какой-то жуткий кошмар о том, что я снова прячусь от тебя на работе, или твои китайские идиомы. И то, и то вызывает у тебя одинаковую хмурость. Но я-то буду знать, что на самом деле это были обычные обои в гостиной. Уверен, ты в итоге выберешь нейтральные светлые, сказав, что потом завесишь это все фотографиями. Пусть будет предсказание на будущее. Через несколько лет ты, быть может, найдешь этот дневник вновь, прочтешь и опять поразишься тому, как хорошо я читаю твои мысли. Это, на самом деле, неправда: порой я понятия не имею, что вообще творится в твоей голове, кудрявый.
Я могу лечь рядом с тобой, обнять, могу поцеловать, могу снова спрятать все свои мысли и чувства в твоих кудрях, и знаю, что ты не оттолкнешь. Может, разве что начнешь сонно возмущаться, но все равно повернешься, закинешь на меня ногу и руку, а я снова буду лежать и думать о том, как чертовски сильно тебя люблю. Каждую ночь одно и то же. Иногда не могу спать просто от осознания того, насколько счастлив. Мне так безумно хочется рассказать об этом маме и папе. Хочется, чтобы они увидели. И хочется верить, что они видят и гордятся. Не тем, чего я добился, когда всеми силами пытался «обеспечить» семью, а тем, куда я пришел в итоге. Тем, что между мной и тобой. Только наше. Личное.
И знаешь что? Я так и сделаю. Я лягу рядом, обниму тебя, послушаю то, как ты сонно возмущаешься, и буду думать о том, как чертовски сильно тебя люблю. И буду любить завтра, послезавтра и до конца жизни. Слишком запутался в твоих кудрях, чтобы пытаться выбраться. Без срока годности, Ким Тэхён, даже не надейся.
Хочу тебя разбудить просто для того, чтобы рассказать обо всем, что чувствую сейчас, но, наверное, стоит выдержать баланс: на работу идти не выспавшимся должен только кто-то один из нас.
Уже светает. Пора заканчивать, и хочется как-то совсем красиво. Можно я просто украду твое? У тебя всегда получается говорить красивее и правильнее.
Оставлю этот дневник, где нашел. Может, ты никогда и не прочтешь эти строки, а может, их прочтет кто-то другой? Не знаю. Но мне приятно от мысли, что хотя бы где-то будет храниться эта история. Как рукопись или что-то вроде того. История о том, как мы росли, менялись и любили. Вместе. Всегда.
Мне тридцать три года, и я вот-вот сойду с ума от того, что люблю самого кудрявого человека на земле. Возможно, от этой любви мне хочется занять себя чем-то лиричным, а может, дело в том, что я просто уже не знаю, как описать мои чувства. К тебе. Очень люблю тебя.
Тому, кто это прочтет, кем бы ты ни был, сочувствую. Мысли Тэхёна всегда были очень сложными и кудрявыми, а мои — в два раза сложнее, потому что я уже давно и намертво в нем запутался.
Но, наверное, нам обоим это было нужно. Иначе Тэхён бы не выбирал полгода самую красивую обложку в магазине. А выбрал обычную черную — больше всего подходила: все самое яркое — внутри.
Со мной все в порядке, и я знаю, что так дальше и будет. И мне не страшно. И мне хорошо. И я живу. Дышу. Люблю.
С тобой.
Тобой.
Тебя.
До последнего вздоха.
2031.08.08 Чон Чонгук
