Мысли о тебе

Я забыл вести дневник, представляешь?

Когда начинал писать его, думал, что закончу тогда, когда расскажу все, что помню о нашем детстве, нашей юности. Потом, встретившись с тобой, продолжал вести, чтобы оставлять на бумаге свои чувства к тебе, которые так боялся озвучить. А сейчас?.. Не понимаю, зачем мне вести его сейчас, ведь все то, что я так кропотливо переносил на бумагу, теперь могу сказать тебе и не бояться, что ты поймешь как-то не так. Ты поймешь все именно так, как надо, истинно верно, и это совсем не пугает меня. Разве что смущает. Иногда.

Что самое странное: это принимать, принимать, принимать. Отвергать чувства было даже легче, чем показывать их тебе. Иногда я чувствовал себя настоящим идиотом от того, что банально не знал, что тебе сказать, когда как за пару месяцев до признания точно нашелся бы с ответом. Клинило-клинило-клинило. Я тогда чувствовал себя старой Хондой, которая никак не хочет заводиться.

И я люблю тебя. Люблю-люблю-люблю.

Это не последнее мое признание тебе в чувствах, но одно из последних — в этом дневнике.

Потому что мне больше не нужно его писать, Чонгук. Потому что мои мысли о тебе теперь не нужно прятать. Потому что они не должны теперь быть только лишь мыслями. Наверное, поэтому и забыл писать его: нет необходимости. Я просто прихожу и рассказываю тебе вслух все то, что раньше точно бы лишь написал.

А дневник… Я сначала думал его уничтожить, чтобы забыть, перевернуть эту черную страницу, но рука так и не поднялась. Поэтому, наверное, и пишу это последнее не слишком лирическое отступление: решил оставить. На память, может.

Суну его в какую-нибудь дальнюю коробку, а потом снова найду лет через десять и посмеюсь над ним. Может, покажу тебе. Или нет. Пока не представляю, как во мне должна родиться смелость аж на такой поступок, но я не исключаю этой возможности. Хотя мне бы, конечно, не хотелось, чтобы ты видел все эти больные мысли глубоко влюбленного в тебя и уверенного в том, что это невзаимно, меня.

Прошел год, Чонгук. Год я просыпаюсь в твоей постели, год засыпаю. Год зову тебя самым коротким и красивым словом на свете. А дневник вообще нашел случайно, когда заходил в свою комнату за старыми конспектами, чтобы повторить пару китайских грамматик: там затерялся и он. Меня это улыбнуло, если честно. Это ж надо было так напрочь о нем забыть?

Пролистал последние записи. Они так забавно оборвались: разом. Будто я просто отключился от этого мира и пропал. Наверное, поэтому сижу и заполняю страницу вновь: хочу поставить точку. Больше записей не будет, кроме последних трех. Самое важное, что успело произойти за этот год.

Я обещал себе больше тебе говорить о своих чувствах. И я говорю. И я люблю. И я больше не бегу.

И мне совсем не хочется, Чонгук.

Благодаря тебе.

2028.11.03

Ким Тэхён

Запись №70 Надо ли мне объяснять, почему это воспоминание здесь? Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь. Добавлю только, что я до сих пор в глубоком шоке, что ты вообще до этого додумался. В том плане, что приди мне эта мысль в голову, я бы тут же ее отмел и просто побоялся бы тебе даже предлагать, а ты — нет. Все еще поражаюсь твоей смелости. Я бы струсил, честно. Я бы подумал, что ты откажешься, что сошлешься на то, что прошло не так много времени, заговоришь о нецелесообразности и бесполезности, о трате средств. Сейчас я знаю, что ты бы ни за что так не сделал, а тогда — был уверен. Не смогу словами описать, как я был счастлив в тот момент: это значило, что для тебя я ценен настолько, что тебе плевать и на целесообразность наших принятых решений, и на общественное мнение, и на срок наших отношений — на все. Важно было только одно — возможность звать меня своим. Ты все еще ужасный собственник. (Я люблю тебя). 2027.12.24 — Мне понравился обезьяний остров в Таиланде, — пожимает плечами Тэхён, поправив лямку рюкзака на плече и коротко оглянувшись: на протянувшейся широкой улице не было ни души — только тихо притаившиеся домики и потухший свет в окнах. Даже странно было видеть такое запустение в канун Рождества: люди будто разом исчезли. Оттого и было приятнее. Он крепче сжал ладонь Чонгука в своей и, чуть прибавив шагу, добавил: — Нужно только посмотреть, можно ли будет купить билет на экскурсию прямо там или надо заранее бронировать. Под ногами поскрипывал тонкий слой свежевыпавшего снега. С утра мело так, что Тэхён, глядя на улицу из окна их согретого поезда, заблаговременно ежился и не прогадал: на улице было ужасно холодно. По телу будто пробегал озноб, влажность смешивалась с морозом и облепляла конечности, проникая под самые толстые и теплые слои одежды и не оставляя ни шанса на сохранить тепло, оттого и болтать о планах более далеких и жарких было даже приятно: он уже мысленно был на одном из тайских пляжей, среди белого песка, пальм и шума прибоя. — Я читал, что они могут вырвать телефон из рук, — не слишком довольно парирует Чонгук. — Так это не я пытаюсь снять на камеру все, что вижу. Если уберешь телефон в карман, не украдут. Тем более что мы вообще будем на расстоянии от них. — Так не на всех островах. Где-то можно походить и прямо среди них. — Ну, если тебе так будет спокойнее, можем поехать туда, где можно только наблюдать издалека. Чонгук замолчал, явно обдумывая эту перспективу. Обсуждать с ним будущие планы было до щекотки под ребрами приятно и захватывающе — Тэхён уже и правда мысленно собирал все вещи в чемодан и садился сверху, недовольно постукивая пятками по полу. Ему хотелось уже немедленно, а они даже билеты не успели купить — только посмотрели, куда вообще можно было бы податься. — Посмотрим ближе к делу. Все равно мы даже не решили, куда полетим в итоге. Ты же вроде в пользу Мальдив склонялся, — голос его стал на секунду растеряннее. — Да, — покивал головой Тэхён, сворачивая на дорожку к их дому: за спиной остался и дом Чимина, и Чонгука — тот всегда первым делом заходил с Тэхёном к нему, а потом уже заглядывал к себе. — Но передумал. Давай в Таиланд. Я уже начал подбирать отели, там есть очень хорошие и бюджетные варианты. Все, как ты любишь. Чонгук хмурится, покусывая губы, молча наблюдая за тем, как Тэхён борется с замком калитки: пальцы отмерзли и отказывались слушаться. Можно было только по тому, как он пристально впился в лицо взглядом, примерно даже предугадать вектор его мыслей, отчего стало до улыбки хорошо: Тэхёну нравилось угадывать, о чем думает Чонгук. В такие моменты он верил в то, что у него получится сделать его счастливым: просто нужно научиться читать мысли друг друга. — Ты из-за меня, что ли? — не выдержал. — Отчасти да, — кивнул Тэхён, наконец распахнув калитку и потянув ее на себя, а Чонгука за руку — за собой. Чонгук действительно хотел попасть почему-то именно в Таиланд, что понятно стало не сразу — Тэхён просто учился молча и пристально наблюдать, оттого и довольно быстро догадался, что кто-то опять ставит свои желания ниже других, даже не пытаясь при этом хотя бы уговорить: Тэхён бы все равно сразу сдался. Ему все еще было совершенно плевать, куда они поедут, если вместе. Отчего Чонгуку хотелось именно в Тай, он понять так и не смог, но зато смог окончательно определиться с выбором. — Но не только. Там просто… можно быть свободнее, — он с намеком покосился на их переплетенные пальцы и коротко улыбнулся. В Корее позволять себе слишком многое на улицах было чревато больницей, сотрясением мозга и потраченными нервами одного заботливого хёна — Тэхён помнит, поэтому порой оглядывается больше нужного. В Таиланде на них никто бы не посмотрел косо — эта перспектива манила слишком сильно. Тэхёну нравилось представлять, что они смогут валяться часами на пляже в обнимку и не переживать о том, что кто-то подойдет и попытается дать в нос: это делало его желание уехать уже куда-нибудь капельку сильнее. Может, не капельку. Он со вздохом покосился на возвышающийся перед ним дом: уже украшенный к Рождеству, тот мерцал крошечными разноцветными огоньками, развешанными вдоль крыши, пара декоративных снеговиков встретила их улыбчивыми черными взглядами крошечных бусинок глаз, на припорошенных снегом дорожках притаились чьи-то тяжелые следы — возможно, отец уже успел прогуляться до сарая. Или дровяника — на Рождество они всегда разжигали камин для атмосферы. Ветви рассаженных по участку елок были скромно украшены посеребренными снегом игрушками, отражающими яркий солнечный свет: день был по-настоящему ясным. Тэхён знал: еще пара часов — и ни зги не будет видно, елки таинственно укроются в тени, собрав в шарах на ветках весь лунный свет с неба. Оставив осмотр украшенного участка на потом, он, движимый желанием уже наконец согреться, суетливо сунул ключ в замочную скважину и пару раз провернул. Тепло руки Чонгука не позволяло заледенеть окончательно — сердце подтаивало от осознания каждый раз, — но и не могло согреть полностью, поэтому при всей своей любви к Чонгуку больше всего на свете конкретно сейчас Тэхён хотел погрузиться с головой в горящий котел на пару минуток. — Там и пожениться можно при желании. Тудум Короткий смешок Чонгука одним прицельным ударом вымел из головы любой намек на желание поскорее согреться — Тэхён вспыхнул всем телом, несколько неуклюже потянул на себя дверь и попытался скрыться за нею. Его бы пришибло ею, это точно, но ее, к счастью, вовремя поймал свободной рукой Чонгук и распахнул шире. — Мы, блин, даже даты поездки не согласовали, — беззлобно проворчал Тэхён, залетев внутрь и затащив за собой смеющегося Чонгука: от его взгляда точно не укрылось охватившее Тэхёна волнение. — Куда тебя понесло? Отель надо найти, билеты купить, а потом уже… — Он поднял взгляд, замерев, как кролик перед удавом, и одной только силой воли удержал его на месте, а не отвел в сторону, — а потом уже о… свадьбе говорить. — Не хочешь? — совершенно, ни капельки, ничуть не иронично поинтересовался Чонгук, склонив голову к плечу. Захотелось поправить ему шапку или дать в нос за то, что издевается. Тэхён подзавис на его улыбающихся грешно красивых губах, всерьез раздумывая о том, что ему следует сделать первее, когда его внезапно настиг подозрительный голос Соён: — Вы че за ручки как парочка держитесь? Он натурально подпрыгнул на месте, ошарашенно округлив глаза, и только потом осознал две вещи. Первая: никакую шапку поправлять не надо — ее надо снимать. Вторая: они дома. С кухни, будто услышав эту мысль, выглянула мама и точно так же, как и до сих пор красноречиво молчащая Арин, замерла, уставившись на их так же красноречиво переплетенные ладони. Соён, единственная, кому всегда было наплевать на любого рода неловкие ситуации, шумно щурилась и притоптывала ногой, разглядывая Чонгука таким взглядом, будто тот по меньшей мере предал ее. Что ж… Не то чтобы он стремился держать их отношения в секрете, но и явно не собирался сообщать об этом… так. Тэхён хотел было молча, скромно и по-тихому расцепить их ладони и удалиться, тактично избежав каких-либо разговоров, но Чонгук, крепче стиснув пальцы, явно попытался побороться за звание «мистер невозмутимость»: — Потому что мы встречаемся. Тэхён был готов поклясться, что услышал в голосе Чонгука такое злорадное наслаждение, будто откуда-то из-за угла должен был выскочить Чимин и накинуться на него за такие заявления с кулаками. Он прокашлялся, наконец-то расцепив ладони, и под ошарашенное молчание обеих сестер торопливо стянул с себя верхнюю одежду, оставив рюкзак на полу. Пересекся взглядом с мамой: та не выглядела удивленной от слова совсем — лишь прислонилась плечом к косяку двери и, сложив руки на груди, разглядывала их с улыбкой. Сощурилась, когда Тэхён прикусил губу, действительно смутившись, но так и не произнесла ни слова. Ничего, кроме: — Хоть бы отцу сказали, чтобы он вас забрал. Сюрприз, родители! Человек, от которого я сбежал в армию, теперь легально пускает меня в свою постель, целует, обнимает и, удивительно, любит! Тэхён усмехнулся собственным мыслям. Спешно подхватил рюкзак и, прошмыгнув мимо все еще ошарашенных взглядов обеих сестер, натурально заперся в комнате. Даже от Чонгука сбежал — тот вообще засранец самый настоящий. Они, конечно, не обсуждали, как будут сообщать родным интересные новости, но… но не так же в лоб! Ладно мама, она хотя бы знала обо всех этих интригах, а Соён?.. А Арин?.. А бабушки?.. А отец?! Господи… Он даже не смог бы сформулировать, почему ему все-таки было настолько неловко. От мыслей о том, как все их обширное семейство воспримет эту новость, отвлек стук двери. Не стук в дверь, а именно стук шандарахнувшейся о стену двери. Он не успел обернуться и услышал еще один хлопок — дверь захлопнулась, на него налетело волосатое нечто. Едва успел обернуться — его рывком притянули за щеки к лицу. Взгляд у Арин был поистине бешеным. Бешено любопытным. Он внутренне простонал. — Реально?! — она очень старалась не кричать, но ее шепот ни черта не получался тихим и походил на полувозбужденный вой. — Серьезно?! Вы встречаетесь?! — Да, — попытался отстранить ее от себя Тэхён. — Давно?! — Нет. — То есть ты из-за него в армию ушел?! Тэхён возмущенно поджал губы и промолчал — вот такие темы поднимать точно не нужно! — Оппа, — гневно нахмурилась Арин, — почему ты мне ничего не сказал?! Я бы дала твой номер ему, и вы бы!.. Господи, спасибо, что он все-таки додумался ничего не рассказывать Арин. Господи, спасибо, что она все-таки такая же слепая, как и сам Тэхён, — сомнений в том, что они родственники, не было: одни пороки на лицо. Во взгляде ее прекрасно читалось: ни черта не знала. — Арин, успокойся. Тупая попытка. — Так из-за него? — Арин. — Ответь. Он отодвинул ее от себя за плечи и отвернулся к кровати: там у него был рюкзак, полный подарков, которыми он планировал отвлечь от новости дня. Или года. Желательно на всю оставшуюся жизнь вперед отвлечь. Стоило отвернуться, и руки, опавшие с щек, коварно зацепились за плечи и рывком потянули назад. Тэхён захлебнулся вздохом, едва успев подхватить ее за бедра, чтобы не сползла на пол. Свою ошибку осознал в следующее мгновение: ладони, почувствовав, что держаться больше не надо, вцепились в волосы. — Твою мать, Арин! — Ответь, — громко требовала та. — Это из-за него, да?! Из-за Чонгука-оппы? Как давно ты вообще был в него влюблен? Я хочу знать все подробности. Отвечай. Ты вообще встречался с Чимином? Вы что, жить вместе начали, потому что в отношения вступили? А кто первый признался? Почему ты не хотел давать ему свой номер? Из-за чего вы вообще тогда поругались? Вопросы сыпались градом — видимо, она наконец-то почувствовала, что запретная тема больше не под запретом, и намеревалась узнать каждую интересующую ее подробность. Тэхён засмеялся, мотнув головой — пальцы сильнее задергали пряди. Потом сильно наклонился вперед, не обращая внимания на вопль Арин о том, что она сейчас перелетит через него на пол кубарем. — Слезь с меня. — Сначала ответь на вопросы! — Не буду я отвечать на твои вопросы. — Так ты из-за него ушел в армию?! Это был бесполезный диалог, который уже спустя минуту превратился в детскую возню, слабо напоминающую борьбу, которой они предпочитали заниматься, когда были младше. Сейчас было труднее: ему приходилось сдерживаться, чтобы ненароком не снести ей челюсть. Сил у него теперь было явно побольше. Его громкий смех, перебиваемый недовольными возгласами Арин, оборвался в тот момент, когда обратной стороны двери мягко коснулись явно знакомые костяшки. Тук-тук Оборвался смех ненадолго: Тэхён рассмеялся вновь, но уже просто истерично. Чонгук все еще поразительно точно подбирал время, когда стоило предпринять попытку проникнуть в комнату Тэхёна. — Входи, — сдавленно пробормотал, все-таки скидывая Арин под ее звонкий визг ровно на свою постель. — Даже знать не хочу, что тут происходит. — Действительно вошел. Сначала его голос, потом — сам Чонгук. Тэхён обернулся и не сдержал улыбку: Чонгук выглядел до неприличия мягким и уже переодетым в домашнее. Теплой одежды на нем не наблюдалось — только нескрываемое любопытство и смешинки в глазах. Вот уж кто точно знал, что вызовет ажиотаж новостями. И, судя по всему, еще и ждал его. Ладно, мысли Тэхён читает все еще плохо: раз на раз не приходится. Конкретно в данный момент он понятия не имеет, о чем думает Чонгук. Арин, быстро сориентировавшись, вскакивает с постели и уже через мгновение донимает вопросами того, кого точно бесполезно: мертвого легче разговорить, чем Чонгука, если он вознамерится сохранить все в тайне. — Оппа, он из-за тебя, что ли, в армию ушел? Чонгук опускает на нее взгляд, дернув уголком губ, и бровью не ведет, игнорируя. — И ты должен был сказать, что любишь его. — Тычет пальцем в сторону Тэхёна. — Я бы сразу тебе его номер отдала. У него бы выпытала и дала бы. Честное слово! Все еще игнорирует. Расцепляет руки, кладет ладонь на ее темную макушку, слегка треплет, улыбнувшись чуть мягче: возможно, его умиляет запоздалая готовность Арин помочь. Тэхёна она скорее возмущает: то есть его родная сестра готова была его запросто обмануть? — Эй! — Так ты из-за него в армию ушел? Боже. Тэхён прикрывает глаза, качая головой, — Чонгук, молча переместив ладони ей на талию, мстительно улыбается. Арин, не успевшая сообразить, что к чему, громко вопит и хохочет, оседая на пол и моля о пощаде в следующее же мгновение. А нечего было нарываться. Экзекуция щекоткой — последнее, но всегда самое действенное средство, к которому прибегал Чонгук всякий раз, когда ему ну очень нужно было избавиться от повышенного внимания сестер. Хорошо, что Тэхён никогда ее не боялся — с ним бы не сработало, так что у Чонгука не оставалось никаких шансов, кроме как терпеть его присутствие. — Прекрати! Прекрати! Не то чтобы Чонгук вообще слушал, что так неразборчиво вопит Арин: он нагибается вслед за ее осевшим на пол телом и не прекращает щекотать до тех пор, пока та сама, отбиваясь из последних сил, не вырывается и не прыгает за порог. Там же и останавливается, тут же продемонстрировав свое красное от смеха и мокрое от слез лицо, и выставляет перед собой руки. — Хватит, — просит, умоляюще округлив глаза. — Только один вопрос. Один. Ответь всего на один. Чонгук делает шаг в ее сторону, угрожающе потянувшись к ней ладонями, и ее с воплем сдувает с места. Можно услышать, как громко ее босые ноги топают по лестнице на первый этаж. Спустя пару секунд воцаряется идеальная тишина: способ все еще работал на ура. Тэхён, прикрыв улыбку пальцами, оседает на постель, наблюдая за тем, как Чонгук, невозмутимо закрыв за Арин дверь, оборачивается с весьма довольным выражением лица. И ведь не стыдно ему. — Сначала от меня шарахался, а теперь от них собрался? — интересуется со смешком, шагнув ближе. — Не смейся. — Ни в коем случае. Он делает пару шагов в сторону Тэхёна, замирает напротив и рассматривает со смесью усталости и нежности в улыбающихся глазах, спрятав ладони в карманах домашних серых спортивок. И вот опять он так смотрит, что наизнанку перед ним вывернуться хочется. И никуда не отпускать, но Тэхён знал: еще десять минут, и Чонгук пойдет к себе домой, где проведет, что самое страшное, ночь. После пары недель с ним в одной постели Тэхён уже не мог представить себе, каково это: спать отдельно. Вообще. Хотелось совершенно по-детски закапризничать и заупрямиться, никуда его не отпуская. Тэхён нахмурился, помотав головой — он же не эгоист, — и только с тоскливым вздохом уточнил: — Ты к себе сейчас пойдешь, да? — Сейчас — нет, — удивил его ответ. Тэхён вскинул взгляд, недоверчиво осмотрев Чонгука и его невесомую улыбку на бледных губах. На щеках все еще пестрели морозные красные пятна, определенно делающие его гораздо милее, чем он бывает обычно. Впрочем, возможно, Тэхёну все на Чонгуке будет казаться привлекательным. — А когда? — А ты уже хочешь, чтобы я ушел? — Ну зачем всегда нужно искать в вопросах двойное дно? Он промолчал, поджав губы: было бы эгоистично попросить Чонгука хотя бы на ночь остаться с ним или пустить к себе? Тот ведь тоже хотел провести время со своими родными… — Если хочешь, можешь переночевать со мной, — точно угадал мысли Чонгук, присев на корточки напротив. — Или я могу остаться. Тэхён вскинул взгляд, искренне удивленный, — такое его умение читать все кровожадные и просто жадные мысли порой даже пугало. — Что ты так удивлен? — рассмеялся Чонгук. — Некоторые твои желания с детства не меняются. Боже, лучше бы он промолчал. — Мне все равно, где ночевать, — тут же покаялся Тэхён. — Просто хочу с тобой, — добавил тише. — Я тоже. Каждый раз как поцелуй прямо в сердце. Тэхён сжал в пальцах покрывало, низко наклонив голову: губы рвало от улыбки. — Мама что-нибудь сказала? — пережив свой приступ умиления, негромко поинтересовался. — Только то, что через десять минут будет готов обед. Не то чтобы Тэхён ждал от нее что-то грандиозное, но ответ Чонгука заставил его искренне рассмеяться. — И что мы тогда тут делаем? — Ты прячешься, а я — понятия не имею, — голос его прозвучал несколько отстраненно и оттого странно. Тэхён возмущенно нахмурился, вскинув на Чонгука взгляд. Выглядел тот немного нервно: сохранялось напряжение в его позе в целом, хоть оно и не касалось ни губ, ни глаз — в нем чувствовалась умышленная расслабленность, как будто он очень сильно что-то либо хотел скрыть, либо недоговаривал. — Ты что-то хотел? — возможно, Тэхён слишком поспешно и тревожно поинтересовался, раз Чонгук сразу перестал улыбаться, уловив взволнованный тон. Не дождавшись ответа, тут же нахмурился еще пуще: — Хён, я чувствую что-то странное. — Я тоже, — вздохнул тот, качнув головой. — Значит, Таиланд? — резко сменил тему. — Уверен? Тэхён не поспевал за направлением мыслей и только больше нервничал, уже не разбирая, где при этом его эмоция, где — уставившегося на него в немом ожидании ответа Чонгука. — Ну да, — прокашлявшись, кивнул. — Ты же сам сказал: там при желании и пожениться можно, — несмело улыбнулся, тщетно попытавшись разбавить этот странный диалог шуткой. — Значит, выйдешь за меня? Тудум В ушах зазвенело. Он широко распахнул глаза, уставившись на Чонгука и слабо осознавая только одну вещь: не шутил. В его выражении лица, в его позе, даже просто в интонации — во всем читалось только одно: он говорил серьезно. Спросить «это шутка?» — все равно хотелось. Возможно, это была просто защитная реакция, попытка прощупать реальность, осознать ее, выиграть себе время на ответ, но Тэхёну же даже не надо было думать: он был безоговорочно согласен. На все согласен, что бы Чонгук ни предложил. Поэтому он молча уставился ему в глаза, чувствуя, как в своих невольно собираются слезы — это точно были общие эмоции. Чонгук, увидев их, только слабо улыбнулся и медленно, точно поколебавшись, вытащил из кармана маленькую бархатную коробочку. Раскрыл — кольцо. Настоящее, золотое. Тэхён опустил на него ошалелый взгляд. Чонгук хотел в Таиланд поэтому? Когда он, черт возьми, вообще успел? — Я… — Голос дал петуха. Прокашлялся. Шмыгнул носом. Голос все равно засипел, когда он нашел в себе силы заговорить: — Да… Да… конечно, — зажмурился, закивав и вслепую протянув руки к Чонгуку. Облегченный вздох касается волос, их же — поцелуй, грудь сдавливает объятием, и контрастно на фоне бури в душе звучит голос Чонгука, в меру радостный, в меру обеспокоенный, в меру умиротворенный: — Даже не скажешь, что мы и месяца в отношениях не пробыли? — Я люблю тебя двенадцать чертовых лет, — прошептал. — Мне плевать, хён. Чонгук слабо смеется, крепче стискивая руками, и с шумным, полным облегчения вздохом прячет лицо в кудрях. Все кажется таким нереальным, что Тэхён едва ощущает свое тело: ему сделали предложение через десять минут после того, как он попал домой. Просто так. Захотел — и сделал. Тэхён бы так никогда не смог. Слабый шорох за дверью заставляет напрячься, но обдумать его Тэхён не успевает: дверь, как выяснилось, не до конца захлопнутая, распахивается под давлением явно ненамеренно налегшего на нее тела, Чонгук моментально оборачивается, обращает на вход свое внимание и Тэхён, и оба лицезрят ощутившую на себе силу притяжения, ошарашенную и мигом вспыхнувшую Соён и за порогом — Арин, выглядящую не менее ошарашенно, но та хотя бы прикрывает свой распахнутый шок ладонью. С губ Чонгука срывается нервный смешок. — Серьезно? — тихо ворчит на ухо, шумно и показательно вздохнув. Соён, услышав, вскакивает на ноги и, явно пытаясь сделать вид, что ее тут и вовсе не было, бормочет извинения. Захлопывает за собой дверь, вылетев из комнаты, так громко, что оба морщатся от хлопка. — В нашей семье бесполезно ждать подходящего момента. Возможно, с ними любой момент будет неподходящим, но Тэхён согласен довольствоваться и этим, если с Чонгуком. Он, снова сухо шмыгнув носом, приникает лбом к его плечу, прерывисто выдохнув. Голова все равно кружится, на лопатках жар обнимающих ладоней, под ребрами хуже — пожар. Пальцы, стиснувшие футболку Чонгука на спине, подрагивают и тоже полыхают — Тэхён с трудом их разжимает и старается выровнять дыхание, усердно сглатывая свое беспокойное сердце. — Хён. — Да? — тут же покорно отозвался тот. Любимая протянувшаяся «а» на конце. — Ты мне кольцо на палец не надел. — Черт. С первого этажа раздается оглушительный вопль Арин: «Мам, он сделал ему предложение!»

Запись №71 Сначала хотел объединить эти события под одной записью, но понял, что они слишком… разные, хоть и произошли практически день за днем. Спасибо тебе за доверие. Спасибо за то, что позволяешь быть рядом тогда, когда хочешь, чтобы рядом не было никого. Я никогда не устану тебе говорить: ты можешь молчать сколько угодно, но я все равно тебя услышу. Я всегда пойму. Я никогда тебя не осужу. Я всегда буду на твоей стороне. Я всегда буду защищать тебя. И в горе, и в радости — я поклялся. 2027.12.26 Возможно, Тэхён и правда часто переживает по пустому поводу. К этому выводу он приходит на следующий после Рождества день, сидя с мамой в гостиной и бесцельно наблюдая за тем, как та пытается убедить Чонгука в том, что он обязан был предупредить, чтобы они тоже могли слетать с ними в Таиланд и всем семейством посмотреть на свадьбу. И это с учетом того, что они вряд ли будут устраивать целое торжество: просто распишутся. По крайней мере, так было в голове у Тэхёна. Что было в голове у Чонгука — знает, быть может, один Господь милостивый, и то тот временами наверняка хватается за свою седую голову и рвет волосы. Чонгук, как это всегда было присуще ему, даже не пытался спорить с мамой, заблаговременно понимая, что это бесполезно, и лишь кивал под ее строгую указку, каялся и виновато улыбался, вырисовывая на коленке у Тэхёна узоры пальцами — тот просто перекинул через бедра Чонгука ноги и растянулся на диване. — Ма-ам, — спустя еще десять минут причитаний Тэхён все же устало подает голос, приподнявшись на локте. Это невозможная женщина тут же замолкает и переводит на него не менее возмущенный взгляд, вызывающе выгнув бровь. — Отстань ты от него, — морщится. — Какая разница? Ну снимем на камеру, если что. Покажем вам. Отпразднуем, когда вернемся. — Вот будут у тебя дети, посмотрю я на то, что ты скажешь, если они одним днем заявят тебе, что тебя не будет на их свадьбе. — У меня не будет детей. Я гей, — пронудил Тэхён. — И что? Это был бесполезный спор, ладно. Он вновь откинулся головой на подлокотник и удрученно выдохнул в потолок. — Мы можем перенести на следующий раз. Слетаем еще раз, — миролюбиво сдался. — Не можем, — тут же вставил Чонгук. Словив негодующий взгляд матери, он пожимает плечами, обхватив лодыжку Тэхёна пальцами. — Уже подали заявление, — объясняет. Врет и не краснеет! Тэхён ошарашенно округляет глаза, но не успевает и слова вставить, как мама машет на них обоих рукой, вскинув обреченный взгляд к потолку: — Как просто в чувствах друг другу признаться, так это по несколько лет вокруг да около ходите и плачете по углам. А тут и двух дней не прошло — уже заявление подали. Эти возмущения становятся тише, потому что, видимо, осознав, что с ними бесполезно спорить, она удаляется на кухню и продолжает ворчать там. Они выдерживают короткую паузу, наблюдая за тем, как ее фигура скрывается в дверях, и одновременно переводят друг на друга взгляды. — Ты реально плакал? Чонгук выглядит скептично: — Думаю, она имела в виду тебя. Справедливо. Тэхён кривит губы, предпочтя не комментировать, и просто больше из вредности пихает его коленкой в грудь. Грудь под ней трясется от смеха, руки обхватывают колени и прижимают ближе. Даже не тудумкает уже — там перманентный звон. Тэхён щурится потолку в удовольствии, даже не стесняясь приложить руку к груди: ему уже совсем нечего бояться. Хорошо можно ощутить взгляд Чонгука на своей ладони, чуть позже — коленки касается его слабый поцелуй. Со второго этажа слышны отдаленные голоса Арин и Соён, бабушки снова предпочли уединиться в райском домике на пять домов ниже по улице, точно чтобы обсудить грандиозные новости последних дней. Послезавтра на работу, а сегодня у них последний ленивый день прежде, чем снова собираться в путь и ковылять в Сеул. Надо будет попросить в этот раз отца их подвезти: они приехали сюрпризом и не стали сообщать, но обратно-то тайком не уволочешься. Стоп. — А где па… Тот являет себя раньше, чем Тэхён успевает задать свой вопрос: хлопает дверь в прихожей, оттуда же звучит его громкий голос: — Чонгук, ты готов? Я прогрел машину. Чего? Тэхён тут же поднимает голову с подлокотника и удивленно глядит на Чонгука, одним взглядом пытаясь передать всю степень охватившего его негодования с любопытством одновременно. Куда он собрался и почему не стал звать с собой Тэхёна?! Взгляд у Чонгука темный и вновь такой взволнованный, что Тэхён неиронично задумывается о том, что с его повторным появлением в жизни Чонгука тот стал переживать в два, а то и три раза больше. Остается только надеяться, что хотя бы в этот раз не из-за Тэхёна. — Что такое? — как можно мягче уточняет, сразу давая понять, что он не просто увидел — почувствовал это волнение. Хочется верить, что смягчается Чонгук именно поэтому — чуть расслабляются его плечи, на напряженных губах появляется тень улыбки. Он отводит взгляд к окну, не прекращая улыбаться, и Тэхёну не нравится видеть в этом жесте печаль. Еще больше ему не нравится не понимать, что происходит. Опять. — Поедешь со мной в колумбарий? Тэхён застывает. В горло моментально забивается ком: он совсем забыл о том, что Чонгук уже довольно давно не ездил в колумбарий — в Сеул же перебрался. Если раньше мог на день рождения, то сейчас даже в этот день был оторван от единственного места, где люди могли почувствовать особо сильную связь с ушедшими, и не мог посетить близких. — Ты не обязан, если не… — видимо, неверно истолковав заминку Тэхёна, начинает свою привычную шарманку Чонгук. — Поеду, — резко перебивает его Тэхён, мотнув головой. — Конечно поеду. — Поймав его взгляд, посылает ему мягкую улыбку: — Куда попросишь, везде поеду. Мог и не спрашивать. И с готовностью встает с дивана, почти загоревшись от приятной, разлившейся по телу мысли: Чонгук пускал его даже в свою грусть. Это было одно из самых нежных чувств, что ему довелось испытать по отношению к нему: осознание того, что он был близок настолько, что перед ним не было страшно предстать слабым. Тэхён бы ни за что никогда не предал Чонгука. — Чонгук! — Идем, пап! Он поспешил в коридор, даже не оглядываясь: не то чтобы у Чонгука был выбор, кроме как последовать за ним. Проигнорировал удивленный взгляд отца, явно не ожидавшего, что везти ему придется не только Чонгука. Впрочем, отец не стал никак комментировать — лишь дождался, когда они оба соберутся, оденутся, усядутся в машину, и завел ее. Ехать было чуть меньше часа. Дорога завивалась под колесами, убегала вдаль деревня, мелькали припорошенные снегом пейзажи: пустые гористые поля, пустые кроны кленов, вновь поля, вновь горы — Тэхён изредка поглядывал на молча уставившегося в окно Чонгука и сжимал его ладонь крепче, зачем-то всегда напоминая о своем присутствии. По крайней мере, в этот раз он будет не один на один с самой страшной трагедией в своей жизни. Этот момент показался ему гораздо ценнее, чем все, что между ними успело произойти: померкли ласковые фразы, взгляды, поблекло его признание и даже предложение — грудь раздувало от мысли, что хотя бы раз в жизни он сможет быть рядом тогда, когда Чонгуку все-таки больше всего на свете нужно было чье-то плечо. Тэхён бы всего себя подставил. В робкой, хрупкой тишине они доехали до колумбария: небольшое здание, две белые стены, крыша и ни одной двери — лишь тоннели вдоль уставленных портретами полок. Тэхён знал, где были — родителей Чонгука, сам бывал тут не раз и не два, — но никогда не находил слов, которые хотел бы им сказать. Воспоминания его, такие яркие с детства, все равно блекли, и оставались больше лишь ощущения: жесткость распущенных искусственных волос госпожи Чон, колючий свитер, раздражавший щеки всякий раз, когда Тэхён прижимался к ней всем телом, на контрасте — мягкость ее обнимающих рук. Стерся из памяти и ее голос, но почему-то всегда четким оставался образ на кровати: яркий весенний свет, обнявший ее фигуру, блеск в больших впалых глазах и широта нежной улыбки, с которой она смотрела на своих детей всякий раз, когда те не видели. Тэхён сглотнул ком в горле, вышел из машины и, пообещав отцу, что они позвонят, когда надо будет их забрать, поспешил за Чонгуком к нужному коридору. Портреты отца и матери Чонгука стояли рядом: на обоих молодые, яркие и сохранившиеся. Тэхён никогда не видел господина Чона и совсем не помнил такой госпожу Чон — здесь они были будто их ровесники: в глазах на фотографии плескалась жизнь и любовь к ней, друг к другу и к тому, что их ждет в будущем. Стало горько: он так сорвался, что даже не подумал, что надо было взять хотя бы цветы. Чонгук, в отличие от Тэхёна, сохранял немое спокойствие. Оставил на полу пакет, что достал с собой из машины, шагнул к каменному постаменту с краном, чтобы налить воды в ковшик. Тэхён проследил за ним, поджав губы. Заглянул в пакет: там была бутылка соджу, мешок яблок и чистые носовые платки. Их он и протянул Чонгуку, когда тот вернулся с полным ковшиком воды. В молчании они окунули их в воду, в молчании протерли рамки, таблички с именем и основание каждой урны. Пока Тэхён выжимал и убирал влажные платки в пакет, Чонгук открыл соджу и наполнил пустые рюмки. Угнетенная тишина: Тэхён знал, что так будет. Он с волнением наблюдал за тем, как Чонгук с нечитаемым выражением лица оставил яблоки, как поклонился и, лишь закончив с общепринятыми ритуалами, вздохнул. Будто облегченно. Возможно, это и правда самая тяжелая часть: она как ничто другое больше всего напоминает о том, что человека больше нет. В глазах закололо. Тэхён сморгнул это ощущение и, поклонившись засиявшим чистотой портретам, встал совсем рядом с Чонгуком. Тот, поймав его ладонь, коротко заглянул в глаза и улыбнулся так, будто пытался убедить, что все в порядке, когда ни черта это так не было. Тэхён снова проморгался и с тоской уставился на портрет перед собой. Госпожа Чон выглядела счастливой. Хотелось верить, что это потому, что ей все-таки нравилось видеть, что хотя бы раз в жизни Чонгук пришел не один. Под кожу проникло это страшное безысходное чувство с похорон: взгляд на портрет — на Чонгука, снова на портрет — на Чонгука. Тот молчал, как в тот же самый страшный день, потупив взгляд и понурив плечи, — не хватало только страшно тесного пиджака, рубашки, брюк и туфель носок к носку. Опять в глазах закололо. Что сейчас, что шестнадцать лет назад, один или рядом с кем-то — он оставался собой в своем намерении не разрешить себе даже просто поплакать. А это ведь ужасно больно: терять родителей. В любом возрасте. Тэхён прерывисто выдохнул, мотнув головой. — Он большой молодец, — голос захрипел. Чонгук вздрогнул, тут же переведя на него растерянный взгляд. — Вы просили его заботиться о семье, и он правда это делает. О Соён, о бабушке, даже обо мне — обо всех заботится, — слабо улыбнулся. — Хён очень старается. Каждый день старается. Уверен, это что-то типа желания сделать все возможное, чтобы вы им гордились. Он большой молодец, правда. Окончил школу с отличием и поступил в лучший университет в Пусане. И диплом красный. И магистратуру окончил. Даже в армию успел сходить. Уверен, там у него были одни из лучших показателей, если не самые лучшие, среди всех солдат. Сейчас у него замечательная работа, которая ему нравится настолько, что порой из офиса его за уши не вытянешь. Он помогает Соён: беспокоится о ней больше, чем все мы вместе взятые, и постоянно следит за тем, чтобы у нее все было хорошо. Часто приезжает к бабушке и ради нее, можно сказать, дополнительно освоил профессию столяра, электрика, сантехника и кучу дополнительных. Хён и дом мог бы перестроить заново, если бы его попросили, правда. Ему вообще нет равных. — Долгая пауза. — И он ни на секунду не забывает о вас. Всегда помнит: и в свой день рождения, и в проклятые весенние дождливые вечера, — годовщина смерти его отца, — и в рождество, и на Чхусок, когда все собираются своими семьями — он всегда помнит о вас. Не думайте, что его редкие визиты или скупые эмоции — показатель того, что ему все равно — ему никогда не было все равно. На самом деле ему очень грустно. Тоскливо. Больно. Всегда было и прямо сейчас. Он думает, что, если будет молчать и просто пялиться в пол, никто не поймет этого, но я знаю, что он это испытывает. Чувствую. Поэтому ни за что не верьте тому, что он показывает: ему больно, но он совсем не знает, как это выразить. И не умеет. Возможно, думает, что ему просто нельзя. — Тэхён несчастно вздохнул, чуть наклонившись к немо слушающим его портретам. — Когда-нибудь я смогу убедить его в том, что на самом деле ему можно все, но пока у меня не очень хорошо получается. Поэтому я просто расскажу. — Прикусывает губу, с улыбкой покосившись на Чонгука, — тот слушал, нахмурившись, но не прерывал, будто сам хотел узнать, что прозвучит дальше. — У нас так с детства повелось: он чувствует, а я — показываю. Ему грустно — плачу я. Ему весело — смеюсь я. Если бы знали, как много он любит скрывать, тоже были бы так же недовольны, как и я, честное слово. Вечно он так: отдает то, что на душе, по крупицам, хоть канатами из него тяни. — Больше чем уверен, что он каждый раз приходил и стоял как повинившийся, ни слова вам не сказав. Но вы не переживайте: у него правда все хорошо. Работает тем, кем мечтал стать с детства: проектирует замки днями и ночами напролет. А еще переехал в Сеул. — Слабо улыбается. — Мы живем вместе. — С долей неловкости поднимает их сцепленные руки, как будто бы за ними и правда кто-то пристально наблюдал. — И встречаемся. А еще пару дней назад хён сделал мне предложение. Но лучше вам не знать, сколько лет до этого каждый из нас боялся признаться друг другу в чувствах, — немного пасмурнеет. Мысли об этом продолжали терзать его всякий раз, когда он невольно задумывался, но сейчас постарался не. Ему хотелось много что сказать: захватывало странное чувство, воодушевляющее и подгоняющее. Нравилось думать, что хотя бы часть этого чувства была не его — Чонгука. — Я пообещал вам, что позабочусь о нем, но… простите меня, я… немного облажался. Мягко говоря. — Смущенно потер ладонью шею, отведя взгляд. — Но теперь обещаю исправиться, поэтому не переживайте: хён не один. И ни за что не останется один — у нас все-таки большая семья. Всегда найдется кто-то, кто, если что, влепит ему подзатыльник. А пока с этим постараюсь справляться я, — злорадно улыбнулся. — И не держите на него обиды, пожалуйста. Ни за то, что приходить теперь будет не так часто, как раньше, ни за то, что молчит. Вообще не верьте тому, что он молчит: он всегда молчит тогда, когда ему плохо. Он просто правда очень по вам скучает, но почему-то глупо думает, что не должен. Когда-нибудь он точно поверит мне, что это все-таки нормально: тосковать по родителям, но пока лишь обещаю, что буду приходить вместе с ним, чтобы хотя бы немного расшифровать вам то, что он очень хотел бы вам сказать одним только своим молчанием. Тэхён опускает взгляд к ногам — носки собственных кроссовок расплываются от слез — даже сдерживать их нет смысла. Больно в груди — он прижимает к ней руку и, зажмурившись, хрипло заканчивает: — На самом деле, мне кажется… что вы и не думаете, что ему плевать. Все-таки он всегда был таким: закрытым, молчаливым, скрытным и терпеливым, а кто, как не родители, лучше всего знает своих детей? Вы бы точно поняли, что на самом деле ему так больно, что он не знает, как выразить это так, чтоб никто вокруг не бросился его утешать. И вас нет рядом, чтобы сказать ему, что это совершенно нормально. И что он ни в чем не виноват. И что нет ничего дурного в том, чтобы плакать и скучать по тем, кого давно нет в живых. И я точно знаю: ему страшно, что вы этого не понимаете. Поэтому я попрошу вместо хёна: не злитесь и не держите обид на него. Он очень, очень вас любит. Вы бы обязательно гордились тем, какой замечательный у вас вырос сын. Тишина. Подмерзают ладони, под куртку проникает почти январский холод. Тэхён, будто только-только осознав, что фактически они все еще на улице, ежится в плечах и с долей страха поворачивает голову к Чонгуку. Не было мысли, что тот будет злиться, но стало просто… скорее неловко? Он не смог бы описать охватившее его чувство, но сердце от него стучалось в зубы. Раскрой рот — и вывалится на землю. Раздался тихий всхлип. Тэхён ошарашенно распахнул глаза, запоздало ощутив, как с его ресниц сорвалась пара холодных слез. Перед глазами все расплывалось. Крепче сжали ладонь пальцы Чонгука. На щеках его, когда Тэхён обернулся, блестели под зимним солнцем две прозрачные дорожки слез. На губах — тень робкой улыбки. — Хён… — Да? — сдавленно, но так привычно отвечает, что сердце все-таки разрывается. Шаг, второй, Тэхён ловит его за плечо до того, как Чонгук успел бы привычно отвернуться и сделать вид, что ничего не было, и, не дав ему толком сориентироваться, разворачивает лицом к себе, с долей страха заглядывая в обернувшиеся к нему глаза. Черные, влажные и самые родные — Чонгук, будто поколебавшись, замирает и, прикусив губу, действительно глядит в упор. Тэхён забывает про все на свете, с трепетом протянув руки, и собирает подушечками пальцев дорожки слез с кожи и задрожавших ресниц — Чонгук кусает губу, опустив взгляд. Такой… что слов не находится, чтобы описать. В груди расцветает нежность, губы тянутся вперед, чтобы оставить на щеках легкие поцелуи, собрать слезы с ресниц и вцепиться мертвой хваткой. Хочется пообещать ему весь мир, а слов не хватает, чтобы сказать самое простое: «Я всегда буду рядом». И когда больно, и когда весело, и когда страшно, и когда счастливо — в любое мгновение жизни. Тэхён не говорит, задыхается, оставляя поцелуи, и взглядом показывает: обязательно будет. До самой смерти и без срока годности. Обещание застывает холодными солеными дорожками на щеках, руки обхватывают поперек спины и прижимают к сердцу. Все равно от него ничего не осталось, а ведь бьется. Чонгук замирает, опустив руки по швам и низко склонив голову. Слышно его тихое, прерывистое дыхание, лоб касается плеча. Еще мгновение — Тэхён давится воздухом от того, как крепко обнимают его любимые руки в ответ. Хочется вернуться назад и сделать как тогда: не просто поплакать, обнимая Чонгука, а сказать ему что-нибудь, чтобы он понял раз и навсегда — с Тэхёном он может быть любым и все равно будет любимым. Ладонь, промерзшая на холоде, зарывается в пряди остывших волос на затылке и крепче прижимает к плечу. Слезы останутся на куртке. Тэхён слабо улыбается, подняв взгляд к размывающейся белой потрескавшейся бетонной крыше, и мягко проводит свободной рукой по подрагивающим лопаткам. Чонгук даже плачет так, что ни одна живая душа не услышит, — губы кривятся, и самому ужасно хочется разрыдаться. Касается губами виска, крепко жмурясь и шмыгая носом. Нет ценнее чувства на свете, чем слышать, как Чонгук тихо всхлипывает и крепче обнимает в ответ. И больше совсем не пытается спрятаться. Запись №72 (самая последняя) Хотел описать нашу свадьбу, но потом внезапно подумал: мало ли все-таки кто-то вдруг будет читать этот дурацкий дневник? Это что-то настолько личное, чем я не смог бы поделиться даже с бумагой, на самом деле. День, когда я облажался так же сильно, как и влюбился в тебя вновь. И продолжаю до сих пор. Я опишу другой день: обычный, скажешь ты. Точно скажешь. Иногда мне кажется, что ты даже не осознаешь, что каждый день с тобой для меня никогда не будет обычным. Тогда — блаженство. Я не осознавал, как сильно хотел снести между нами все-все границы, пока ты не попросил сам. Уверен почти на сто процентов, ты сделал это лишь потому, что тебе не нравилось, что я называю «хёном» Юнги. Плевать, на самом деле, почему именно ты это сделал, но я в этот момент действительно просто понял: между нами больше никогда и ничто не встанет. Не сможет. И, кстати, тем, кто это читает: имена на ясене я правда вырезал. Так вот, я подумал, что мало ли кто это прочитает? Ни черта же не поймет. Все-таки для них я не пропал — просто перевернули страницу, а мы уже женаты, живем вместе, счастливы, любимы… И это с учетом того, что на предыдущей странице я плакал из-за того, что все-таки вступил в отношения с Чимином, и пытался осмыслить факт, что ты наставил мне на шее столько засосов, что их никакой рубашкой не скроешь. Как сильно бы удивились люди, узнав, что сейчас мне постоянно приходится напоминать тебе, чтобы ты, черт возьми, не переусердствовал в своем желании показать всему миру, что я занят. Все еще ужасный собственник, ясно? Я не злюсь, если что. Что произошло за это время?.. Даже не знаю, что сказать. Вроде бы ничего особенного, чтобы описывать, но особенным это не будет для кого угодно, кто не я. А так — просто романтика. Много поцелуев, много объятий, разговоров. Наша свадьба. Мне кажется, я точно плакал еще сотню раз — от облегчения, от счастья. Я так сильно тебя люблю, что во мне не хватает места, чтобы уместить эти чувства. Если бы их можно было материализовать, пришлось бы занимать космос, но и его бесконечности не хватило бы, чтобы все уместить. Я люблю тебя. Люблю-люблю-люблю. Любил вчера, сильнее люблю сегодня, а завтра все-таки лопну от того, что проснулся, и ты рядом и обнимаешь, и целуешь, и любишь меня в ответ. Звучит, как сказка, да? Пусть продолжается, как те самые сериалы, которые уже все давно перестали смотреть, потому что серии стали скучными, сюжет свернул куда-то не туда, двадцатый сезон, те же шутки, те же сцены… Пусть. Я готов вариться в этом вечно, и мне не надо, чтобы кто-то смотрел. Порой, мне кажется, что мне вообще никто не нужен, лишь бы был ты. И ты есть. И ты рядом. Спасибо тебе за это. Ты готовишь нам поздний завтрак, гремя тарелками на кухне прямо сейчас, пока я тайком дописываю последние строки, а у меня на коже рассыпаны следы твоих поцелуев, на сердце — особенно. А в сердце — ты. Ты сказал «в ловушке», но в ловушке, наверное, все-таки я. Или просто оба. Вдвоем. Мне двадцать пять лет, и я вот-вот сойду с ума от того, что люблю самого упрямого человека на земле. Возможно, от этой любви мне хочется занять себя чем-то более лиричным, а может, дело в том, что я просто счастлив. С тобой. Очень счастлив. Со мной наконец-то все в порядке, и мне не страшно. И мне хорошо. И я живу. Дышу. Люблю. С тобой. Тобой. Тебя. До последнего вздоха. 2028.02.10 Ким Тэхён — И нам говорят, мол, только не трогайте обезьян руками: они могут быть агрессивны, больно схватить или даже укусить. Хён даже напрягся, — Тэхён смеется, торопливо перелистывая фотопленку, пытаясь среди кучи кадров найти нужный. — Но в итоге я вообще не понял, почему они так сказали: никто не кусался да и не пытался больно схватить. Обезьяны вообще балдежные: глазки такие маленькие, круглые и смотрят так проникновенно и умоляюще, будто у меня под футболкой связка бананов, которой я наотрез отказываюсь с ними делиться. — То есть, как ты на Чонгука, — со смешком резюмировал Юнги, плотнее запахнув пальто. А Тэхён ему говорил, что пока еще слишком холодно менять дутую куртку на свое модное пальтишко!.. — Иди ты, — меланхолично. — Прикол был даже не в этом. — Наконец находит в фотопленке нужную фотографию и поворачивает экран к Юнги: — Прикинь, он просто залез мне на руки. Это хорошо, что Чонгук не растерялся и хоть сфоткать успел. На снимке было ошарашенное лицо Тэхёна, а на его ладонях — крошечная мартышка, заглядывающая в его лицо с таким выражением, с каким Тэхён и правда иногда смотрит на Чонгука. Ну капец. Он вздохнул, заблокировав телефон сразу же, как Юнги оторвал взгляд от фотографии. — Балдеж. Надо подбить Хосока на такое же развлечение. — Он задумчиво покосился на темные воды реки Хан под мостом и нахмурился: — Правда, пока его отпуска дождешься, состаришься. — Вы же буквально в июне на Чеджу летали. — Тихо, мне надо на него посетовать. Тэхён рассмеялся, покачав головой: отношения Юнги и Хосока продолжали его восхищать ровно настолько же, насколько и удивлять. — О, глянь, — резко замер Юнги, ткнув в ограду моста. — «Ты прекрасен». Он удивленно моргнул, проследив взглядом ограду моста: на ней простирались поддерживающие надписи. «Ты поел?» «Здесь немного холодно, да?» «Что тебя беспокоит?» «Ты не устал?» «Тебе, должно быть, тяжело». «Как прошел твой день?» Мотнул головой, нахмурившись: по коже пробежала дрожь. Перила были обклеены фотографиями: дети, их улыбки, объятия, смех, взросление, старость — жизнь в ее продолжительности. Рис, мясо, кимчи — простые радости, от которых так просто на этом мосту отказывались люди. Стало жутко и холодно. Ветер обнял со спины, подтолкнув ближе к ограде, и Тэхён невольно шагнул к ней, тускло вглядевшись в простые напоминания о том, что жизнь — самое важное, что есть у человека. В то, что нужно тем, кто на этом мосту слишком часто об этом забывает. — Эй, ты че. — Юнги пихнул его локтем в бок, сам тревожно нахмурившись. — Ты побледнел. Тэхён оторвал взгляд от фотографий и вздохнул, мотнув головой: — Жуткое место. — Да, — не стал спорить. Когда-то, стоя на подобном мосту, Тэхёну казалось, что в его жизни будет полный беспросветный мрак: дальше ждала только долгая-долгая дорога с разбитым сердцем в придачу, а оно сейчас, целое, бьется в груди, палец согревается золотом кольца, и дышится хорошо, легко-легко. Он выглядывает за ограждение, всматривается в темную, волнуемую ветром воду, и облегченно жмурится. Ему никогда не хотелось прыгнуть, но было даже просто жутко от мысли, что когда-то он сам был морально близок к этому краю. Кто-то через этот край переступал. — Давай-ка пойдем отсюда, а то меня напрягает твое поведение. — За локоть ухватилась маленькая бледная ладонь и потащила за собой. — Все нормально, — поспешил уверить Тэхён, послушно зашагав следом. — Сам понимаешь, что вспомнил, вот и все. Сейчас скорее просто удивительно. И я, кстати, про свадьбу тебе так и не рассказал. Юнги кинул на него взгляд через плечо, показательно закатив глаза: — Ну так рассказывай, а не пялься в воду с этим жутковатым выражением лица. Тэхён не сдержал улыбку: — Ты волнуешься обо мне. — Нет, что ты. Каждый день просыпаюсь с мыслью о том, что хочу однажды лицезреть, как ты летишь головой вниз с моста в реку Хан. — Ауч. Оба рассмеялись. Юнги, уверившись в том, что Тэхён все-таки не собирается совершать какие-то глупые поступки, замедляет шаг и наконец отцепляет от локтя ладонь, тут же махнув ей: — Ну так? Это был самый сладкий день во всей его жизни. Тэхён улыбнулся, подставив лицо холодным лучам солнца, и позволил ветру пробраться под плотный воротник куртки: шарф дома забыл. Морозные мурашки побежали по телу, но холодно совсем не стало — он будто до сих пор ощущал кожей песок тайских пляжей. Возможно, в скором времени это чувство сотрется, но что уж точно останется, так это эмоции: поездку в Таиланд он запомнит на всю жизнь. — На самом деле ничего прям грандиозного мы не устраивали: просто в ЗАГС пришли и документы подали. Правда для этого пришлось попотеть: надо было все документы на тайский переводить, да и в корейском посольстве получить разрешение на регистрацию брака. Потом в тайский МИД нести, чтобы и они перевод заверили — в общем с самими документами мы изрядно намучились, но в целом все прошло гладко: пришел, подал, в нужный день пришел, забрал. А потом просто все документы предъявляешь в ЗАГСе, и вас расписывают. Юнги так выгнул брови, как будто его совершенно не впечатлил рассказ. — И это все, что ты можешь мне рассказать? Ты даже не грохнулся в обморок и не разрыдался? Тэхён закатил глаза. Неловко повел плечом, сморщившись, и неохотно признался: — Нет, я просто перепутал папки. — Чего? Не то чтобы он вообще хотел об этом рассказывать… — Ну… в день, когда мы запланировали подавать документы в ЗАГС, я просто взял папку с нашими оригинальными документами, а не переводами, и осознали мы это только в тот момент, когда я протянул ее работнику ЗАГСа. Точнее Чонгук осознал — ты бы видел его взгляд. Мне, честно говоря, показалось, что он прибьет меня, но… В общем-то, мы просто подали документы в другой день и все. — Полагаю, второй раз папку собирал уже он, — хохотнул Юнги. Тэхён поджал губы, раскаянно потупив взгляд: — Не смейся, я жесть как переволновался тогда. Трясло еще с ночи — естественно, я даже не глянул, что схватил. Юнги все равно заржал. — Удивлен, что Чонгук, зная тебя, не проверил десять раз за тобой. — Он оставил на папке огромную надпись «Документы на подачу заявления в ЗАГС», — уныло признался Тэхён. Теперь Юнги заржал громче, спрятав лицо в ладонях. Не перестал ни после первого тычка в бок, ни после второго. Прохожие даже пялились на него, а Тэхён только беспомощно ждал, когда этот приступ смеха закончится, уже не предпринимая никаких попыток его успокоить. Все равно было бесполезно. Да, он знал, что облажался, но главное, что все закончилось хорошо!.. — А фотки? — отсмеявшись, поинтересовался Юнги. — Я хочу посмотреть на твое лицо. Точно же плакал, не пизди мне. Тяжелый вздох. — Ну да. Естественно, он, блядь, плакал. От счастья. Теперь — только так. Ну ладно, может быть, еще немного, когда перепутал папки, потому что было ужасно стыдно перед Чонгуком. Тот еще и успокаивать при этом умудрялся, пока договаривался с работниками о переносе подачи документов. Да уж. Он вновь разблокировал телефон, уткнувшись в него взглядом, и пролистал фотопленку: после регистрации брака они поехали в ресторан, после него — сразу на пляж, и, если честно, снимков у них даже толком не было: они почти не отвлекались на телефон. Разве что пара смазанных селфи с их окольцованными пальцами для родных и несколько закатов да тарелки с едой. А, и еще видео, где Чонгук пытается подхватить железными палочками скользкие щупальца кальмара и смех Тэхёна на фоне. Он улыбнулся, вспомнив этот вечер, и так замечтался, что запнулся о пятку замедлившего шаг Юнги. Фатально. Туловище резко подается вперед отдельно от ног, пара шагов по инерции, резкий рывок назад — Юнги подхватывает за плечо, обернувшись, но Тэхён все равно пропахивает своим локтем ограду моста, тут же взвывает от боли. Телефон, не слишком крепко зажатый в пальцах, просто вылетает напрочь и благополучно улетает вниз. Туда, где много-много воды и без шансов на спасение. Оба молча замирают, ошарашенно уставившись в ту точку, где в последний раз был замечен мобильный. Еще полминуты, и Тэхёну даже мерещится нерадостный «бульк», оповещающий о том, что он снова просрал свое единственное средство связи на мосту. — Де-жа-вю, — первым оправившись от шока, чеканит по слогам Юнги. Задумчиво подходит к ограде и косится в воду. — Скажи, у тебя, может, фишка такая: телефоны на мостах терять? Тэхён угрюмо смотрел в воду вместе с ним. — Там было дохрена фотографий. — Резервных копий не было?.. — Понятия не имею. Я не оплачивал айклауд. — Дерьмово. Настроение упало ниже плинтуса. Ну почему ему вечно настолько не везет?! — Не расстраивайся раньше времени. — Юнги моментально кладет ладонь на плечо. Ага. Осталось теперь позвонить отцу и сообщить о том, что Тэхён благополучно сваливает в армию. Он тяжело вздохнул, искренне постаравшись не зацикливаться на том, что он, быть может, только что утопил их единственные фотографии со свадьбы. Теперь осталось только разводиться и жениться заново! — Позвонить дашь? — пробормотал. — Скажу Чонгуку, чтобы он не начал обзванивать морги. У тебя же есть его номер? — Ага, — Юнги, благоразумно отойдя подальше и от ограды, и от Тэхёна, достал свой мобильный и уже через пару секунд протянул его с набранным номером Чонгука на экране. Ткнул пальцем в сторону, молча призвав и Тэхёна отойти от греха подальше: Юнги явно не хотелось терять свой телефон. Тот, не сопротивляясь, подошел ближе к проезжей части и приложил мобильный к уху. Чонгук взял трубку уже через пару секунд. — Юнги?.. Привет. — Голос его звучал в одинаковой степени устало и растерянно. — Привет, — неловко пробормотал Тэхён. — Тэ? — сразу оживился Чонгук. — Что-то случилось?.. Почему ты звонишь не со своего телефона? — Эм… — Как признаться своему мужу в том, что Тэхён — идиот и утопил телефон в реке? Он понятия не имел. — Я уронил его в реку. Тишина. Тишина красноречивая, агрессивно соображающая. Чонгук явно сдерживается от тысячи промелькнувших в его голове вопросов и задает всего один: — Ты в порядке?.. — Да, — невольно улыбается, потеплев голосом. — Звоню, в общем-то, просто, чтобы ты, если что, не терял. — М-м. А домой когда собираешься? Намек был такой тонкий, что Тэхён не сдержался и закатил глаза так, что на него покосилась проходящая в этот момент мимо девушка. — Ну мы еще точно час?.. — Вопросительно глядит на Юнги. Тот в свою очередь — на часы на руке, после чего показывает четыре пальца. — Четыре часа?.. — растерянно озвучивает Тэхён и прикусывает язык, чтобы не засмеяться, когда Юнги пучит на него глаза, резко замотав головой. — Сорок минут... — Теперь кивает. — ...Пошатаемся, а потом по домам. — Хорошо, — тут же звучит из трубки. — Пусть тогда Юнги скинет мне адрес, откуда тебя можно будет забрать. Я, если сейчас выеду, как раз вовремя подъеду. Тэхён чуть было не выпалил свое скромное «да не надо», но вовремя прикусил язык и улыбнулся слаще прежнего. Родители им на свадьбу подарили машину, и это, честное слово, было лучшим их невольным приобретением. У Тэхёна пока, правда, прав не было, а Чонгук, как выяснилось благодаря появившейся возможности рассекать за рулем, получил их еще во время учебы на магистратуре просто на всякий случай. — Ладно, — улыбнулся шире. — Сейчас отправит. Спасибо. — Будь осторожнее, — такая же улыбка слышится в голосе и у Чонгука. — И ты. Короткие гудки — а в груди все равно тепло. Юнги тут же морщится и обводит лицо Тэхёна ладонью в воздухе, не сдержавшись от комментария: — Тебя как будто контузило, перестань. Сейчас ревновать начну. Тэхён усмехнулся: — Я женат, у тебя нет шансов в любом случае. — А, точно. Тогда у меня есть новость пострашнее: ревновать начал Хосок. Уже. Еще до вашей свадьбы, а теперь все точно усугубится. Чонгук его стал чаще посылать на три буквы, еще когда вы просто стали жить вместе. Тут же недоуменно нахмурился: — Какого черта твой парень ревнует моего мужа? Даже просто проговаривать это было сладко: мечта, о которой он и не смел мечтать. — Потому что у него нет мозгов, очевидно, — пресно парирует Юнги, забрав телефон и сразу же раскрыв диалоговое окно с Чонгуком: видимо, догадался, что от него требуется и без объяснений. — Ты думаешь, почему он врачом пошел работать? Все ищет среди пациентов подходящие мозги для своей черепушки. — Сопровождает свою речь текстом, что торопливо вбивает в теле сообщения, которое сразу же улетает Чонгуку. — Я ему адрес моста отправил, вот он обалдеет, когда поймет, где мы. Давай доведем его до сердечного приступа? У тебя раньше хорошо получалось. И Хосок порадуется: он давно с Чонгуком не виделся — каждый вечер пять минут у нас выделяется на его нытье о том, какой у него дерьмовый лучший друг. Тэхён скептично покосился на Юнги, покачав головой: — Вы чертовски друг другу подходите. Тот важно кивает, выглядя при этом ни капельки не скромно: — Знаю. Сам выбирал. Ну уж в этом у Тэхёна точно не было сомнений. Он хмыкнул, махнув в сторону дороги: по ту сторону реки было много приятных небольших кафешек, где они вполне себе могли дождаться Чонгука, не отморозив окончательно свои задницы. Погода все еще оставляла желать лучшего: хмурые облака на небе редко выпускали солнце погулять по коже, ветер рвал и метал, особенно близ воды, влажный холод продолжал настойчиво проникать под одежду, и уж к этому Тэхён точно никогда не привык бы: близ Сеула не было никакого моря, что смягчало бы погоду, — в Пусане всегда было гораздо теплее. Так и пошли: вдоль реки, вспоминая былое и планируя будущее. Юнги слишком загорелся идеей тоже как-нибудь слетать в Таиланд и обязательно поглядеть на мартышек, чтобы было с кем сравнивать Хосока, ну точно. Отношения их были все еще по большей мере странные, но нежные, такие, что иногда сахар на зубах хрустел. Раньше Тэхён точно бы позавидовал, а сейчас, глядя на то, как Юнги покусывает губы, чтобы сохранить суровое выражение лица, показывая их фотографии со времен университета, чувствует лишь, как в его тело проникает чужеродная нежность — уж точно не Тэхёна. Она смешивается с собственной радостью в сбивающий дыхание коктейль, и завидовать совсем не получается — да и незачем ему было. Он уж точно был не несчастным человеком. Назови его каким угодно: драматичным, чувствительным, эмпатичным, тревожным, даже нервным или, что хуже, плаксой, но несчастным — ни за что. И одно только понимание этого вьет в голове столь довольные кудрявые мысли, что Тэхён невольно жмурится от удовольствия, ловя лицом пробившиеся сквозь хмурые облака лучи закатного солнца. Даже Юнги чувствует это настроение и смягчается. Берет за запястье, рассматривает кольцо. — Как он твой размер узнал? — Понятия не имею, — меланхолично отзывается Тэхён. — Не признается. Наверняка в ночи измерял — больше вариантов не было: кольца он совсем не носил. День потихоньку сворачивался под горизонтом: зима все еще забирала себе большую часть светлого времени суток и укрывала его в ночи, загорались фонари, мелькнули фары знакомой, припарковавшейся у дороги машины. Через пару секунд хлопнула дверь, на улицу вышел Чонгук. — И вот опять он пялится на меня так, будто я, по меньшей мере, прилюдно засосал тебя. Когда их взгляды пересекаются, Чонгук не выглядит угрожающим или недовольным — лишь улыбчивым и, кажется, просто счастливым. Тэхёну хотелось верить, что это именно счастье, а не что-то другое. И любовь, конечно же. — Ты преувеличиваешь, — машет ладонью. — Ну да, он всего лишь окинул меня взглядом «ходи оглядывайся». Он точно в курсе, что у меня парень есть? Ты напомни ему на всякий случай. У Юнги вечно была одна шарманка: о том, как чертовски Чонгук его не любит. Кто из них еще ревновал. Он, не дожидаясь Тэхёна, подходит первым и с ехидной улыбкой протягивает руку для приветствия. Когда их догоняет и Тэхён, Чонгук глядит на него так, будто тот подрался с одноклассником за то, что он нелестно отозвался о любимом хёне. Едва удается сдержать смешок. — Не уверен, что хочу знать подробности, но ты все же расскажи. — Он запнулся о мою пятку и выкинул телефон в реку, — без зазрения совести сдает его Юнги. Чонгук прикрывает глаза, их же — ладонью и очень шумно вздыхает. Достаточно шумно, чтобы Тэхёну почти стало стыдно. — Фотографии жалко, — грустно пожимает плечами. — А телефон нет? — Телефон не так жалко, как фотографии, — скривил губы Тэхён. — Все, поехали домой. Холодно. Юнги поежился в своем пальто, с недовольством поглядев на небо, будто то могло услышать его возмущения и переключиться на летний режим. Естественно, этого не случилось: его лишь обдало еще большим порывом ветра в отместку. Даже Чонгук, жалостливо осмотрев легкое пальтишко Юнги, уточнил: — Тебя подвезти? — Нет, спасибо, — мотнув головой, отказался Юнги. — Хосок скоро подъедет. Я решил, что ничем не хуже Тэхёна и могу попросить своего парня меня забрать. Чонгук явно не понял, в чем дело, и недоуменно нахмурился, окинув Юнги таким взглядом, будто искренне пытался понять, почему тот говорит в таком елейном тоне. Тэхён, закатив глаза и пихнув того в бок, обошел машину и схватился за ручку двери. Больше всего на свете хотелось оказаться в теплом салоне, а не слушать, как Юнги убеждает Чонгука в том, что его парень существует: шутки об этом не умерли даже тогда, когда Тэхён вполне себе познакомился с Хосоком. Иногда он не иронично думал, что лучше бы они оказались не шутками: Хосок человеком был совершенно непредсказуемым, оттого порой и пугающим. — Поехали домой, — распахнув дверь, окликнул Чонгука. — И не обращай на него внимания, он спятил. — Потом, обратив взгляд на прикусившего усмешку Юнги, махнул ему ладонью: — Спишемся тогда по поводу выставки. — Они собирались сходить на какое-то современное, нео-нео новомодное искусство. — Пока, хё… Взгляд Чонгука пронзил до мозжечка. Тэхёна натурально тряхануло от волны недовольства так, что он застыл и чуть не откусил себе язык, так и не договорив. — Ты реально запретил ему называть меня хёном? — тут же пресно уточнил Юнги, окинув Чонгука уничижительным взглядом. Тот и бровью не повел: — Нет, просто попросил. — Восторг. Тэхён смущенно прокашлялся, чтобы привлечь внимание обоих: взгляды тут же переместились на него. — До встречи, — с намеком и нажимом произнес. Последнее, чего ему хотелось, так это слушать, как Юнги с кем-то выясняет отношения: он мог это делать долго и со вкусом. И залез в салон машины, намекающе хлопнув дверью. Чонгук не заставил себя ждать — через полминуты залез следом и тут же завел машину в молчании. Тэхён, только этого и дожидавшись, повернулся к нему и с легким негодованием уточнил: — Тебе не нравится Юнги? — Что? — тот аж опешил, обернувшись. — В смысле? Нет. — Растерянно помотал головой. — Хороший парень, обычный. — Тогда почему ты так недоволен? — с прищуром уточнил Тэхён. — Реально ревнуешь? К тому, что я зову «хёном» не только тебя? Нет, реально?.. Чонгук стрельнул взглядом в ремень безопасности, проверяя, пристегнулся ли Тэхён, и, убедившись в этом, плавно тронулся с места. Не то чтобы Тэхёна удивило это молчание: Чонгук не изменял себе. — Поверь, когда ты молчишь, это даже громче, чем если бы ты просто сказал «да». Его смех сиропом полился на сердце. — Ну и зачем тогда спрашиваешь? — Чтобы убедиться, — нахмурился Тэхён. — Поразительно. Ты ревнуешь. Он думал, что это только на Чимина распространяется. — Это не ревность, — будничным тоном принялся отрицать Чонгук тогда, когда было уже явно поздно. — Это просто неконтролируемое чувство собственности в отношении тебя, растущее еще с детства, — еще более буднично пояснил. Как будто в этом не было ничего такого. Ерунда. Всего лишь то, что он там сказал?.. Тэхён поднял на него ошалелый взгляд. — Что?.. — Мне повторить или дать подумать? — Ты никогда не ревновал. В детстве. Чонгук покосился на него с загадочной полуулыбкой на губах и пожал плечами: — Думай так дальше. Даже не нашлось, что ответить — Тэхён лишь молча откинулся на спинку кресла, вперив взгляд в потолок салона. Верилось с трудом: Чонгук с детства был человеком самым понимающим, никогда даже близко не протестующим против общения Тэхёна с кем-либо, а сейчас заявляет обратное. Чужая душа — потемки — это мягко сказано. Иногда ему кажется, что он уже знает Чонгука лучше, чем свои пять пальцев, а потом выясняется, что он даже близко не приблизился к бездне его души. — Я тоже ревновал, — признался, отвернувшись к окну. — Даже к Арин и Соён, когда ты проводил с ними время. — Тэхён замолчал на пару секунд, вспоминая, с кем еще Чонгук водился в детстве, и с отвращением сморщился: — И к твоим учебникам. И снова сироп полился на сердце — Чонгук смеялся так, что можно было излечиться от любой болезни. — Я знаю. Все-то он знает. Тэхён скривил губы, сложив руки на груди: это было просто нечестно, что он был настолько на ладони для человека, который для него порой был вообще в другой вселенной. — Телефон покупать поедем? — Поедем, — проворчал. — Придется с вклада снимать. — У тебя денег не хватает? Боже, только не это. Тэхён покосился на Чонгука с нескрываемым скепсисом на лице, и тот, заметив этот взгляд, лишь дернул уголками губ и сразу же сдался — тема денег в их семье была под строжайшим табу. Не хватало еще, чтобы Чонгук задался целью тащить их обоих на одной своей зарплате. Картину эту легко было представить, но Тэхён намеренно не — и, лишь когда машина замерла под красным светом светофора, мягко опустил ладонь на сжимающие руль пальцы Чонгука, перегнувшись через коробку передач ближе к его лицу. — Все хорошо, — поспешил успокоить. — Давай еще заедем за продуктами? Хочу чокобои, — даже не стал сдерживать улыбку. Чонгук кинул на него мягкий взгляд, позволив себе ненадолго отвлечься от законопослушно замершей дороги. Тэхён едва не простонал: — И бабл ти. Когда-нибудь Чонгук точно поймет, что дело исключительно в его глазах, а пока только улыбается и кивает, вновь отворачиваясь к дороге: — Как скажешь.

***

Ладно, он зря волновался: в его айклауде было достаточно свободного места для создания резервных копий, что, несомненно, стало плюсом: он почти ничего не потерял, а то, что потерял, оказалось давно скачанным Чонгуком и сохраненным где-то у него среди тысячи папок с фотографиями. Он к этому делу подходил гораздо более ответственно. Тэхён, пристроившись на полу перед кроватью, прикусывает кончик языка, кропотливо устанавливая все необходимые приложения из тех, что не сохранились, и мысленно стонет: у половины не помнил пароли от аккаунтов. Благо они жили в те времена, когда это почти не было проблемой. Не то чтобы Тэхён планировал покупать новый телефон в ближайшие пару лет, но расстроенным он не был: новые вещи всегда радовали его чуть больше, чем Чонгука. Тот, сидя на кровати напротив рассевшегося на полу Тэхёна, что-то искал в непонятного происхождения книжке. Или журнале — черт его знает, что это было. — Обязательно на полу сидеть? — между делом уточнил, так и не оторвав взгляд от книжки. — Ты только из душа. — Полы подогреваются, поэтому тут теплее, — отстраненно отозвался Тэхён, не отрывая взгляд от экрана телефона. С нутра поднялся жар к щекам после упоминания душа, но он стоически его сглотнул и не подал виду: лучше Чонгуку не знать, чем Тэхён там занимался. В их отношениях все было хорошо. Даже слишком. Чересчур для человека, который готовился провести всю жизнь с разбитым сердцем, но Тэхён не был бы Тэхёном, если бы не нашел на что пожаловаться. А жаловаться вообще-то было на что! Они встречаются уже не больше трех месяцев, а дальше обычного петтинга и взаимных любого рода, что без проникновения, ласк у них дело не доходило. Причина чаще всего была одна: спонтанность, которая исключает какую-либо возможность заняться нормальным сексом и полный отказ Чонгука ровно в данный момент оторвать от Тэхёна свои губы и подождать. Тэхёну вообще-то хотелось. Очень. Даже слишком, он бы сказал, с учетом того, что в отношениях с Чимином он никогда не был инициатором такого рода времяпрепровождения. Снова опалило жаром изнутри, быстрее заколотилось сердце. Он чуть поерзал, удобнее устроившись на полу, и поднял на Чонгука взгляд — тот все еще что-то активно высматривал в своем журнальчике. Или книжке. Или что это вообще? — Что ты делаешь? — Запоминаю обозначения аккордов. Он чуть не подпрыгнул на месте, уставившись на Чонгука полным недоумения взглядом. — Ты делаешь что?.. — Нашел в шкафу гитару и вспомнил, что у тебя определенно есть пунктик на играющих на ней парней, — насмешливо отозвался Чонгук, подняв взгляд со своего пособия для чайников. — Только не говори, что ты занялся этим из-за меня. Судя по заплясавшим в его глазах смешинкам, примерно это Чонгук и ожидал услышать. Он отложил книжку в сторону, уперся в постель руками и наклонился ближе к Тэхёну — его согнутые ноги упирались в кровать ввиду не слишком широкого пространства между ней и стеной. Но зато это было действительно самое теплое место во всей квартире! — Что-то не так? — невинно поинтересовался. — Даже не знаю, — скептично отозвался Тэхён, покосившись на Чонгука исподлобья. — Может быть, то, что ты опять делаешь что-то, опираясь не на свои, а на мои интересы? Уверен, об этом ты даже не подумал. Отвечать Чонгук не стал — лишь хмыкнул. Поглядел на кольцо на своем пальце, покрутил его, подставив ладонь под желтоватый свет ламп. Потом вздохнул. — Не переживай, я делаю это потому, что действительно хочу. Ты — просто приятный бонус. — Просто приятный бонус, — блекло повторил Тэхён, кивнув. Что еще он узнает за этот вечер? — Определенно приятный, — издевательски сощурился Чонгук, склонив голову к плечу. — Тебя что-то не устраивает? — Твои формулировки. — И что не так с моими формулировками? Тэхён беззлобно пихнул его в голень, запыхтев, и нарочито увлеченно уставился в телефон, не обращая внимания на смешки Чонгука — тому явно доставляло удовольствие подтрунивать над Тэхёном. Злодейская, вредная привычка детства, которая, как выяснилось, имеет тенденцию к усугублению с возрастом. Тэхён не будет говорить о том, что он скучает по временам, когда Чонгук был осторожен во всех фразах, которые озвучивал, потому что на самом деле ни черта он по ним не скучает. Все еще самое приятное чувство на свете: ощущать, что Чонгук не пытается быть рядом с ним кем-то другим. Телефон на самом деле уже давно потерял свою интересность, но Тэхён скорее из упрямства продолжает бесцельно открывать и закрывать приложения, раздумывая над тем, что бы ему еще такое скачать. Тем более что заняться больше-то и нечем было: вечер субботы исчерпал себя, и Тэхён ни за что не скажет Чонгуку, что вообще-то хотел провести остаток времени с ним, потому что мысль о том, что Чонгук наконец-то находит что-то для себя одного — воодушевляла и заставляла стискивать зубы, чтобы не отвлекать. По-хорошему, надо бы вообще уйти в другую комнату, чтобы не соблазняться им же. Взгляд все равно, как это вечно происходит, так и норовит примагнититься к Чонгуку, и Тэхён проигрывает в этой битве с самим собой ровно через пять минут. Блокирует телефон, откладывает в сторону. Вскидывает голову — замирает. Дыхание все равно каждый раз перехватывает, когда Чонгук так смотрит, как будто ему очень хочется Тэхёна вытряхнуть либо из одежды, либо из кожи. Он на всякий случай прокручивает в голове события этого вечера, чтобы убедиться в том, что не делал ничего такого, что могло бы разозлить Чонгука, что он так смотрит. С тем же понимал интуитивно: просто преувеличивает. Ему сложно было поверить, что человек, который всю жизнь был рядом в качестве друга или старшего брата, но не более, может смотреть так, будто к лицу Тэхёна прилипла страшная красота. — У тебя в зрачках мысли с пометкой восемнадцать плюс, — издевательски тянет. Чонгук моргает как будто даже растерянно. Опускает взгляд ниже, кажется, в полной мере только сейчас все-таки оценивая положение Тэхёна, отчего недвусмысленно толкается языком в щеку, но совсем невозмутимо парирует: — Пока ты не сказал — не было. — Да что ты? — Вообще-то, — упирается локтями в широко расставленные колени, когда склоняется ближе, чтобы коснуться дыханием щеки, — вот тут у тебя родинка, — губами к кончику носа, — И тут, — к губе. — И тут, и тут, — на щеках, скулах, — и это выглядит мило, а не как ты сказал, — кривится, передразнивая, Чонгук, — с пометкой восемнадцать плюс. Настрой сбивает своими нежностями. Тэхён расплывается в улыбке, чуть тряхнув кудрями, а потом все-таки подбирается на коленях, подползает ближе, вынудив Чонгука отстраниться. Ужасно тяжело смотреть ему в глаза и не отводить взгляд, потому что у Чонгука он до того многословный, что не хватает сердца его выдержать. Где-то в голове часть мыслей испускает свой последний вздох и умирает, завалившись за спину. Оттого и так тихо, что даже немного в ушах звенит. Тэхён кладет ладони на колени Чонгука, плавно, как будто невзначай, ведет ими вверх по бедрам. — Не ты ли хотел научиться играть на гитаре? — буднично интересуется Тэхён. Кивает на пособие для чайников, сиротливо притаившееся у бедра Чонгука. — Хотел, — тот соглашается, сморщившись. — Ты меня отвлекаешь. — Каким образом? Чонгук так выразительно выгибает бровь, скосив взгляд на руки Тэхёна, что не получается не улыбнуться. — Думаю, своим присутствием. — Мне уйти? — он даже с готовностью привстает. И старательно сдерживает улыбку, когда Чонгук блокирует проход, просто выпрямив ногу и уперевшись ею в стену. Тэхён вскидывает на Чонгука невинный взгляд, все-таки разулыбавшись — это было выше его сил. Чонгук молчит. Взгляд его, гораздо более разговорчивый, тяжелеет, когда вглядывается в беспорядочность кудрей и, вероятно, контрастную невинность взгляда. По крайней мере Тэхён точно знает, что умеет прикинуться той еще овечкой, когда нужно. Ему даже маскироваться особо не надо — вон какая копна на башке, покруче любой овечьей шкуры будет на зависть всем прямоволосым корейцам. В горле сухо становится от его взгляда. — Тогда не жалуйся, — руки Тэхёна доползают до пояса мягких домашних штанов, тут же проводя кончиками пальцев по кромке, и где-то над макушкой Чонгук так тяжело выдыхает, что становится труднее не торопиться. Тэхён прижимается губами к внутренней стороне бедра и поднимается выше невесомыми поцелуями. — Что ты, по-твоему, сейчас делаешь? — шумно втянув воздух ртом, хрипло интересуется Чонгук, не сводя с Тэхёна свой гипнотический в это мгновение взгляд. — Показываю, что действительно означает «отвлекаю». Какой же чертовски красивый у него смех — третьей с конца мыслью в голове. Странно сейчас думать о том, что когда-то Тэхён еще мог с абсолютной уверенностью рассуждать о том, что его чувства окажутся невзаимными. Потому что Чонгук любит. Он делает это взглядом, словами, каждым своим жестом. Тэхён тяжело дышит, когда чувствует пальцы в волосах на затылке, снова мягко перебирающие кудри. Когда-то это было просто приятной лаской, а сейчас — признание в любви. У Чонгука, на самом деле, все его взгляды и слова такими были, а Тэхён и правда идиот. Чимин бы точно дал ему по морде, если бы узнал. — Тэхён-а… — Молчи, а. Чонгук замолкает, но его все равно слышно. Слышно, как тяжелеет дыхание, тихо шуршит одежда, когда он приподнимается и помогает стянуть с себя штаны с нижним бельем. Тэхёну даже кажется, что слышно, как колотится его сердце, и это приятнее всего. Чонгук не один такой — у самого в ушах закладывает от пульса. Всегда хочется сделать для него что-нибудь, чтобы понял прям наверняка, чтобы осознал каждое тяжелое и легкое мгновение всех этих чувств по всему телу — не только в сердце. Но Тэхён даже не уверен в том, что есть что-то большее из того, что он может сделать, чем любить его. Это, оказывается, всегда самый большой подарок. Лучше — не придумаешь и не сделаешь. Чонгук доказал, когда сказал «я», «тебя» и «люблю». А потом показал. Всегда показывал. И любит. Это даже не подарок — просто чудо, ведь это так редко, когда действительно взаимно. Если бы Тэхён однажды стал Богом, он бы просто приказал людям влюбляться отныне только счастливо и только взаимно. И чтобы на всю жизнь, без срока годности. Мысли становятся кудрявее и запутаннее, когда ладонь Чонгука чуть давит, в губы упирается головка члена, дрожат прикрытые веки — у него, позже — и у Тэхёна, на языке солоноватый привкус, после — он целует, лижет, распахивает губы, и Чонгук коротко стонет. Мысли пропадают совсем — даже кудрявые. Остается только марево возбуждения, все сильнее скапливающееся ниже пояса, слабость упирающихся в бедра Чонгука рук, вязкость в мыслях и на языке. Жарко. Сжимаются стенки горла, тяжело дышать, и так ватно в голове, что аж кружится. Слюна не хочет сглатываться, ладонь Чонгука в волосах сжимается чуть сильнее — не больно, а просто ощутимо. Тэхён подается еще немного вперед, глубже вбирая член в горло, затем отстраняется и шумно втягивает воздух, распахнув влажные губы. Теряет момент, когда Чонгук затягивает его на кровать. Находит, когда по щеке ползут сухие от морозов кончики пальцев, стирая слюну с подбородка, когда воздух снова нагло пытаются украсть поцелуями. Не то чтобы он против. Целоваться с Чонгуком — отдельный вид удовольствия. Кончик языка в щекотной ласке проходится по лепесткам губ и пытается слизнуть родинку, толкается между, и щекотно становится уже в груди. Но это просто от чувств. Тэхён все равно никогда к этому не привыкнет — и славно. — Хён, подожди, — когда поцелуи скатываются по шее и замирают ровно на бьющейся жилке под кожей. — Чонгук, — тихо исправляет, пощекотав улыбкой разлет ключиц, Чонгук. — Что? — Чонгук. — Отстраняется, тут же нависнув сверху. Грешно смотрится улыбка на его раскрасневшихся и зацелованных губах. Тэхён теряется. Озадаченно выгибает брови, чуть сильнее сжав пальцы на его плечах: — Не понял. — Имя мое забыл? Тудум Это не должно так опьянять, но почему-то эффект именно такой. Как будто он собственной рукой стирает все границы, оставляя только совсем обнаженное «Тэхён и Чонгук». Тэхён вырежет их имена на ясене, когда они снова приедут в деревню. Точно вырежет. — Чонгук, — и сердце опять где-то в горле. Пытаться сглотнуть нет смысла. — Да? — с родной, тихой, протянувшейся «а» на конце. — Ты не хочешь?.. — глупо, наверное, то, что Тэхён в двадцать пять лет вдруг смущается произнести слово «секс». Голос подводит, а Чонгук так сладко улыбается, что даже разозлиться на то, что он откровенно смеется, не получается. В этот раз у Чонгука все равно не получится отвертеться, а если получится, то Тэхён точно будет слишком сильно переживать о чем-то, о чем не стоит, поэтому он заранее готовится к тому, что снова придется воевать. Возможно, у Чонгука был просто какой-то пунктик или просто страх навредить там кому-нибудь. Тэхён бы даже, блять, не удивился, честное слово. — Заняться с тобой сексом? — улыбчиво уточняет Чонгук, снова опустившись своими губами на шею. Тэхён захлебывается вздохом, откидывая голову назад. — Глупый вопрос. — Пауза. — Я могу сходить в душ прямо сейчас и… То есть как Тэхёна отпускать, так это нет, а как самому… Он почти было возмущается, но вовремя прикусывает язык. — Я уже, — и тихо перебивает. И ведь не должно быть так неловко, но… — Что? Даже смешно становится от того, как удивленно Чонгук округляет глаза, снова отстранившись на выпрямленных руках. — Я уже, — Тэхён слабо пожимает плечами. — Когда ходил в душ. Так что буду премного благодарен, если ты перестанешь меня смущать и просто молча возьмешь смазку и презервативы. Ну… — шумно сглатывает, — для начала. — Ты уверен? — Чонгук даже слишком серьезен. — Мне без разницы, в какой позиции, мы это даже не обсуждали, и если ты решил просто потому, что подумал, что я… — Боже, заткнись. — Приходится положить ладонь ему на губы, выдержать поцелуй в ее середину и даже не разулыбаться. — Я уверен. Я хочу. Сейчас. Тебя. В себе. Вот прям прямо сейчас, серьезно. Ты и так достал меня морозить, а теперь еще отговаривать будешь? — Тэхён возмущенно сводит брови к переносице, а Чонгук так улыбается, что они сами разводятся. — В следующий раз поменяемся, если хочешь. Но сейчас я хочу так. Когда-то давно, когда похожий разговор был у него и с Чимином, тот сказал, что дело в принадлежности, и Тэхён все думал, что, может, однажды все же поймет. И понял. Внезапно для себя. Только дело даже не в принадлежности — просто в Чонгуке. Всегда отчаянно хотелось поцеловать его сердце, но его ведь и не поцелуешь действительно — только через кости, кожу, совсем не так, как хотелось бы. А хотелось, чтобы прям впитать его навсегда в себя вместе со всеми его объятиями, поцелуями, улыбками, вздохами, касаниями, объятиями — без остатка. Такого способа в действительности нет, но Тэхён в любом случае нашел свой. Такой, в котором ближе уже некуда. Дальше — только душами. А они у них уже давно, на самом деле, переплелись. Чонгук больше не задает вопросов, но улыбается как будто даже коварно, и Тэхён позже поймет почему: оближут с ног до головы, а пока только жмурится до рези в глазах от удовольствия и позволяет себя любить. И сам любит. Любит-любит, до сорванного дыхания, до скатившейся к краю кровати одежды, до мурашек по плечам, рукам, ногам — везде, где можно, и там же везде губы Чонгука собирают их себе как сокровища. Там же, где мурашки у него — Тэхён хочет и оставляет поцелуи. Хочется кричать от того, что ему можно. Все можно: можно пропустить волосы через пальцы, можно прикусить ключицу, можно поймать его губы в поцелуй и в него же разморено промычать что-то близкое к удовольствию, когда пальцы Чонгука сомкнутся на члене. Они, черт возьми, женаты. Его волосы щекочут кончиками кожу, дыхание ее же опаляет до красных отметин. Тэхён теряет счет времени и мысли, когда губы мягко обхватывают сосок, когда прикусывают — сводит лопатки. — Перевернись на живот. — Просьба теряется между стонами и подушками. Тэхён не думает и просто повинуется, зажмурившись от слабости в коленях. Чертовски приятной слабости. От загривка до копчика ведут костяшками пальцев. Чонгук дразнит и совсем не чувствует себя виноватым. Наслаждается. Голова падает на подушку лбом, Чонгук раздвигает ягодицы руками, прохладно от смазки, жарко от его поцелуев на лопатках. Колени дрожат и разъезжаются, когда его пальцы плавно массируют кольцо мышц, в мыслях дурман. Хочется повернуться и рассмотреть лицо Чонгука, а получится только поддаться навстречу бедрами, вбирая в палец до фаланги, и совсем тихо простонать под нос что-то невнятное. Чонгук так осторожен, что даже больно. — Быстрее. От резкого толчка вздрагивает все тело. — Так? — слышно, что улыбается. — Еще. И еще-еще-еще. Тэхён чувствует, слишком много: как раздвигаются пальцы внутри, с нажимом массируя комок нервов, выбивая из тела дрожь и стоны, как ладони собирают эту дрожь с его бедер, как губы что-то шепчут прямо в седьмой позвонок, вообще неразборчивое. От этого становится до одури хорошо. Чонгук целует за ухом и просит говорить, если будет больно. О, больно Тэхёну уже никогда не будет. Совсем. Он уже все равно все стадии ада прошел, ему ничего не страшно и вообще на самом деле не больно. Ладони Чонгука скользят по ягодицам, по позвонкам пальцами с нажимом, а дыхание замирает на уровне лопаток, когда он толкается членом до упора. Тэхён комкает под собой одеяло, застонав. — Чонгук. — Да? — Хочу перевернуться. Как же красиво звучит его имя. Святой грех, только повторять и повторять. Тэхён и повторяет как будто бессмертное количество раз, обняв руками за шею и нагло своровывая поцелуи. Хотя сложно называть это кражей, когда Чонгук отдает добровольно. — Я люблю тебя. Так чертовски сильно, что не хватает места в мире. Чонгук улыбается, собирая этой улыбкой дрожь плеч, пальцами приминает кудри, личное успокоительное, и любит. Нежно, с метками влажных поцелуев на коже, несдержанными укусами и жадными касаниями. Тэхён запоминает этот момент штрихами: черный, до дрожи влюбленный взгляд, припухлость зацелованных губ, жаркое дыхание. Больно от возбуждения, хочется кончить и просто кончиться как человек в это же мгновение, и Чонгук, прижавшийся губами к взмыленным и взбитым у корней кудрям Тэхёна, будто видит насквозь или просто чувствует это желание, когда тянет ладонь к зажатому между телами члену и сжимает в кулаке, буквально в пару движений помогая дойти до разрядки с тихим, вымученным стоном. Сам кончает двумя толчками позднее. — Я сильнее, — отвечает, навалившись всем телом сверху и с нажимом придавив к кровати. Тэхён хрипит, стуча по спине ладонями. По телу — дрожь, когда он выходит из Тэхёна, тут же перекатившись на бок. — Я дольше, — блаженное бормотание. Минутой позднее к затылку прижимаются губы Чонгука, а его ладони просто до мурашек нечестно обнимаются со спины и жмутся ладонями к неспокойному сердцу. — Ты не можешь знать наверняка, — какой-то отчего-то даже злорадный у Чонгука шепот. — Вот еще. Вязь татуировок на плече и предплечье всегда бросается в глаза, а сейчас почему-то даже особенно. Тэхён разрисовывает их пальцами, проводя по всем черным линиям, а потом замирает на обвитом лентой сердце. В этот момент понимает: как же чертовски он любит свою жизнь. Всю от начала до далекого-далекого конца. Каждый ее взлет и каждое падение, пролитые слезы, рассыпанный смех — все любит. Но больше всего — Чонгука. Его темный, открытый взгляд, тень улыбки на губах, нежность его касаний и стук сердца в груди. Хорошо, что нельзя засунуть человека в грудную клетку — Тэхён бы его оттуда никогда не выпускал. Он с трудом переворачивается на другой бок, лицом к Чонгуку, и с замирающим дыханием заглядывает в его глаза. Черные, большие, бесконечно влюбленные. Нет ничего прекраснее, чем видеть в его взгляде любовь и знать — это все к одному Тэхёну. — У тебя глаза на тапиоки похожи, — мягко бормочет, коснувшись подушечкой пальца нижнего века. Чонгук машинально прикрывает глаз и мимолетно хмурится — думает, осмысливает. Сопоставляет. Сопоставляет он недолго, не больше минуты, после чего хмурится еще сильнее и с этой изумленной хмуростью глядит на Тэхёна: — Только не говори, что ты вечно давился бабл ти только из-за моих глаз. Тэхён пожимает плечами, легко кивнув: — Ладно, промолчу. В его молчании все равно тоже слишком громко будет слышно неозвученное «да». Родной смех, тепло обнявших рук. Тэхёну больше не нужно вести дневник, чтобы вспоминать — всего лишь протянуть ладони и знать, что ему обязательно и немедленно напомнят, что же это все-таки такое, когда тебя любят в ответ. — Я тебя обожаю, клянусь, — бормочет в кудри Чонгук, крепче стискивая поперек ребер. — Что еще мне стоит узнать прежде, чем я смогу с точностью сказать, что знаю тебя как свои пять пальцев? — Стану я тебе рассказывать, вот еще, — улыбчиво фыркает Тэхён. Хорошо, что он все-таки не умеет читать мысли Чонгука — лишь иногда. Тогда, когда это необходимо. Когда надо быть рядом и ни за что не отпускать — он достаточно долго этому учился. Хорошо, что Чонгук все-таки — тоже. Он жмурится, поджав пальцы на ногах от удовольствия, и подставляет лицо под мягкие поцелуи, не боясь показать, что любит. И это тоже одно из самых приятных чувств из всех, что он когда-либо испытывал. А мысли, кудрявые, вьются-вьются, опасно заполняя голову чем-то влюбленным, восторженным и сладким, чем-то таким, что не стоит даже выливать на бумагу. И Тэхёну впервые хочется бежать им навстречу.