Огонь

      Пламя на хвосте затрещало, сердце забилось чаще. Я завороженно смотрела на верхнюю часть фрески. Словно по мановению волшебной кисти, под потолком медленно появилась надпись.              «Я — тот, кто сеял лютики средь стали,       Кто помнил свет до первого тепла, —»              Изнутри меня пронзило пламя. Огненные буквы навсегда врезались мне в память, словно гравировка по металлу.              «Чужие руки вязью речь встречали,       И ныне пепел там, а после — мгла.»              Без моего ведома и контроля, огонь затопил тело. Моя чешуя излучала тепло, но я одновременно чувствовала холод и спокойствие. Почему мой огонь так реагировал?              «А рядом — жар, рождённый без начала.       Он звал вперед, в разлом, где стерты все пути.»               Моё дыхание участилось, когда я неожиданно вспомнила свои первые мгновения в этом мире. Зрение затуманилось, звуки затихли; остались только пылающие буквы и потрескивающее пламя моего хвоста. Ноги медленно подкашивались, я чувствовала, как сознание ускользает, словно вокруг меня собирается коварная тьма.              «Спасенье не из воли — из провала,       Где шаг сорвался, хватая груз чужой судьбы.»              Мои дрожащие ноги подкосились под тяжестью, внезапно сдавившей ребра. Разум искал убежища в бессознательном, но я не мог избавиться от этого пылающего послания.              «Метель стирала след, сжигая путь назад.       Небесный свод исчез в осколках гроз и снов…»              Мышцы свело судорогой, когда ослепительная вспышка молнии вырвала меня из бессознания. Горящие буквы, казалось, кружились вокруг меня, распевая незнакомые слова на древнем языке, которого я не знала, но каким-то образом понимала.              «Разорванной судьбы, пропахнущий золой…»              А потом пришёл холод.              Ледяной, первобытный, пробирающий до самых костей. Будто огонь, который только что вырывался из меня, захлебнулся в пустоте. Ледяной холод пронзил мое тело, пробирая до костей. Застыв в этой удушающей пустоте, я видел лишь слабый проблеск стиха.              «Той первозданной тьмы, лишённой света звезд.»              Слова текли. Они закрутились в огненном танце, переливании пламени, разрывающая мое тело, мой разум, мою душу, тянущая меня к какой-то неизвестной судьбе. Я попыталась отвести взгляд, но попытка была тщетной. Слова опутывали невидимыми нитями, и в этой вязкой, тягучей тишине я вдруг перестала понимать, где стена, а где я.              «Закон один — пока огонь не стих:       Пока горишь — ты не один…»              Взрыв.              Моё тело охватило пламя. Яркое, нестерпимое. Оно вырвалось из хвоста, из спины, из каждой чешуйки, и на секунду я перестала чувствовать вес, границы, себя. Свет эволюции вспыхнул с новой силой, переливаясь с пылающим огнем, вырывающимся из самой сути огненного покемона.              Только на мгновение.              Только чтобы напомнить: оно здесь, внутри.              Строчки звучали в голове барабанным набатом, пока пламя поглощало пространство вокруг. Даже тогда, когда я опустила глаза, перестав смотреть на…              Что?              Почему… на стене?              Последнее, что я помнила — огонь. А теперь — пустота. В голове гудело, как после сильного удара. К горлу подкатила тошнота. Всё остальное пришло потом.              Чей-то крик.              Резкий запах гари, ударивший в ноздри.              И холод.              Не тот пугающий, ледяной холод, пришедший секундой ранее, а настоящий, бьющий по чешуе.              — Держи её! Не дай огню разгореться снова!              Приглушенно, но звуки возращались. Голос Брока.              Вода заливалась сверху, заставляя меня вздрагивать, шипеть и инстинктивно сжиматься. Кто-то держал меня за лапы не давая рвануться в сторону. Я попыталась привычно крикнуть, что всё в порядке, что я в порядке, но из пасти вырвался только хриплый, надорванный выдох, больше похожий на стон.              — Эмбер. Эмбер, слышишь меня?!              Эш.              Я открыла глаза.              Мир качался, распадался на цветные пятна. Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать, что я лежу в объятиях Эша. Он прижимал меня к себе так крепко, будто боялся, что я растворюсь в воздухе. На его бледном лице ярко выделялись широко раскрытые, испуганные глаза.              - Эмбер? Эмбер, прошу, будь в порядке! - его голос дрожал.              Я не могла ему ответить. С трудом я попыталась встать, но лапы меня не слушались. Мой взгляд упал на камень, рядом с которым я стояла целую вечность секундой назад. Он был обожжен дочерна, и от центра расходились тонкие, похожие на паутину, трещины.              Стена напротив фрески была полностью покрыта этими черными узорами. Я посмотрела на пол. Вокруг гладкий гранит был покрыт тонким слоем еще теплого пепла.              — Ч-ч-а…              Мой хриплый голос дрожал, а глаза горели. Я отказывалась плакать; я не могла показать слабость.       - Ш-ш, ш-ш. Эмбер, все в порядке, все хорошо, — прошептал Эш, но я ему не поверила. Не могла. Я видела реакцию остальных.       Трейси, широко раскрыв глаза, стоял у стены, прижимая к груди обгоревший край своей куртки. Губы Мисти дрожали, она смотрела на меня так, словно видел меня впервые. Брок мрачно распаковывал медицинские принадлежности. Кассия отказывалась смотреть на нас, Пинат спрятался в дальнем углу, а Эвиан сердито смотрела на поврежденный пол и стены. Флик нервно облизывал свою обгоревшую шерсть, а Кенши тяжело дышал, словно потратил много сил. Брок подошел, держа в руках бинты и крем от ожогов.              — Эш, нужно обработать ожог…              Только сейчас я заметила нечто ужасное. Руки Эша были красными и потрескавшимися. Бледные, обожженные линии кожи тянулись от ладоней вверх по рукам.       В ужасе я отшатнулась назад. Запах жареного мяса и расплавленной одежды вызвал резкий приступ тошноты. Эш вздрогнул от боли, но все же протянул ко мне свою обожженную руку. Он попытался улыбнуться, но я не могла отвести взгляд от его рук.              О, нет.              Нет, нет, нет, нет, нет!              Я же не могла…       Я отступила назад, присев низко. Мои глаза метались по комнате, оценивая окружающих. Все они смотрели на меня со страхом. Неужели они меня боятся? Меня охватило отвращение.              — Эмбер, все нормально, это просто небольшой ожог… — Эш поднялся с корточек и попытался подойти ко мне ближе.              Закрыв глаза в попытке справиться с этим ощущением, я мотнула головой, возвращая хотя бы какую-то способность двигаться.              Внезапно мне захотелось оказаться где угодно, только не здесь. Я вырвалась из-под обожженных рук Эша, развернулась и побежала. Лапы царапали камни, а хвост хлестал по стенам. Пламя моего хвоста отражало огненные полосы в блеске полированной плитки.              Мне было всё равно, где я окажусь; моей единственной целью было как можно скорее убежать отсюда.       Позади меня раздались крики людей. Эш, Мисти, Брок и Трейси кричали, умоляя меня вернуться, остановиться, что всё в порядке. Но всё было не в порядке, и их голоса затихали по мере того, как я бежала.       Я врезалась в храмовые двери и попала в туманный сад. Я промчалась мимо статуи Запдоса, вслепую перепрыгнула через забор и исчезла в тускло освещённом лесу.              Лес рвал меня ветками и будто ставил подножки корнями, пытаясь замедлить меня. Шаги позади стихли. Затем раздались голоса. Только шелест ветра в верхушках деревьев и уханье Хутхута где-то вдали. Наконец, дерево выиграло: корень зацепил лапу, и я упала. Я лежала ничком в грязи, тяжело дыша.              Мои легкие горели не от истощения, а от боли, которую я помнила. Огненный танец того стихотворения не покидал меня, даже когда ледяной ветер хлестал чешую, словно пытаясь остудить. Мой огонь, который был постоянным и первым спутником на протяжении всей этой второй жизни, кипел и бурлил под кожей. Я не могла его контролировать, я не контролировала его, и теперь я причинила боль Эшу.              Я не была партнером. Я не была другом. Существа этого мира назывались покемонами, монстрами, которые помещались в покеболлы. Но...       Опасность.       Я стала монстром.              — Чар. (Что я наделала.) — прошептала я в пустоту.              Я позволила влажной траве охладить меня, пока мои мысли кружились. Огненные слезы текли по моему носу, смешиваясь с грязью лесной почвы. Почему я не могу быть нормальной? Почему я не могу эволюционировать? Почему мой огонь так бурно отреагировал на это стихотворение? Я читала и другие странные надписи, но это первый раз, когда я потеряла контроль над своим огнем.       Я закрыла глаза, легко вспомнив стихотворение, которое читала всего один раз.              «Я — тот, кто сеял лютики средь стали,       Кто помнил свет до первого тепла, —       Чужие руки вязью речь встречали,       И ныне пепел там, а после — мгла.              А рядом — жар, рождённый без начала.       Он звал вперед, в разлом, где стерты все пути.       Спасенье не из воли — из провала,       Где шаг сорвался, хватая груз чужой судьбы.              Метель стирала след, сжигая путь назад.       Небесный свод исчез в осколках гроз и снов       Разорванной судьбы, пропахнущий золой,       Той первозданной тьмы, лишённой света звезд.              Закон один — пока огонь не стих:       Пока горишь — ты не один.»              Я открыла глаза и нахмурилась. Слова врезались в память слишком четко.       Поднявшись и отряхнувшись от грязи, лапы сами собой начали движение, а мозг был занят размышлением над стихотворением. Я подозревала, что стихотворение о герое, о том, кто излечил болезнь и спустился с горы. Хотя я не была уверена. В стихотворении четыре куплета, но в последнем всего две строки. Может быть, двух строк не хватает? До сегодняшнего дня все странные надписи, которые я читал, были короткими, всего одно-два предложения. А теперь у меня была целая поэма. Что это за послания, которые могу прочитать только я?              Пусть так.              Сейчас это ни о чем мне не говорит.              Из-под крон деревьев показалась гора эволюции, и мои мысли вернулись к моей последней неудачной эволюции. Огонь вышел из-под контроля, причинив боль мне и другим. Я смотрела на лапы, как они давили траву подо мной, как когти почти впивались в землю. Что будет в следующий раз? Кому я причиню боль? Я поняла, что всё ещё чувствую своё ядро. Оно пульсировало, как второе сердцебиение, посылая волны боли по всему телу. Я тут же вспомнила слова Оука. Моё ядро ​​было слишком сильным для моего тела. Оно было сжато, из-за чего я теряла контроль и испытывала боль. Как Чармандер, я никогда не вырасту достаточно, чтобы поддерживать настолько стремительно развивающееся ядро.              Мне нужно эволюционировать.              Я выдохнула. Было бы это так просто — пожелать и все. Мне отчаянно нужно было развиваться, но что-то постоянно мешало мне это сделать. Я сжала когти от досады; как бы мне хотелось знать, как завершить этот бесконечно прерываемый процесс.              Руины деревни встретили меня тишиной.              Сама не заметила, как лапы принесли меня сюда.              Здесь, среди покосившихся стен и заросших дворов, даже ветер звучал иначе — глуше, словно не хотел тревожить старые воспоминания. Я шла не разбирая дороги, сворачивая в случайных местах и не удивлялась, когда знакомые очертания домов складывались в картинки, виденные на фреске.              «Я — тот, кто сеял лютики средь стали…» — строчка отдавалась в висках, пульсировала в такт сердцу.       Эта строчка эхом отозвалась в моей голове, пульсируя в такт сердцебиению. Я остановилась перед грудой обломков, когда-то бывших стеной, чтобы подумать. Лютики. У меня в памяти запечатлелся яркий образ этих маленьких цветочков, окруженных холодом. Хотя в стихотворении они упоминаются лишь один раз, я легко могу представить себе крошечные желтые цветочки, растущие в пустынной местности из камня и металла.              «Спасенье не из воли — из провала»              Из провала. Не из воли.              Что означает эта строка? Имел ли автор стихотворения в виду падение смерти, видя в этом единственное спасение? Что тот, кто написал эти строки, не хотел спасаться? Или спасение пришло не туда, куда он ждал? Или… то, что он не хотел кого-то спасать. Возможно, он потерпел неудачу, несмотря на жертвы, принесенные ради своего дела, и одержал победу в поражении? Возможно, он считал, что единственный способ выжить — это отказаться от спасения кого-либо еще. Или себя.              «Метель стирала след, сжигая путь назад.       Небесный свод исчез в осколках гроз и снов»              Я вспомнила ощущения, которые испытала, когда впервые прочитала это стихотворение: огонь, молния и пронизывающий холод.       Я поняла, что в какой-то момент закрыла глаза. Открыв их, я с ужасом уставилась на свои дрожащие лапы. Сердце заколотилось, и меня обдало ледяным ветерком. Я вздрогнула.              Почему эти строки так меня пугали?              Кассия говорила, что герой появился, когда мощная молния рассекла небо, огненный столб опалил землю, а метель поглотила всё вокруг. Возможно, эти строки посвящены именно этому моменту?              «Разорванной судьбы, пропахнущий золой,       Той первозданной тьмы, лишённой света звезд.»              О чьей судьбе идет речь? Эти строки вызывали горькое сожаление и странный экзистенциальный ужас. Герой, должно быть, потерял что-то великое или потерпел неудачу в чем-то важном.       Эти строки, должно быть, написал тот, кто пережил все это.       Конец стихотворения трепетал в голове, как наполовину сорванный флаг. Интуиция подсказывала, что стихотворение неполное. Была ли концовка потеряна случайно или ее намеренно стерли?              «Закон один — пока огонь не стих:       Пока горишь — ты не один.»              — Чар, — выдохнула я в темноту.              Я мысленно продолжала стихотворение, но слова разлетались на части. Я снова проговаривала последние строки, концовка вертелась на языке, но мои мысли разлетались вдребезги, оставляя пустоту там, где должна была быть концовка.              Каким-то образом я добралась до центра деревни. За единственным сохранившимся домом возвышалось большое дерево. Я вцепилась когтями в кору и забралась на самую высокую ветку. С тяжелым сердцем я свернулась калачиком, размышляя о своем положении. Я чувствовал себя опустошенным и обессиленным. Голова была затуманена, мысли кружились.              Я увидела крышу храма вдали и осознал свою глупость. Как полная дура, я убежала от своей команды. Мне следовало остаться, чтобы помочь Эшу, но… я не могла. Я помнила лица всех, как... все они боялись меня. Я не была уверена, что пугало меня больше: то, как я причинила боль Эшу, или то, как мои друзья боялись меня.       Ну и что случилось с уверенной в себе, бескомпромиссной предводительницей команды, Эмбер? Когда я вдруг стала такой развалюхой? Существовала ли эта Эмбер вообще когда-либо? В конце концов, я никогда не был настоящим покемоном, а всего лишь объектом шуток Арцеуса.       Я ненавидела эту неопределенность. Часть меня бушевала от рычащего списка загадок и тайн, которые, казалось, указывали на меня. Я хочу знать правду. Я хочу знать, куда меня ведут все эти головоломки. Ничто из этого не является нормальным: ни тайные надписи, ни мое необычное тело, ни все остальные тайны.       В чем смысл всего этого? Я отчаянно хочу попросить помощи у кого-нибудь, но не могу. Люди не понимают моих слов, и другие покемоны тоже не поймут. Даже если бы я могла им рассказать, подумали бы они, что я... самозванец?       Я провожу дни, тренируясь, сражаясь и осматривая мир вокруг. Эти тайны... я не пыталась разгадать ни одну из них. Они множатся и становятся все тяжелее и тяжелее. Если я ничего не предприму в ближайшее время, эти тревоги просто сломят меня.       Поздний вечер подкрался незаметно, когда меня кто-то нашел. Тени удлинились, лизнув края разрушенных стен. Хотя я не видел, кто приближается, я слышал эхо их осторожных шагов. Некоторое время назад я слезла с дерева. Теперь я свернулась калачиком на вершине большого камня пытаясь согреться в последних лучах солнца, золотящих верхушки деревьев.                    Первым появился Флик. Он вышел из-за наклонной арки, остановился у дерева, прижал уши и долго смотрел на меня. Затем он подошел — медленно, словно боясь меня напугать, — и сел под кроной, словно боясь испугать меня резкими движениями.              — Пика. (Мы волновались.) — тихо сказал он.              Я не ответила.              Из темноты проёма выступил Кенши. Он не стал подходить близко — присел в нескольких шагах, напряженно переглядываясь с Пикачу.              — Фро. (Возвращайся. Тебя все ищут) — выдохнул он.              — Чар. (Не могу.) — я покачала головой.              — Пика? (Почему?)              Я подняла лапу. Посмотрела на неё — на чешую, которая ещё хранила воспоминания о неконтролируемом жаре.              — Чармандер. (Я не могу,) — сказала я, — (Я потеряла контроль. В следующий раз... кто-то может не успеть.)              Флик дернул ухом. Он хотел что-то сказать, но передумал, лишь неловко поджав лапы. Мы втроем сидели в полной тишине до тех пор, пока солнце не коснулось горизонта. Последние золотые лучи скользнули за край леса, чтобы уступить место приближающемуся ночному холоду.       Только когда тени полностью окутали руины, я услышал еще одни шаги — такие, какие я узнал бы среди тысяч. Эш приближался, словно человек, несущий тяжелый груз. Его плечи были опущены, лицо искажено тревогой. Увидев нас, он не окликнул, не побежал приветствовать, как было бы свойственно ему. Вместо этого он прислонился к старому дереву, опустив голову. Я заметила, что ожог на руке был обработан и больше не был виден. Брок хорошо перевязал рану. Должно быть, к утру ничего, кроме крошечного шрама не останется.       - Эмбер», — сказал он так тихо, что даже легкий ветерок заглушил бы его слова.       Я не хотела смотреть на него.       - Эмбер, я… я... прости меня, Эмбер.       Я моргнула. Я ожидала осуждения или страха. Ожидала... подбадриваний. Но... он извинился? Флик обменялся взглядом с Кенши. Кенши кивнул, и они оба поднялись с земли.       - Фро-о-о. (Мы будем в храме.) — сказал Кенши, прежде чем они исчезли в темноте.       Я осталась наедине с Эшем. Он долго смотрел вслед Кенши и Флику, затем поднял голову и встретился со мной взглядом. Я быстро отвела взгляд.       - Я ужасный тренер, Эмбер. Сначала проблемы Сильвера с боевыми приемами, а теперь твои проблемы с эволюцией. Я подвел тебя, Эмбер.       Я снова посмотрела на Эша и поняла, что в его глазах застыли слезы.       - Мы пришли сюда, в горы, потому что профессор Оук сказал, что для эволюции тебе может понадобиться что-то дополнительное, но чем я занималась? Я участвовал в гонке, потом просто ходил осматриваться... и этот храм. А твоя проблема всё это время только усугублялась.       Я разрывалась между двумя чувствами. С одной стороны, мне хотелось ударить Эша, сказать ему, что мои проблемы — не его вина, а потом обнять его. С другой — а вдруг моё пламя снова выбьет меня из-под контроля? Я всё ещё чувствовала, как пульсирует моё ядро, готовое взорваться в любой момент.       - Эмбер, пожалуйста, не убегай. Обещаю, я помогу тебе эволюционировать, просто дай мне ещё один шанс. - Эш протянул ко мне руку.       Он не подошёл и оставил меня в покое. Но я не могла. Я не могла рисковать, прикасаясь к нему, когда уже так сильно его ранила. Но я не могла его оставить. Мысль о побеге, о том, чтобы покинуть команду, уже и так приходила мне в голову. Но Эш был моим лучшим шансом найти Арцеуса. Мне нужно было остаться с ним.       Медленно я поднялась с камня. Солнце давно зашло; не было смысла греться в тени. Повернувшись к тропинке, я махнула хвостом, приглашая Эша следовать за мной. Эш глубоко вздохнул и встал.       - Хорошо. Давай вернемся к остальным. Они тоже волнуются. Знаешь, они тебя не винят. Я тоже. Это не твоя вина. Все знают, что ты сделала это не нарочно. - Я встретилась с ним взглядом, но промолчала.       Он был прав. Сначала, когда я увидела, как все испугались после того, как я причинила боль Эшу, я предположила, что они боятся меня. В конце концов, я опасный огненный покемон, а Эш — всего лишь мальчик.       Оглядываясь назад, я понимаю, что мой побег был глупостью. Они боялись не меня, а за меня. Несмотря на всё это, я не могла избавиться от собственных опасений за их состояние. Я не хочу причинять боль кому бы то ни было. Что, если я подожгу Вегу или... крылья Ская? Что, если я действительно убила Сильвера во время нашей битвы?       Я взрослый человек, управляющий огненным телом монстра. Я должна быть более ответственной и более сдержанной. Пока я не буду уверена, что не причиню вреда другим, мне придётся держаться на расстоянии.              Когда мы с Эшем вернулись в храм, уже стемнело. Всю дорогу я намеренно шла впереди. Каждый раз, когда Эш приближался, я ускорялась. В конце концов, он понял намек и стал идти позади.       В темноте храм выглядел жутковато. Лампы в окнах мерцали, словно призрачные, осуждающие глаза. Я слышала остальных внутри. Интересно, они уже устроили ловушку для вора? Я не могла заставить себя войти внутрь и увидеть лица всех этих людей. Будут ли они осуждающими? Испуганными? Сочувствующими? Я не могла позволить себе потерять контроль или причинить им вред.       Я повернулась к стене перед входом. Прыыгнув на стену, я полезла вверх. Эш окликнул меня, но я проигнорировала его и исчезла на крыше. Он больше не возражал, поэтому я поискала место, где можно переночевать.       Крыша была не настолько плоской, украшена медными элементами и покрытыми мхом камнями. Некоторые камни всё ещё излучали остаточное тепло, другие же уже давно пропитались ночным воздухом.       Я удобно устроилась на краю крыши между медной отделкой и покрытым мхом камнем, вытянув хвост вдоль тела. Отсюда я могла видеть двор со статуей Запдоса и участок леса, ведущий к горе. Воздух был тяжёлым, жарким и липким. Приближалась гроза. Тяжёлая атмосфера всегда делала Флика более взволнованным.       Часть меня беспокоилась о том, что придётся сидеть под дождём, но я всё ещё боялся потерять контроль. С моего места на краю крыши я слышал голоса других внутри. Когда вошёл Эш, все начали спрашивать обо мне. Я перестала слушать, и тогда... закрыла глаза, желая, чтобы пришёл сон, но обрывки того стиха кружились в моей голове.              «Я — тот, кто сеял лютики средь стали…» Эта строчка не давала мне покоя. Я сосредоточилась, пытаясь вспомнить образы и чувства, которые испытывала, когда впервые читала стихотворение.       Внезапно в моем сознании возник образ поля битвы. Ржавые металлические мечи были воткнуты в землю; несколько были сломаны или разбиты. Из-под оружия виднелись маленькие желтые цветы.       Картина была прекрасна. Должно быть, я видела ее, когда читала стихотворение, потому что это изображение очень отчетливо запечатлелось в моей памяти. Я вспомнила рассказ Кассии об истории этого места. О чем могла быть эта битва?              Я подумала о жрецах и свадьбе. Я подумала об исцелении героя, об огне, молнии и льде.       Размышления о свадьбе заставили меня вспомнить и другие праздники; внезапно я вспомнила, что завтра день рождения Эша.       Мое сердце разбилось, когда я поняла, что не смогу даже отпраздновать его с ним. Я не смогу провести с ним время, подарить ему подарок или что-либо еще. Я даже не понимала, насколько сильно я дорожу этими людьми, пока не случилось это вынужденное одиночество.       — Чар. (Дурацкая ситуация.) — прошептала я в темноту.       Вся эта ситуация, пожар, вор, болезнь, вызванная электричеством, все эти загадки — всё это было так глупо. Почему у Эша не могло быть нормального дня рождения? Он этого заслуживал.              Мои мысли продолжали метаться, проваливаясь в странную, тягучую полудрёму, где реальность мешалась с обрывками стиха и далёким, едва слышным пением.              Незаметно для себя я заснула.       

***

      Я проснулась от приторно-сладкого запаха. Цветочные ноты пронизывали воздух.              Вздрогнув, я поняла, что что-то не так. Тишину в храме нарушили тихие, бесшумные шаги.              Я потянулась, подавив зевок, и напрягла слух, пытаясь расслышать вора. Его шаги двинулись из столовой в главный зал, затем в святилище. Мое сердце заколотилось; именно там была расставлена ​​ловушка. Неужели сработает? Этот вор снова вернулся? Смогу ли я увидеть Мью? Я почти представляла себе насмешливые глаза Мью и его озорную улыбку. Я не могла дождаться              Придерживая пламя хвоста, чтобы скрыть свое присутствие, я бесшумно сползла с крыши. Мои лапы бесшумно скользили по камню, пока я, словно тень, преследовала вора.              Я металась от колонны к колонне, достигнув входа в святилище. Изнутри доносились звуки, тихий шорох, словно кто-то перебирал украденные вещи. Чужой запах становился всё острее по мере моего приближения. Я затаила дыхание, предвкушая поимку мифического покемона Мью. Я, может, и не тренер, но всё же смогу поймать свою добычу!              Это же Мью, в конце концов!              Я прижалась к стене рядом с дверями, готовая поймать незваного гостя. Заглянув внутрь, я увидела теневой силуэт, проносящийся между металлической чашей и колоннами. Неужели воришка нес украденные вещи в чаше?              Я сделала один глубокий вдох, затем, напрягая мышцы, приготовилась ворваться в зал.       — Чар, — прошептала я, делая шаг.              Прежде чем я успел эффектно появиться, меня окутало что-то липкое и вязкое. Из-за другой колонны выскользнули три темные тени. И в тот самый момент из темноты на меня резко, неожиданно, выскочила фигура с торжествующим криком.                    — Попался!              Голос Эвиан. И тут что-то липкое и вязкое обвилось вокруг меня со всех сторон, мгновенно сковывая мои движения. Нинджаск и Шеджинджа выскользнули из-за колонн, их нити переплелись в плотную, вязкую паутину, сдавливая их лапы и прижимая хвосты к бокам. Я дернулась, и паутина только затянулась вокруг моего тела.              — Чар! — вырвалось у меня уже не шепотом, а сдавленным криком.              — Есть! — Эвиан выпрямился во весь рост, с шумом выдохнул и довольно потер ладони. — Наконец-то! Поймали этого вора!              Он наклонился, чтобы рассмотреть добычу поближе, и замер на полусогнутых ногах. В свете, падающем из святилища, его лицо вытянулось, брови поползли вверх.              — Эмбер?!              Я зарычала.              — Что ты…              Внутри всё вскипело.              Ядро в груди резко сжалось с мучительным спазмом, словно кто-то сжимал его раскалёнными пальцами. И тут меня настиг другой импульс: обжигающий, неудержимый, пронизывающий все тело, рефлекторный страх.              Перегрев!              В голове что-то щелкнуло, я вспомнила недавний пожар и ожог Эша. Огонь рванулся из самой глубины, требуя выплеска. Освобождения. Бесконтрольный, казалось бы…              — Ча-а-ар! (Нет!) — выдавила я сквозь зубы. Сжалась. Заставила себя остановиться, хотя каждая клетка кричала: «Сожги! Это опасность!»              Чешуя накалилась — не так, как тогда, нет, всего лишь до лёгкого жара, до едва уловимого розового свечения по краям. Но этого хватило. Липкие нити сетки, опутывавшие лапы и хвост, жалобно затрещали, потекли, распадаясь на десятки крошечных капель, которые с шипением падали на каменный пол.              Эвиан отшатнулся так резко, что чуть не споткнулся о собственную ногу. Глаза округлились. Я в шоке смотрела на лапы, где красные чешуйки стремительно начинали остывать.              Я только что смогла это подавить?              — Ты… ты что здесь делаешь? — пробормотал Эвиан.              — Как и ты ловит вора, — голос Кассии раздался от входа, спокойный, как поверхность пруда в безветрие.              Я подняла голову. В дверях святилища стояли все, проснувшиеся после выкрика Эвиана и нашей потасовки.              Кассия шагнула вперёд. Её взгляд скользнул по остаткам сети, которые всё ещё держались у меня на лапах — оплавленные нити, похожие на паутину после пожара.              Я молча стряхнула с себя остатки нитей — они упали на пол странными застывшими каплями. Внутри ещё гудело, но я держала огонь на привязи, как бешеного зверя на коротком поводке.              — Так что воришка попался… — начала было Мисти.              Точно!              Все одновременно повернулись к двери в святилище.              И в этот самый момент —              Тень.              Маленькая, быстрая. Она выскользнула из-за колонны, прижалась к стене и рванула к выходу неуловимой змейкой. Проскочила мимо Мисти, едва не сбив её с ног, и в одно мгновение скрылась в тёмном коридоре.              В следующую секунду тяжелые двери захлопнулись.              — Стой! — крикнул Эвиан, бросаясь вперёд с такой яростью, что ветер взметнул полы его куртки.              Но поздно.              Тени уже не было. Только слабый отзвук шагов, затихающий в глубине храма, и запах уже начал выветриваться.              Я рванула первой.              Просто сорвалась с места — так, будто лапы порвала чужая воля. Когти заскрежетали по камню, тело выстрелило вперёд, и я уже бежала, не разбирая дороги, не слушая криков за спиной. Лапы несли сами.              Эш что-то крикнул, Мисти взвизгнула, но звуки сплелись в белый шум, и я перестала их различать. В голове билась только одна мысль, горячая, как расплавленная искра: не упустить. Не упустить. НЕ УПУСТИТЬ МЬЮ!              Запах впереди низко стелился, над самой землёй. Сладковатый, приторный, чужой. Он вился между стволами деревьев, как брошенная нить, как след, который я взяла и отказывалась отпускать. Теперь он вёл меня за собой.              — Пика-Пи! (Эмбер, подожди!)              Голос Флика догнал меня на полпути к лесу. Он бежал рядом — я даже не заметила, когда мы поравнялся. Его щёки искрились статикой, маленькие жёлтые искры золотили шерстку. Он тяжело дышал, но не отставал ни на шаг.              — Пика! (Надо подождать остальных!) — выкрикнул он, едва успевая переставлять лапы.              — Чар. (Не могу.) — выдохнула я. — Чармандер! (Если он уйдёт сейчас — мы можем его не найти!)              Флик открыл рот, чтобы возразить, я видела это по его напряжённой мордочке, по тому, как дёрнулся хвост, но я уже нырнула в темноту между деревьями. Ветви хлестнули по лицу, корни пружинили под лапами, но я не сбавила скорости.              Это был риск. Глупый, неоправданный риск. Я знала это. Угнаться за Мью было бы невозможно, но я рассчитывала на его игривую манеру и находящуюся где-то рядом сокровищницу. Это кто-то, кто может знать. Кто-то, кто видел Арсеуса. Кто-то, кто сможет ответить на вопросы.              Я не могу отказаться от этого шанса.              — Чар! Чармандер! (Я догоню! Возвращайся к остальным!) — бросила я через плечо, не оборачиваясь. Голос сорвался на хрип.              Флик не вернулся.              Он бежал рядом. Он не жаловался на темноту, просто замолчал и сердито насупился.              Мы мчались сквозь ночной лес и единственное, что можно было рассмотреть — мой петляющий огонек на хвосте. Лапы стучали по земле, сердце колотилось в груди в такт бегу. И где-то впереди, между стволами, мелькала третья тень. Она ныряла под низкие ветки, перепрыгивала через поваленные стволы, не оставляя ни звука. Только запах — всё тот же, приторный, дразнящий, выветривающийся буквально моментально.              — Пика! (Поднимается в гору!) — крикнул Флик.              Склона я не видела, только чувствовала, как земля уходит из-под лап, становясь всё круче. Мышцы заныли, дыхание перехватило, но я прибавила скорости. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.              Мы не могли его упустить.              Не сейчас.              Запах становился чуть гуще. Он уже не вился между деревьями — он лежал плотным слоем, как туман, как невидимая река, текущая в одном направлении. Я почти не чуяла ничего другого: ни мха под лапами, ни смолы на коре, ни прелой листвы. Только этот — сладковатый и приторный — все, на чем я сконцентрировалась.              Лес расступился внезапно, будто нехотя. Деревья отшатнулись в стороны, и перед нами открылась поляна. А в центре — чёрный зев, облицованный серым камнем. Старая шахта с заколоченным входом.              Я замерла на мгновение. Сердце колотилось где-то в горле от нетерпения.              Вход был запечатан. Вернее, когда-то был запечатан. Ржавая решётка из толстых прутьев висела на одной петле, вторая сорвана, будто кто-то выбивал её изнутри силой. Края металла обгорели. Надёжно, ничего не скажешь.              Флик подошёл ближе, его щёки слабо искрились, освещая неровные стены. Он понюхал воздух и чихнул.              — Пика? (Тот самый запах?)              Я кивнула. Молча. Потому что внутри, в груди, ядро сжалось — не от страха. От предчувствия. Что-то было там, внизу. Что-то, что ждало.              — Чар, — сказала я тихо. — Чармандер. (Я иду. Можешь ждать здесь.)              Флик фыркнул так громко, что эхо ударило по стволам.              — Пика-пика! (Ещё чего! Я не для того столько пробежал, чтобы сейчас у входа стоять!)              Не дожидаясь ответа, он нырнул в пролом между прутьями, и его хвост-молния мелькнул уже внутри, в темноте. Я вздохнула — и шагнула следом.              Внутри было темно. Не так, как в храме ночью — там хотя бы был лунный свет, звёзды, привычная тьма. Здесь царила другая темнота: давящая, без единого просвета. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, с легким привкусом ржавого металла и сырости. Стены сжимались с боков, будто кто-то сдвигал их медленно, миллиметр за миллиметром. Сверху свесились несколько Зубатов, тревожить которых совсем не хотелось.              Флик поднял хвост повыше, отходя ближе ко мне. Я неплохо видела в темноте, да и распалить пламя вопрос секунды. Не хотелось использовать Вспышку, мало ли. Каменные стены, покрытые чёрными разводами. Пол, усыпанный мелким щебнем, который хрустел под лапами. Где-то вдалеке медленно что-то капало.              Я сделала несколько шагов и вдруг поняла: запах изменился. Он больше не был просто сладковатым. В нём появились новые ноты — кисловатая, терпкая. Что-то знакомое, но неуловимое. Я напрягла память, но ответ не пришёл.              — Чар… (Странно…) — прошептала я.              Флик шёл позади, осторожно перебирая лапами. Его уши вращались как локаторы, ловя каждый шорох. Я кралась впереди, хвост был чуть сбоку, как небольшая лампа.              Тоннель вильнул вправо, потом резко начал идти вверх. Пол пошёл уступами старые, стёсанные временем ступени, которых не касалась человеческая нога уже много лет. Мы поднимались всё выше. Сырость сменилась сухим, горячим воздухом. Стены под светом хвоста отливали медью и ржавчиной.              И вдруг — тупик.              Тоннель упёрся в широкий проём.              Шахта кончилась неожиданно.              Стены, которые до этого сжимали с боков, будто хотели раздавить, вдруг раздались в стороны. Я сделала ещё шаг — и пол ушёл из-под лап. Не провалился, нет — просто… кончился. Я замерла на самом краю, заглядывая вниз, но там была только чернота. Вверх — вот куда вел запах.              Вертикальный колодец уходил в темноту, гладкий как стекло, и где-то там, высоко-высоко, мерцал слабый, призрачный свет. Луна? Звёзды? Или просто игра бликов?              — Чар, — выдохнула я, задирая голову так сильно, что шея заболела.              Стены вокруг колодца были гладкими. Ни выступа, ни трещины, ни шероховатости — только холодный, скользкий камень, который насмехался над моими когтями. Я попробовала зацепиться — когти противно заскрежетали, не находя опоры, и соскользнули вниз, оставляя мутные белые полосы.              Прыжок? Слишком высоко. Я даже не видела верхнего края — только этот насмешливый свет далеко-далеко, как крошечное окно в огромной темнице.              Я прижалась спиной к стене, чувствуя, как холод пробирается сквозь чешую. Сердце колотилось где-то в горле, я лихорадочно перебирала варианты как же подняться.              Флик стоял рядом, нервно перебирая лапами. Его хвост дёргался, а уши вращались так быстро, что я почти слышала свист.              — Пика? (Что будем делать? Давай вернемся? Может быть есть обход…) — спросил он, и в его голосе впервые за всё время я услышала не просто тревогу — растерянность.              Я закрыла глаза.              Темнота стала плотнее. Глубже. Я провалилась в неё — на секунду, на две, кажется, на целую вечность. И вдруг, откуда-то из глубины памяти, пришёл образ.              Тот миг в святилище. Сеть, липкая и тягучая, опутывает меня. Внутри вскипает огонь — ослепительный, жгучий, готовый испепелить всё вокруг. Перегрев, рвущийся наружу. И то, как я остановила его. Заставила себя сжаться, не дать пламени волю. Собрать энергию в кулак — и не разжать.              А потом — рывки.              Быстрый электрический покемон, который учил меня управлять импульсом. Огненный заряд, прерванный на полпути. Резкое торможение. И новый взрыв — в другую сторону, выше, быстрее, чем успевает среагировать противник.              Я открыла глаза.              — Чар, (Попробую) — сказала я Флику. Голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Чармандер! (Держись за хвост!)              Флик вытаращился на меня так, будто я предложила ему прыгнуть в пропасть без парашюта.              — Пика? (За хвост? За твой хвост? Но там внизу…)              Я не стала объяснять. Некогда. Развернулась, пригнулась, чувствуя, как огненная энергия собирается в лапах — горячая, нетерпеливая, готовая вырваться. Ядро сжалось, и в следующий миг я взорвалась движением.              Первый рывок.              Тело метнулось вверх, когти с силой врезались в стену в поисках опоры — и нашли. Едва заметная трещина, кусок старой балки, которой хватило, чтобы зацепиться на долю секунды. Я остановилась. Пламя на хвосте дрогнуло, сжалось почти до синей точки. Флик всем телом прилип к моему хвосту, я чувствовала, как его маленькие коготки впиваются в чешую.              Второй рывок — выше. Ещё трещина, ещё зацепка, ещё одно мгновение остановки между подъемом и падением.              Дышать становилось труднее. Каждый новый прыжок требовал всё больше концентрации — вовремя погасить огонь, чтобы не влететь в потолок, и снова зажечь его, чтобы не сорваться вниз. Мышцы горели, лёгкие пылали, но я не останавливалась. Не могла.              Если ошибусь — мы просто упадем в шахту.              Черт, да чем я думала, когда брала Пикачу?              Флик висел на моём хвосте, вцепившись в него всеми четырьмя лапами, и я чувствовала, как он дрожит. Мелко, часто — больше не от страха, от чистого физического усилия. Он не жаловался. Только сопел и иногда судорожно перебирал лапами, пытаясь удержаться.              — Пика! (Я сейчас упаду!) — вырвалось у него.              — Чар! (Держись!) — рявкнула я сквозь сжатые зубы.              Последний рывок.              Я выбросила лапы вперёд с такой силой, что в плечах хрустнуло. Металлические когти царапнули край шахты… и зацепились! Край был рваным, острым, камень впился в подушечки лап, но я держалась, напрягая лапы так сильно, как только могла…              И в тот же миг Флик соскользнул.              Я не видела — только почувствовала. Рывок вниз, потеря веса, писк, оборвавшийся на полуслове.              — Пи-и!              Я рванулась, не думая. Всё тело выгнулось дугой, хвост метнулся вниз, и я успела — схватила его за шкирку за мгновение до того, как он исчез бы в темноте. Зубы сомкнулись на загривке Пикачу, я подтянула его вверх и бросила на камни выше — туда, где уже был край.              А следом выбралась сама.              Мы лежали рядом. Тяжело дышали. Я чувствовала, как земля подо мной — твёрдая, холодная, реальная — дрожит от моего собственного сердцебиения.              Флик лежал на спине, лапы растопырены, живот ходил ходуном. Глаза закрыты. Маленький комок шерсти и статики, который только что едва не сорвался в бездну.              — Пика. (Ты сумасшедшая.) — выдавил он наконец, не открывая глаз. Голос был хриплым и каким-то очень взрослым.              Я медленно поднялась. Каждая мышца болела — от кончиков когтей до кончика хвоста, но я устояла. Посмотрела вниз, на чёрный колодец, который мы только что одолели. Потом — вперёд.              Там, в конце коридора, мерцал свет.              — Чар. (Возможно). — ответила я Флику и сделала первый шаг.              Впереди маячил свет. И где-то там, в его дрожащем сиянии, пряталась цель.              Мы пошли дальше.              Коридор поднимался всё выше становясь круче, стены суше, воздух прозрачнее. Камни под лапами больше не хрустели влажным мхом, а сухо поскрипывали, рассыпаясь в мелкую пыль. Где-то впереди, ещё далеко, но уже ощутимо, чувствовался выход — слабый, холодный ветер тянул из темноты, пахнущий сосной, ночной сыростью и свободой.              Флик шёл рядом. Не впереди, не сзади — именно рядом, и это молчаливое упрямство начинало меня раздражать. Или не раздражать. Или я просто злилась на себя за то, что не могла объяснить то, что творилось у меня внутри.              — Пика. (Надо подождать остальных.) — сказал он в который раз. Голос спокойный, но в нём уже прорезалась та нотка, которую я научилась распознавать: «я не отстану».              — Чар. (Не надо) — отрезала я, даже не обернувшись. Вцепилась когтями в очередной уступ и подтянулась выше. Спина болела, лапы дрожали после того безумного рывка из шахты, но я не собиралась останавливаться.              — Пика-пи! (Они волнуются! Мы убежали непонятно куда!) — его голос стал громче, почти резким.              — Чармандер. (Все в порядке, с нами же ничего не случилось.)              — Пика! (Я чуть не упал!)              Я остановилась. Словно наткнулась на невидимую стену. Медленно развернулась.              Флик стоял ниже, задрав голову. В полумраке коридора его глаза блестели — чёрные, круглые, но в них не было привычной тревоги. Не было мягкого беспокойства, которое я привыкла видеть каждый раз, когда лезла в очередную авантюру.              Там была злость.              Настоящая, непривычная, острая. Она стягивала его маленькую мордочку в жёсткую, почти неузнаваемую маску, Пикачу слабо скалился. Щёки искрились, но не от радости, как обычно бывает — от напряжения. От едва сдерживаемой ярости.              Я никогда не видела Флика таким.              — Пикачу! (Ты убежала от всех! В который раз! От ребят, от Эша! От меня! Ты даже не подумала, что мы будем делать, если ты не вернёшься!) — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем я когда-либо слышала. Тяжелее. Взрослее.              — Чар… (Я…) — я открыла пасть, но слова застряли где-то в горле, комком непрожеванного пепла.              — Пика-пика! (Я не понимаю, что с тобой происходит в последнее время!) — он шагнул ко мне, встопорщив шерсть на загривке, и теперь я видела каждую искру, проскакивающую между его щек. — Пика! (Ты убегаешь! Ты молчишь! Ты делаешь вид, что всё в порядке, а потом взрываешься огнём и чуть не сжигаешь все вокруг!) Он замолчал на секунду, переводя дыхание, и добавил тише, но от этого не легче: — Пика-пи! (Ты думаешь только о себе!)              Эти слова ударили больнее, чем любая атака.              Я сжалась под напором Пикачу. Сердце ёкнуло, потом забилось где-то в горле, потом провалилось куда-то вниз, в пустоту. Я открывала пасть и закрывала снова, как рыба, выброшенная на берег. Что я могла сказать?              Что у меня внутри живёт человек? Что я помню другую жизнь? Что я читаю надписи на стенах, которых никто больше не видит? Что я ищу Арсеуса — не потому что мне нужна сила или слава, а потому что он единственный, кто может ответить, как вернуться домой или хотя бы сказать, что происходит?              Что я боюсь? Боюсь, боюсь, боюсь каждую секунду. Боюсь, что не найду. Боюсь, что найду и мне скажут: «Нет, ты останешься здесь навсегда». Боюсь, что мой огонь однажды вырвется в кого-то из них, ведь я понятия не имею, как это вообще контролировать. И тогда уже ничего нельзя будет исправить.              Что, наконец, вся эта история странным образом закручивается и нас уже натурально могут убить какие-то странные люди из Ракеты?              — …Чар. (Я не могу тебе рассказать.) — выдохнула я наконец. Голос прозвучал чужим — тонким, почти жалким.              Флик замер. Уши дрогнули.              — Пика? (Почему?)              — Чармандер, — сказала я, и каждое слово давалось так, будто я вытаскивала его из огня. (Потому что это… сложно. Я не знаю, как все вы к этому отнесётесь. Я не знаю, что вы обо мне подумаете. И…) — я запнулась, проглотила комок в горле. — (И, может быть… я боюсь, что если расскажу — вы посмотрите на меня по-другому. И тогда я останусь совсем одна.)              Тишина.              Я опустила глаза и зажмурилась, чувствуя подступающий к горлу ком. Я поклялась хранить эту тайну, но…              Как же это сложно.              Флик смотрел на меня долго. Очень долго. Его глаза блестели в темноте, и я не могла понять — от злости, от обиды или от того, чего я боялась больше всего: от жалости.              Потом его уши опустились. Шерсть на загривке легла. Он выдохнул — медленно, тяжело, как будто внутри него что-то сломалось или, наоборот, встало на место.              — Пика-пи, — сказал он тихо. Устало. Почему-то от этой тишины мне стало ещё хуже, чем от крика. (Ты важна для нас. Для Эша, для меня, для команды, для всех. И когда ты делаешь такие вещи — когда убегаешь, когда рискуешь одна, когда не говоришь ни слова — ты делаешь нам больно! Даже если не хочешь этого!)              Он развернулся и пошёл дальше по коридору. Не оглядываясь.              Я стояла и смотрела ему в спину.              Маленький, жёлтый, с тусклыми искорками, всё ещё изредка пробегающими по щекам. Хвост-молния безвольно волочился по камням. Он был прав. Пугающе, до дрожи прав.              Я думала только о себе.              О своей тайне. О своей цели. О своём страхе потерять себя, найти ответ, вернуться домой или не вернуться. О том, как тяжело мне. О том, как страшно мне. О том, как одиноко мне.              Мне мне мне мне.              Я расценивала все это как краткосрочную перспективу, как приключение, к которому я присоединяюсь на время. Но я даже не задумывалась о том, насколько тем самым я делаю больно остальным, тем, кто меня окружает и тем, кто готов безоговорочно защищать меня.              А они — Эш, Флик, остальные — они просто были рядом. Просто бежали за мной в ночной лес. Просто ждали у дерева. Просто пытались меня понять, когда я сама себя не понимала.              И я даже не замечала, как им тяжело.              Скрывать секреты становилось слишком сложно.              Они ложились на плечи бетонными плитами — один, другой, третий. Секрет про человека внутри. Секрет про надписи. Секрет про то, что я не просто покемон, а кто-то, кого здесь вообще не должно быть.              — Чар. (Прости…) — тихо позвала я.              Флик не обернулся.              Я вздохнула — глубоко, до боли в лёгких, — и пошла за ним.              Мы вышли на склон горы Духа.              Ночь ударила в глаза россыпью звёзд — непривычно ярких, холодных, чужих. Ветер рванул навстречу, жёсткий и пахнущий чем-то древним. Где-то далеко внизу, за обрывом, темнел лес — чёрный, всклокоченный, похожий на спину гигантского зверя. А выше, над нами, там, где лысая вершина встречалась с кривыми силуэтами кустарника, мерцал свет.              Неровный. Слабый.              Я прищурилась, вглядываясь в темноту. Сначала разглядела только силуэты — какие-то балки, острый угол крыши, слабое свечение из узкого окна. Постройка. Не храм, не дом — что-то поменьше, попроще. Старая сторожка? Забытое святилище? Всё равно.              Главное — оттуда тянуло запахом.              — Пика. (Что это?) — Флик остановился рядом. В его голосе уже не было злости. Только усталость, остывающая, как головешки после пожара.              — Чар, (Не знаю) — ответила я тихо. Посмотрела на него — он стоял, не глядя на меня, уставившись наверх. — Чармандер. (Давай посмотрим.)              Мы пошли на свет.              Земля под лапами вдруг стала другой. Не той жёсткой, каменистой тропой, что вела нас сквозь лес, — нет, она была знакомой. Мягкой, но… мёртвой. Того самого коричневого, выжженного оттенка, который я уже видела внизу, вокруг древней статуи Запдоса. Глина потрескалась глубокими изломами, будто земля сохла годами под невидимым солнцем, а сквозь нее торчали стебельки со знакомыми маленькими шариками на них.              Поляна лежала в небольшом углублении, словно кто-то гигантской ладонью продавил склон, а потом выжег дотла. Края воронки оплыли, стеклянистые, чёрные, с вкраплениями спекшейся породы. В самом центре этой чаши стояла большая медная… чаша? Скорее, купель.              Ржавая. Потрескавшаяся. Но всё ещё прочная — массивные стенки хранили удары времени, не прогибаясь и не крошась. Внутри не было воды, а на гладкой поверхности снаружи, отражалось звёздное небо мутно и расплывчато, будто сквозь дымку старого стекла, но узнаваемо. Луна смотрела на себя из глубины купели тусклым, больным глазом.              Свет шёл не от неё. Я подняла голову, всматриваясь, и поняла: луна висела высоко, жёлтая, почти белая, но её лучи падали на край поляны, на ржавые медные наконечники, и те ловили свет, отражали его, рассеивали по земле бледным, призрачным сиянием. Вся поляна слабо словно светилась и понять, почему здесь было светлее становилось непосильной задачей.              А вокруг, на сотню шагов во все стороны, в землю были воткнуты копья.              Медные. Десятки. Сотни. Они торчали из сухой, растрескавшейся почвы, как чахлый лес после пожара. Некоторые покосились, почти касаясь друг друга вершинами. Другие стояли прямо, будто невидимые стражи, и на каждом поблёскивал тусклый металл. Под лунным светом медь отливала зеленью какого-то болотного оттенка, и от этого вся поляна казалась дном давно ушедшего под землю моря.              Словно я сейчас стою перед полем боя, а в земле торчат мечи древних воинов.              Поразительно ужасающее и завораживающее зрелище.              — Пика? (Что это?) — тихо сказал Флик. Его хвост-молния замер, не искрил — словно и он чувствовал, что здесь лучше не привлекать внимания.              Я заметила, что Пикачу во всю осматривался и был немного взбудоражен.              — Чар, (Не знаю) — ответила я, но шагнула вперёд. Лапы ступали осторожно, будто земля могла провалиться под каждой из них.              — Пика-пи! (Здесь очень сладко пахнет!) — произнес Флик, шагая чуть вперед.              Опять сладкий запах? Но не заметить, что он взбодрился было невозможно. Я подошла к ближайшему к нам копью. Медное древко тускло блеснуло, я видела в нём искру пламени хвоста, растянувшееся по всей поверхности.              — Чар, — позвала я Флика, протягивая лапу.              Я коснулась места, где древко переходило в наконечник. И в тот же миг электричество ударило в подушечки. Я отдёрнула лапу, зашипев сквозь зубы.              — Пика! (Осторожно!) — Флик подскочил, щёки заполыхали искрами, но я выставила лапу вперёд, останавливая его.              — Чар-чар. (Тише. Я в порядке.)              Я присмотрелась внимательнее. В полумраке, при слабом отражённом свете луны, детали проступали медленно, словно нехотя. На конце копья поблёскивал не просто заточенный металл. Внутри, в аккуратной оправе из тонких медных полос, был вставлен камень. Громовой камень? Его искристые грани переливались в темноте, и я вдруг поняла, откуда берётся то самое напряжение в воздухе, которое чувствовала здесь с первого шага на поляну.              — Чармандер. (Не касайся здесь ничего, это Громовые камни) — сказала я Флику.              Но не эта находка заставило меня замереть.              Я перевела взгляд ниже. Там, где древко копья уходило в землю, я заметила то, чего не разглядела сразу. Тонкие, едва заметные нити. Они оплетали каждое копье, спускались по древку, уходили в почву и тянулись к соседним, переплетаясь в сложную, почти невидимую паутину. Лески. Замотанные туго, словно кто-то очень терпеливый обматывал каждое соединение снова и снова, изолируя металл от земли.              Я наклонилась ближе. Прищурилась.              Они были не просто лесками. Они напоминали кое-что другое. То, чего здесь, в этом мире тысячи лет назад быть не могло. То, что я видела сотни раз в прошлой жизни и почти что не видела в этой.              Провода.              — Чар, — выдохнула я. Голос дрогнул. (Это… большой аккумулятор?)              — Пика? (Что это?) — Флик подошёл ближе, тоже разглядывая тонкую оплётку. Он потрогал одну из нитей кончиком лапы — и отдёрнул, когда та слабо заискрилась. — Пика. (Здесь есть молнии.)              Я медленно выпрямилась. Оглядела поляну.              Копья. Сотни копий, вбитых в землю. Громовые камни в наконечниках. Медная купель в центре. И провода — десятки, сотни тонких проводков, оплетающих древка, уходящих под землю, соединяющих всё это в единую сеть.              Кто-то построил здесь огромный аккумулятор энергии.              Герой, спустившийся фактически с небес, который принес лекарство от странной болезни и поднимался на гору. После его появления появилась та статуя, а здесь…              Я вновь подняла голову, осматривая поляну.              Все это слишком, черт возьми, современно для такого дальнего периода времени.              Кем был тот герой?              Был ли он как я?              Первый тренер, который создал само это понятие, а благодаря нему появились вещи вроде таблицы эффективноти типов.              Был ли этот человек моим современником?              Я подняла голову.              Выше, на склоне, там, где лысая вершина горы Духа встречалась с редким, корявым кустарником, стояла башня. Старая, покосившаяся, но ещё крепкая, её тёмный силуэт на фоне звёздного неба казался сломанным зубом, торчащим из дёсен земли. Стены были обмотаны тонкой медной проволокой — она вилась вокруг, как паутина, бессистемная, хаотичная, и обрывалась на полпути, не доходя до земли. Ржавые концы свисали, покачиваясь на ветру.              Вокруг, на верёвках, висели таблички. Деревянные, потрескавшиеся, покрытые непонятными знаками — не буквами, не рунами, а какими-то угловатыми символами, похожими одновременно на письменность и на детские каракули. Некоторые были сорваны и валялись внизу, раздавленные временем. Другие ещё держались, и ветер заставлял их тихо постукивать друг о друга — сухой, костяной стук.              — Пика, — Флик дёрнул меня за хвост. Его лапка дрожала. (Что это за место?)              — Чар, (Не знаю) — ответила я, но голос прозвучал чужим, потому что внутри, в груди, нарастало странное, липкое напряжение. Оно сжимало ядро, как удавка, тянуло откуда-то из солнечного сплетения, заставляя дышать чаще.              Запах стал сильнее. Сладковатый, приторный, почти осязаемый — он вползал в ноздри невидимыми щупальцами, забивал горло, оседал на языке противным привкусом. Я вдруг поняла с пугающей ясностью: он идёт именно оттуда. Из башни.              Мы переглянулись. Флик кивнул.       Я толкнула дверь, полная предвкушений.              Она скрипнула. Ржавые петли застонали, и дверь медленно, нехотя отворилась, впуская нас в темноту.              Внутри было темно. Хвост полыхнул ярче, освещая комнату, и я увидела.              Всё.              Сразу.              И мир внутри меня рухнул.              Настоящая свалка из блестящих вещей. Они лежали в центре комнаты, возвышаясь почти до потолка — значки и украшения, камни эволюции, ошейники с цепочками, браслеты, часы, какие-то ключи, разные монеты, осколки зеркал. Всё это блестело, переливалось в свете моего хвоста, и на самом верху, на этом троне из чужого добра, сидел он.              Розовый покемон с маленькими лапками, сложенными на пузе как у важного короля. В одной из них был цветной маркер, и покемон старательно выводил что-то в альбоме Трейси, пристроив его на кусок позолоченной стены.              Я замерла.              Сердце словно остановилось совсем — на секунду, на две, на целую вечность. А потом ударило с такой силой, что я почувствовала, как кровь прилила к голове, ударила в уши, зашумела в висках. В груди стало тесно — будто рёбра сжались, не пуская воздух. Я открыла пасть, чтобы вдохнуть, но вместо воздуха внутрь попал только тот самый запах — сладковатый, приторный, теперь уже тошнотворный.              Внутри всё оборвалось.              Голубые глаза покемона метнулись к нам.              — Джигли?              — ЧАР-МАН-ДЕР?! (ДЖИГЛИПАФФ?!)              Не Мью. Не таинственный покемон, который знает об Арсеусе. Не тот, кто сможет ответить на вопросы, мучившие меня каждую ночь.              Джиглипафф!              Обычный, розовый, надувной Джиглипафф.              Мой крик разнёсся по башне, ударился о стены, отразился от потолка и вернулся многоголосым эхом, пугая даже меня саму. Хвост вспыхнул — не плавно, не постепенно, с предупреждением. Он взорвался. Пламя рванулось вверх, на добрых полметра, осветив каждый угол комнаты, каждую блестящую безделушку, каждую трещину в стенах. Жёлто-оранжевый свет залил всё вокруг, и в этом свете Джиглипафф выглядел ещё более нелепым.              — П-пика… — выдохнул Флик. Он прижал уши к голове и смотрел на меня с таким выражением, будто я только что превратилась в дракона.              Джиглипафф поднял голову.              — Джиг? Ли?              Его круглые, блестящие глаза расширились, наткнувшись на мою фигуру в дверях. Розовое тельце напряглось. Шарик, который он держал на коленях покатился вниз, звонко ударяясь о другие вещи.              Один из маркеров выпал из лапки. Покатился по полу, оставляя за собой яркую жёлтую полосу, и замер у моих лап.              В глазах Джиглипаффа застыл ужас. Он знал, что попался.              Я смотрела на него.              Не могла говорить. Не могла думать. В голове билась только одна мысль, пульсирующая в такт сердцу: я бежала за этим. Я рисковала жизнью. Я чуть не сожгла храм. Я поссорилась с Фликом. Ради вот этого.              Ради розового воришки, который сидел на наших вещах, рисовал в альбоме Трейси и, судя по его довольной морде минуту назад, чувствовал себя прекрасно.              — Чар… — выдавила я наконец. Голос сел, превратившись в хрип. — Чар-чар-чар. (Я не верю. Я просто не верю.)              Флик тихонько пискнул, не отрывая взгляда от Джиглипаффа.              А розовый вор медленно, очень медленно начал надувать щёки.              Да как… да как так-то! И почему я забыла о существовании Джиглипаффа? Это просто… это просто смешно! Это нелепо! Какого… Да почему?!              Джиглипафф очухался первым.              Один миг — он сидел, вытаращив глаза, прижав лапки к груди, с лицом нашкодившего ребёнка, которого застали за разбитой вазой. Следующий — его маленькие ноздри дрогнули, уловив запах моего пламени, и что-то в нём щёлкнуло.              Он вскочил на кучу барахла. Розовое тельце расправилось, лапки взметнулись вверх, и он открыл рот.              Я поняла, что сейчас начнётся.              Этот звук я слышала однажды, только почему-то совсем забыла о песне. Тягучий голос — не громкий, не резкий, а какой-то масляный, вкрадчивый. Он заползал в уши, обволакивал мозг, заставлял веки тяжелеть, а лапы — неметь, превращаясь в неподвижные чурбаки. Песня Джиглипаффа.              — Джи-и-игли… — начал он, набирая воздух.              Я не дала ему закончить.              Внутри что-то оборвалось. Там, где секунду назад была пустота вдруг вспыхнуло пламя. Ярость зверя, загнанного в угол. Ярость того, кто бежал слишком долго, чтобы остановиться сейчас.              — ЧА-А-А-Р!              Крик вырвался из горла хриплым рёвом, и тело двинулось само. Стальной хвост взметнулся вверх и обрушился вниз без замаха, без мысли, без капли жалости. Просто со всей накопившейся внутри меня злостью.              Вся ярость последних дней. Всё разочарование этой ночи. Вся усталость от бега, от страха, от лжи, от того, что я опять гонялась за тенью, которая оказалась дешёвым фокусом. Всё это выплеснулось в одном ударе.              Я даже не почувствовала сопротивления.              Сталь встретила камень — и камень проиграл.              Стена башни взорвалась.              Звук был такой, будто молния ударила в трёх шагах. Камни разлетелись в стороны — одни тяжёлыми глыбами рухнули вниз, другие мелкой крошкой брызнули в воздух. Медная проволока, опутывавшая стены, жалобно звякнула, лопаясь под напряжением, и её концы, словно перерубленные змеи, забились в пыли. В образовавшуюся дыру хлынул свежий ночной ветер — холодный, резкий, он ударил мне в лицо, раздул пламя на хвосте, но не остудил то, что пылало внутри.              Джиглипафф вскрикнул.              От удара его тело экстренно надулось, как воздушный шарик, который слишком сильно сжали с боков. Он вылетел наружу — не упал, нет, именно вылетел, выстрелил из дыры, как пробка из бутылки шампанского.              Высоко. Прямо в тёмное, холодное небо, где луна смотрела на всё это равнодушным жёлтым глазом.              — Пика! — Флик опомнился первым. Его щёки вспыхнули ослепительным жёлтым, и молния метнулась вверх, доставая до розового шара, который уже казался не больше ягоды на фоне звёзд.              Но молния рассыпалась, не причинив вреда.              Он был слишком далеко. Слишком высоко. Слишком быстро таял в темноте, превращаясь сначала в точку, потом в воспоминание, потом в ничто и, в конце, в небе что-то сверкнуло, а покемон окончательно скрылся.              — Пика… — растерянно выдохнул Флик. Его хвост безвольно опустился вниз, искры погасли. Он смотрел в небо, переводя взгляд с одного участка темноты на другой, будто надеялся, что розовый вор вернётся.              Но небо было пусто.              Я стояла посреди развалин.              Ветер трепал чешую, задувал в дыру, которую я только что пробила, и свистел между камнями жалобно, по-сиротски. Медные обрывки проволоки тихо позвякивали на ветру. Где-то внизу, в темноте, по склону скатывались последние камешки.              Хвост полыхал так, что, наверное, было видно с другой стороны горы. Огненный столб бросал на стены танцующие тени, и в этих тенях я видела своё отражение: взъерошенное, дикое, с горящими глазами.              Внутри всё ещё кипело. Кровь стучала в висках, дышать было трудно, и где-то на самом дне, под слоем злости и обиды, под раскалённой коркой ярости, зарождалось что-то другое.              Горькое. Унизительное. Неумолимое.              Я ошиблась.              Снова.              Не Мью. Не древний покемон с ответами на все вопросы, которого я себе придумала…. Джиглипафф. Обычный, розовый воришка блестяшек.              И всё ради чего?              Ради того, чтобы разнести стену старой башни и запустить в небо живой розовый шарик.              — Чар, — прошептала я, не оборачиваясь. Голос сорвался, превратившись в хрип. — Чармандер.              Я осела на землю, окончательно разочаровавшись во всем, что произошло.              Ветер не ответил. Только свистел в проломе, холодный и равнодушный.              Сзади послышались шаги.              Знакомые до боли. Кто-то бежал и я узнала эту поступь раньше, чем увидела лица. Топот кроссовок по камням. Сбитое дыхание, которое пытаются унять на бегу. Короткий окрик, оборванный на полуслове.              — Эмбер! Флик!              Голос Эша прорвался сквозь шум в ушах — сквозь свист ветра в проломе, сквозь капающий где-то внутри дождь, сквозь собственное тяжёлое дыхание. Я обернулась. Честно говоря, один лишь его вид придал сил.              Он бежал первым. Запыхавшийся, с мокрым от пота лицом, повязка на руке сбилась и болталась. Волосы прилипли ко лбу. В глазах — облегчение пополам с ужасом. Он увидел дыру в стене и, кажется, уже представил самое страшное.              За ним — Кассия. Бледная, но собранная. Её лицо ничего не выражало привычная маска.              И Эвиан. Он отстал на несколько шагов. Он смотрел на разнесённую стену башни, на дымящиеся обломки, на меня — стоящую посреди этого хаоса с пылающим хвостом и горящими глазами.              — Ты… — начал он, переводя взгляд с дыры на меня и обратно. — Ты что, снесла башню?              В его голосе не было обвинения. Только изумление. Такое чистое, детское «как ты это сделала», которое почему-то задело сильнее, чем любая критика.              — Чар, — бросила я коротко.              Кассия подошла ближе. Шагнула прямо в пролом, мимо меня, мимо разбросанных камней, мимо обрывков медной проволоки, всё ещё слабо искрящих на ветру. Заглянула внутрь — туда, где в центре комнаты возвышалась куча барахла. Значки, украшения, камни эволюции, ошейники. Всё это блестело в остаточном свете моего хвоста, и на самом верху, как королевское кресло после поспешного бегства, осталась вмятина. Тёплая. Розовый вор сидел здесь минуту назад.              — Значит, вор — Джиглипафф, — сказала Кассия тихо, поднимая альбом с каракулями покемона, где на нескольких страницах явно выделялся розовый шарик.              — Джиглипафф… — повторил Эвиан с таким выражением, будто его ударили по голове тяжёлым мешком с камнями. Он сел на корточки, поднял какой-то блестящий шарик — одну из украденных вещей — и повертел в пальцах. — Мы гонялись за Джиглипаффом? Черт возьми!              Я думала…              Что я думала? Что это Мью? Что кто-то расскажет мне об Арсеусе? Что тайна, которую я ношу в себе, наконец получит ответ? Что я не зря рисковала, не зря убежала от друзей, не зря ссорилась с Фликом?              Я думала, что моя беда важнее чужих чувств. Что цель оправдывает средства.              Дура.              Вот и получила ровно то, что заслуживаю.              Сверху упала первая капля. Я почувствовала её на кончике носа. Вторая упала на плечо. Третья — на хвост, и пламя на миг дрогнуло.              Потом дождь хлынул стеной.              Холодный, злой, осенний ливень, который хлещет по лицу, заливает глаза, ледяными струйками стекает за шиворот. Он застучал по камням, по обломкам башни, по моей чешуе, собираясь в лужицы в выбоинах. Струи смывали пыль с медных проводов, и те звенели под ударами воды.              Мы стояли под дождём, не двигаясь.              Эш смотрел на меня. Его губы шевелились, но слов я не слышала — дождь заглушал всё, кроме шума в моей собственной голове. Наверное, он спрашивал, всё ли в порядке. Наверное, он говорил что-то ободряющее. Наверное, он врал — потому что всё было не в порядке.              Дождь лил не переставая.              Он не собирался утихать — ни через минуту, ни через десять. Струи хлестали по разбитым камням, смывая пыль в грязные ручьи, заливали остатки медной проволоки, которая теперь жалобно звенела под ударами воды. Небо почернело окончательно — ни звёзд, ни луны, только низкие, тяжёлые тучи, пропоровшие себе путь над горой Духа.              Мы стояли среди развалин, не прячась. Бежать было некуда — башня разрушена, лес внизу, до него ещё нужно добежать. Да и какой смысл? Дождь уже достал до костей.              Мокрые, продрогшие, мы смотрели на кучу барахла, которую Джиглипафф собирал, судя по всему, не один месяц. Значки и ошейники, камни эволюции и брелоки, старые часы и детские игрушки. Всё это блестело в луже, которая медленно растекалась по полу башни, заливая сокровища розового вора.              Кассия первой шагнула вперёд.              Ни слова не сказала — просто опустилась на колени прямо в лужу, не обращая внимания на холодную воду, заливающую её ботинки и штаны. Начала перебирать вещи.              — Помогайте, — сказала она коротко.              Эш опустился рядом со мной, я — следом. Флик уже копошился в куче, вытаскивая знакомые блестяшки. Через минуту подошёл и Эвиан. Нехотя, но взялся за дело. Руки у него дрожали то ли от холода, то ли от чего-то ещё.              Они работали.              Значки, ошейники, камни, цепочки, брелоки, старые часы. Вода стекала по лицам, пальцы немели, но никто не останавливался.              Альбом Трейси нашёлся почти сразу. Я вытащила его. Страницы слиплись, некоторые рисунки расплылись, но главное — он был здесь. Следом нашлась заколка и расческа Мисти, и пустой пакет из-под добавок для корма.              Рядом, придавленный куском дерева, блеснул мой серебряный ошейник. Я подняла его, провела лапой по холодному металлу и сунула в сумку Эша. Тот с радостью собирал потерянные значки.              Шар Флика нашёлся в куче металлолома. Пикачу радостно пискнул, прижал шар к груди и только потом смутился, заметив мой взгляд. Я тихо улыбнулась, кивнув ему.              — Всё здесь, — сказал Эвиан, выпрямляясь и оглядывая разобранную кучу. Вещи лежали на полу тремя аккуратными горками: наши, чужие, совсем непонятные. Дождь продолжал заливать их, но теперь хотя бы было видно, что кому принадлежит.              — Почти, — тихо добавила Кассия.              Она замерла на месте, не поднимаясь с колен. Её руки медленно, с какой-то благоговейной осторожностью, вытаскивали из-под обломков что-то тяжёлое. Камень. Неровный, тёмный, с одного края обломанный.              Я сразу узнала его по форме.              — Это… — начал Эш, но голос сел.              — Фрагмент фрески, — кивнула Кассия, не отрывая взгляда от находки. — Тот, которого не хватало.              — Как Джиглипафф смог затащить его сюда? — пробормотал Эш.              Кассия пожала плечами. Этот вопрос совершенно ее не волновал.              Она повернула камень к свету моего хвоста. Кивок Эша дал понять, что свет нужно сделать ярче. Вспышка осветила старую башенку. Дождь смывал грязь, слой за слоем, и рисунок проступал всё ярче.              Герой с копьём в руке. Над ним — Запдос, расправивший крылья во всю ширь, с клюва срывалась молния. Молния била прямо в копьё, расходилась в стороны мелкими трещинами, и у подножия, там, где стоял герой, едва виднелись цветы. Маленькиe, нежные, почти стёртые временем, но всё ещё узнаваемые.              — Цветы? — прошептал Эш. — Кажется, этот человек сражался с Запдосом?              — Выходит, что ничего… — Эвиан резко осекся.              Кассия молчала. Её лицо было бледным, мокрым от дождя, пряди слиплись и закрывали глаза. Я не могла понять, что она чувствует — надежду? Боль? Облегчение? Или что-то четвёртое, для чего у меня просто не было названия?              — Это всё? — спросила она вдруг. Голос тихий, ровный — слишком ровный. — Это всё, что ты хочешь мне сказать?              — Кассия… — начал Эвиан, делая шаг вперёд.              Она резко развернулась. Я не успела моргнуть — её кулак уже встретился со стеной башни.              Костяшки побелели.              — Я столько лет! — ее голос сорвался. — Я восстанавливала фреску, искала этот кусок, думала… думала, что там ответ!              — Кассия, — Эш поднялся, шагнул к ней, протянул руку — неуверенно, будто боялся, что она отшатнётся.              — Не надо, — она подняла ладонь, останавливая его. Пальцы дрожали. — Я просто… я просто устала.              Она стояла под дождём, отвернувшись от фрагмента фрески. Мокрая, бледная, с красными костяшками и пустыми глазами. Она была чем-то похожа на меня.              Я опустила взгляд на рисунок.              Как бы я могла расшифровать это?              Если собрать то, что я уже видела и знала по крупицам, если думать так, как думает человек… Нет, если думать как думал бы тот, кто оказался в такой ситуации? Не может быть, чтобы здесь не было никакого ответа.              Я отказываюсь в это верить!              Герой с копьём. Запдос, бьющий молнией прямо в копьё. Между ним и героем явно выделяющаяся угловатая молния. Цветы у подножия…              Подножия?              Разве это не… Это не подножие горы.              Герой. Копьё. Молния.              Копья. Медные. В земле. Провода, опутывающие их. Громовые камни в наконечниках.              Вершина горы?              Это же… это же не просто рисунок. Это схема. Это… просто схема!              — Чармандер! — сказала я.              Все обернулись. Эш открыл рот, чтобы спросить, но я уже не слышала. В ушах шумел дождь, в голове кричащий голос ясного осознания.              — Чармандер! — окликнула я всех и выбежала наружу.              Я рванула с места.              — Эмбер? — крикнул Эш, но я его уже не слышала.              Я бежала, зазывая остальных за собой. Не разбирая дороги, не чувствуя холода, не замечая, как вода заливает глаза. Миновала развалины башни, проскочила между деревьями, вылетела на склон. На поляне, полной странных копий, через слой грязи пробивалась коричневая трава.              Такая же, как у статуи.              Дождь хлестал по морде, ветер свистел в ушах, но я не останавливалась.              Потому что я все поняла.              Там, в земле, под этими копьями…              Я вылетела на поляну.              Она изменилась. Дождь превратил сухую, потрескавшуюся землю в грязное месиво — под лапами чавкало, хлюпало, ноги вязли по самый живот. Копья торчали из этой грязи, как кости древних великанов, вросшие в землю.              В свете молний их тени плясали по мокрой почве.              Гроза начиналась.              Запдос приносит с собой грозу. Почему же в этом месте все еще продолжают бить молнии даже после того, как покемон пропал?              Небо над головой разрезала первая вспышка. Где-то внизу, в лесу, раздался первый удар грома — такой сильный, что земля под лапами вздрогнула. Второй. Третий.              Медные копья загудели.              Сначала едва слышно, почти неразличимо. Потом громче. Гудение нарастало, переходя в низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы и застучало в висках.              — Чар, — выдохнула я, глядя на копья, на провода, на громовые камни, которые начинали искрить.              Я поняла.              Ответ — внутри. В центре поляны, там, где стояла медная купель.              Я шагнула вперёд. Под ногами хлюпала грязь. Сверху падали молнии — всё ближе, всё чаще, всё опаснее. Где-то за спиной кричал Эш, пищал Флик, звал Эвиан.              Но я шла вперед с четкой целью.              Потому что теперь я знала, что искать.              Копья торчали из земли — сотни медных наконечников с Громовыми камнями поблёскивали в свете бликов электричества. Под ударами дождя металл отсвечивал тусклой зеленью, а камни внутри оправ слабо пульсировали, будто чувствовали приближение бури. Воздух стал плотным, тяжёлым — каждый вдох давался с трудом, язык покалывало от статического электричества, разлитого в атмосфере.              Купель в центре стояла, как раскрытая ладонь. Она ждала удар. Внутри нее оказалось плотное нагромождение Громового камня. Я отпрыгнула в сторону, секунду смотря в небо, а затем попятилась назад.              — Чарм. (Флик). — позвала я, не оборачиваясь. — (Гроза. Прямо сюда.)              Пикачу поднял голову. Посмотрел на меня — потом на Эша. В его чёрных глазах мелькнуло сомнение, страх, но что-то ещё.              Эш кивнул.              Флик вздохнул.              Дождь стекал по его жёлтой шёрстке, молнии сверкали над головой, а он стоял неподвижно, как статуя, как натянутая тетива, готовая выстрелить. Щёки засветились слабым жёлтым светом — сначала едва заметным, потом ярче, ярче, невыносимее.              — Пика… ЧУ-У-У!              Его крик потонул в раскате грома.              Молния ударила не в небо — в землю! Жёлтый, ослепительный поток, шириной с моё тело, вонзился в купель, ударил в гигантский Громовой камень внутри, разлетелся веером искр. Металл завибрировал, загудел, и медные провода, опоясывавшие поляну, мгновенно заискрились — от центра к краям, от купели к каждому копью, от копья к копью.              Тысячи искр побежали по земле, затанцевали на кончиках медных наконечников, с шипением впиваясь в мокрую почву. Громовые камни засветились — все сразу, сотни маленьких солнц, разбросанных по поляне. На секунду, всего на одну секунду, всё вокруг превратилось в одну гигантскую электрическую сеть, и я почувствовала, как пламя на хвосте раздувается, добавляя жара в это зрелище.              — Манектрик, помоги ему! — крикнула Кассия, перекрывая грохот.              Электрический покемон выбежал вперёд. Его шерсть искрилась голубым, лапы сверкали при каждом шаге. Он встал рядом с Фликом и добавил свою молнию к его удару.              Свет стал невыносимым.              Я зажмурилась, но даже сквозь веки видела багровые, жёлтые, белые cполохи — они плясали под кожей, пульсировали в такт сердцу, стирали границы между небом и землёй. Воздух пах озоном и мокрой медью, дождь шипел, превращаясь в пар там, где искры касались луж. Земля под лапами дрожала.              А потом — треск.              Громовой камень в купели не выдержал. Трещина побежала по его искристым граням, и он раскололся с звоном, похожим на разбитое стекло. Осколки брызнули в стороны, ударились о медные стенки, и из самого центра, из пустоты, которую они освободили, вырвалось перо.              Оно парило в воздухе.              Медленно вращаясь, переливаясь голубоватым, почти белым светом. Насыщенное энергией, оно пульсировало в такт грозе, и каждый разряд молнии находил в нём отклик.              — Перо Запдоса, — прошептала Кассия.              — Не может быть… — прошептал Эвиан. — Сокровище клана.              Эш прикрыл лицо ладонью и с яркой улыбкой уставился на горящее зарядами перо.              Голос Кассии дрогнул.              Она шагнула вперёд, медленно, будто шла по тонкому льду. Протянула руку. И в тот же миг земля под нашими ногами изменилась.              Я почувствовала это сначала подушечками лап — лёгкое покалывание, тепло, которого не было секунду назад. Сухая, потрескавшаяся почва, мёртвая много лет, вдруг вдохнула. Она впитывала искры, сыпавшиеся с неба, впитывала свет, впитывала дождь — и на месте коричневых сорняков, на месте пустоты и пепла… В почве что-то сияло.              Запах. Свежий, сладкий, не похожий на тот приторный, что вёл нас сюда.              Теперь и я почувствовала то, о чем говорил Флик.              Молния… пахнет как сахарная вата.              Кассия коснулась пера.              Электричество пробежало по её руке — яркая голубая вспышка, перекинулась на плечи, пробежала по спине, рассыпалась искрами на кончиках волос. Она вздрогнула, но не отшатнулась. Стояла, прижимая перо к груди, закрыв глаза, и я видела, как напряжение уходит из её тела.              Плечи опустились. Пальцы разжались, расслабились. Дыхание стало глубже, ровнее. Цвет лица чуть изменился — всё ещё бледный, но уже не тот пепельно-серый оттенок.              — Я… — она посмотрела на свои руки. Повертела их, сжимая и разжимая пальцы. — Я чувствую себя лучше.              — Совсем? — спросил Эвиан со звенящей надеждой в голосе.              Кассия покачала головой.              — Нет, — сказала она тихо. — Не совсем. — Она протянула руку и сжала перо в ладонях, посмотрела на его голубоватое свечение, её голос дрогнул. — Это облегчает симптом… И боли больше не чувствую. Но не лечит. Я всё ещё больна, это ясно ощущается.              — Подожди, ты тоже… — Эш запнулся.              Эвиан хмуро кивнул ему.              Она подняла глаза на меня. В них было что-то, что я не умела читать — не укор, не благодарность, не удивление. Что-то другое. Тёплое и печальное одновременно.              — Ты думала, это ответ? — спросила она.       — Чар. (Да. Да, думала.) — я кивнула, не отводя взгляда.              — Кто бы мог подумать, что покемон разгадает загадку горы Духа, — усмехнулась Кассия. — Но… видимо, для того, чтобы исцелиться полностью нужен сам Запдос. Его перо использовало силу молний и стало фильтром для излишнего заряда, только… для исцеления этого не хватает.              Я смотрела на перо, которое медленно пульсировало в её руках.              Чего-то не хватало.              Паззл почти сложился. Медная купель. Громовые камни. Молния Запдоса, оживившая землю. Всё сходилось. Всё было правильно.              Но последний кусок всё ещё где-то потерян.              Я перевела взгляд на Кассию. Она стояла, прижимая перо к груди, и смотрела в небо — туда, где гасла последняя молния, где тучи начинали рассеиваться, открывая бледный, уставший месяц.              Я отошла от купели.              Я прошлась по краю, вглядываясь в каждую деталь. Копья, торчащие из земли частоколом. Провода, оплетающие их тонкой паутиной. Таблички на верёвках, раскачивающиеся на ветру с тихим, тоскливым стуком.              Всё это выглядело… чужим.              Не таким, как фреска в храме. Та была грубой — линии дрожали, краски осыпались, фигуры смотрели со стен древними, уставшими глазами. А здесь — математическая точность. Симметрия. Каждое копьё на своём месте, каждый провод спаян с идеальной аккуратностью, каждая табличка повешена под правильным углом. Слишком правильно. Слишком продуманно.              Словно строил не жрец в порыве веры, не человек, живший тысячи лет назад а инженер, вооружённый расчётами.              Банально так обработать медь, чтобы сделать проволоку…              И провода. Медные, тонкие, аккуратно спаянные на стыках — я провела лапой по одному из них, и подушечки ощутили крошечные, едва заметные бугорки. Они не могли быть созданы тысячи лет назад. Технологии тогда просто не существовало. А если и существовала — не в такой форме, не с такой точностью.              Теперь я почти на сто процентов уверена, что тот человек переместился в прошлое.       — Чар, — тихо сказала я, не оборачиваясь. (Это сделал не клан.)              — Эмбер? Ты что-то нашла? — Эш подошёл ближе.              — Чармандер. (Всё это — купель, копья, провода… это точно работа того героя.)              Я повернулась к Эшу. В свете угасающей грозы его лицо казалось бледным, а глаза слишком большими. Он смотрел на табличку, потом на копья, потом на меня, и я видела, как в его голове медленно щёлкают шестеренки              Кассия, всё ещё сжимавшая перо, подняла голову. Оно слабо пульсировало в её руках, отбрасывая голубоватые блики на мокрое лицо.              — Возможно, что все это создал именно тот герой, — сказала Кассия. — Как ни крути, а на последней фреске изображен именно он. Тогда и ответ стоит искать в книге первого тренера. Только вот… Вряд ли выйдет ее найти.              — Выходит, он не понимал местного языка, — перебил её Эвиан. Он стоял у края поляны, глядя в темноту, туда, где внизу мерцали огни деревни. Его голос звучал ровно, почти отрешённо, будто он давно всё понял, но не говорил из вежливости. — Книга написана не тем слогом, который был в свитках, помнишь? Он пришёл с горы случайно. Не знал, кто эти люди. Не знал, как им помочь. Но он был… наблюдательным?              Я кивнула.              — Нам бы точно пригодилась его наблюдательность… — Кассия поправила волосы. — Подчинил себе Запдоса? Вот это да.              — Наверняка он был величайшим тренером… — блогоговейно произнес Эш. — Легендарный покемон…              — Да еще и попробуй контролировать, — Эвиан пожал плечами. — Что в этих легендах такого? Все равно они никогда не будут слушаться, разве что на равных сражаться.              — Разве можно сражаться иначе? — Эш повернулся к мальчику.              Эвиан не ответил, складывая руки.              Стих, который я видела, может быть ответом. Герой не понял ни слова из того, что говорили жрецы. Они наверняка объясняли ему на своём древнем языке — о болезни, о проклятии, о гневе небес. А он слушал, смотрел, запоминал. И увидел что-то совсем другое. Точка зрения современного человека.              Научным языком Арахис объяснял, как все работает. А герой…              Увидел, что одни носят медь — и чувствуют себя лучше. Другие — не носят и чахнут на глазах. Увидел закономерность там, где жрецы видели только волю богов.              — Чарм. (Болезнь передавалась среди жрецов и их потомков. Почему?) — сказала я, обводя взглядом поляну. Голос прозвучал глухо, будто я говорила сама с собой.              Я закрыла глаза.              Мне казалось, что это может быть ответом.              В темноте за веками всплыли образы. Центральный дом в деревне. Самый большой, самый старый. С уцелевшим полом, тёмным, маслянистым, пахнущим смолой и тысячелетиями. И дерево, которое росло рядом. Оно не гнило, не разрушалось, не рассыпалось в труху, хотя молнии били в него десятки, сотни, может быть, тысячи лет.              — Чармандер. (Оно не проводило ток.) — прошептала я, открывая глаза. — (Дерево. И пол. Они были пропитаны чем-то — смолой, минералами, чем угодно. Все это не проводило ток.)              — Пика? (И что с того?) — спросил Флик.              Я смотрела на землю.              Минуту назад была пустой и выжженной, теперь словно сияла чем-то изнутри. Впитывала дождь, впитывала искры, впитывала свет пера. После молний почва становится плодороднее. Копья торчали, как иглы — чужеродные, но почему-то необходимые.              В современном мире нет этой болезни. Я вдруг поняла это так ясно, будто кто-то щёлкнул выключателем у меня в голове. Нет. Потому что вокруг — электричество. Оно повсюду: в проводах, в домах, в воде, которую мы пьём, в воздухе, которым дышим. Даже если кто-то носит в себе ген заболевания, оно не прогрессирует. Фон слишком силён. Мир вокруг сам лечит, сам защищает.              Арахису не повезло особенно сильно, потому что, по-видимому, его родители были носителями обоих генов. Почему тогда Фисташка не болел? Может быть, они не родные братья, а двоюродные или сводные? Черт, уточнение бы пригодилось.              Арахис же жил в детстве не в городе.              Тысячи лет назад…              Обычные люди пили воду из реки около штолен — там, где добывали медь и были залежи Громовых камней. Ели пищу с горы Духа, выращивая ее на обогащенной почве, где жил Запдос и где каждый камень содержал статику. Строили дома из дерева, которое проводило ток, — и спали на этих полах, дышали этим воздухом, впитывали электричество каждой клеткой.              Они были защищены. Не понимая этого, не благодаря богов, а просто потому, что жили в правильном месте.              А жрецы — нет.              Они отгородились от мира. Построили храмы на вершинах, где молнии бьют чаще всего, но заперлись внутри, за толстыми стенами, за ритуалами и запретами. Вряд ли почитаемые люди пили ту же воду и ели ту же еду. Так еще и… ритуалы. Что за ритуалы они проводили?              Думай, думай. На фреске ритуал был изображен как танец людей и… жрецы что-то пили! Люди в белом были изображены с кувшинами в руках! Какие-то травы?              — Чармандер. (Герой.) — я подняла голову. Взгляд скользнул по копьям, по купели, по перу в руках Кассии. — (Он не принёс лекарство. Он просто… понял закономерность. С помощью логики. И случайности.)              Потому что больше ничего не оставалось. Потому что нельзя объяснить людям, которые говорят на другом языке, что их образ жизни неправильный. Нельзя уговорить жрецов прикоснуться к земле и вдруг жить как обычные люди. Нельзя переписать тысячи лет традиций.              Но можно ударить молнией в медную купель. Можно показать, как все работает и что после пары молний состояние улучшается напрямую.              Я не знала окончательного ответа этой головоломки.              Я стояла на краю поляны, смотрела на гору Эволюции, которая темнела на горизонте. Огромная и древняя, покрытая облаками, как старуха покрывалом. Дождь кончался. Последние капли падали на цветы, на медь, на наши лица.              И все же… я должна попробовать кое-что последнее.       

***

      Статуя Запдоса возникла передо мной внезапно.              Древняя.              Тем не менее, почему же она стоит здесь и настолько удивительно хорошо сохранилась? Стоило нам вернуться в храм, как этот вопрос тут же меня посетил.              Допустим, герой приручил Запдоса и отправился в путешествие, оставив лишь перо. Но он же не мог не знать, что болезнь вернется если не исцелять людей с помощью единственного источника — этого покемона?              Выходит, исцеление должно, нет, обязано заключаться в другом.              Запдос смотрел на меня пустыми глазницами, и в этом взгляде не было ничего. Только медная статуя замершая в вечном ожидании.              Я оббежала её, не чувствуя усталости, вглядываясь в каждую трещину. Когти царапали мокрый камень, хвост полыхал так ярко, что бросал танцующие тени на мокрую траву. Где? Где это должно быть?              Взгляд метнулся вверх.              Я нашла.              В клюве птицы было отверстие.              Маленькое. Оно уходило внутрь, терялось в темноте, было идеально круглым. Слишком круглым для трещины, слишком правильным для случайности.              — Чар. (Вот оно.) — выдохнула я.              Я посмотрела на уставших людей, собирающихся зайти в храм. Промокшие до нитки и покрытые грязью. Брок, Мисти и Трейси открыли двери храма.              Некогда было объяснять, слова сгорали быстрее, чем я успевала их выдыхать. Вместо этого я развернулась и рванула к Кассии, которая едва поднялась на пару ступеней, сжимая перо в обеих руках, прижав его к груди, как самую драгоценную вещь в мире.              — Чар! (Дай сюда!)              — Что? — она не успела среагировать.              Я вырвала перо из её рук. Оно вспыхнуло в моей пасти ярче, чем секунду назад.              — Эмбер! — голос Кассии сорвался на крик, но я уже бежала обратно.              Лапы несли сами. Дождь заливал глаза, я видела только статую. Её серый силуэт на фоне тёмного неба, расправленные крылья, клюв, открытый в беззвучном крике.              Я взлетела на статую.              Когти впились в мокрый металл, я едва не упала, хвост дёрнулся, помогая удержать равновесие. Я балансировала на плече птицы, чувствуя, как ветер пытается сбросить меня вниз, как дождь делает камень скользким, как предательским. Перо в моей пасти светилось, переливалось голубоватыми искрами, на языке лежало покалывающее тепло.              Я наклонилась.              И вставила перо в отверстие.              Оно вошло легко, словно всегда там было.              — Чармандер! (Флик!) — крикнула я, не оборачиваясь. Голос разнёсся по поляне, ударился о мокрую землю. — (Манектрик! Гроза! Самая мощная, на которую вы способны!)              Пикачу посмотрел на меня.              В его глазах мелькнуло сомнение. Он уже отдал сегодня столько, сколько отдаёт за неделю. Щёки бледно искрились, хвост-молния висел безжизненно.              — Что ты пытаешься сделать? — Кассия нахмурилась, смотря на меня.              Пикачу перевёл взгляд на Эша.              — Я не знаю, что ты задумала… ладно, давай, Флик! — крикнул Эш.              Один короткий кивок — и всё. Флик выдохнул, расправил плечи и шагнул вперёд. Манектрик вышел из темноты следом, встал рядом. Его шерсть искрилась голубым, лапы дрожали от напряжения, но он не отступил.              — Пика… ЧУ!              — РА-А-А!              Две молнии ударили одновременно.              Жёлтый, искристый поток из щёк Пикачу. И белая, ослепительная, чистая молния из шерсти Манектрика.              Они встретились в пере, ударяя точно в перо и оживляя силу Запдоса.              Перо вспыхнуло.              Свет был везде. Сквозь веки, он проникал в самую глубину, освещал каждый уголок этого места. Я чувствовала, как электричество пробегает по камню под лапами, как вибрирует статуя, как гудит земля.              Статуя загудела.              Медные перья засветились все сразу, покрываясь электричеством. Искры побежали по телу птицы, постаменту и спустились к земле. Вся поляна превратилась в одну гигантскую электрическую сеть. Я отпрыгнула прочь, наблюдая, как под землей разворачивается целая сеть из паутины, пробивающейся наружу в виде ярчайший искр.              А потом — ничего.              Свет погас. Гул стих. Перо в клюве статуи перестало светиться.              Только дождь шумел в темноте.              Я стояла на статуе, вцепившись в камень так, что побелели костяшки, и не могла дышать. Воздух застревал в горле, лёгкие жгло, сердце колотилось где-то в горле и не хотело успокаиваться.              Не может быть.              Как же так?              Всё было зря.              Все эти догадки, вся эта беготня по шахте, погоня через ночной лес, вся злость и страх — ничто. Перо не дало того, что я хотела. Оно не вылечило болезнь Кассии, не открыло тайну. Не ответило ни на один из вопросов, которые жгли изнутри.              Я смотрела на перо, вставленное в каменный клюв, и чувствовала, как внутри, под слоем разочарования, поднимается что-то тёмное и липкое. Отчаяние или гнев. Или просто усталость. Такая огромная, что она не помещалась в груди.              Кассия шагнула к статуе. Её ботинки хлюпали по мокрой поляне, она подняла голову, посмотрела на меня, не мигая.              — Эмбер, — сказала она тихо. — Ты пыталась. Это… это уже много. Твоя сообразительность меня пугает.              — Но что именно ты пыталась сделать? — произнес Эш.              Разве… да какая разница? Я опустила голову, уставившись в почву. Просто бессмысленная трата времени.              — Ответа нет, — тихо сказал Эвиан.       — Может это то, что поймет только покемон, — пожала плечами Мисти.       Кассия протянула руку к перу. Момент, когда в статую ударила молния… Это было похоже на рисунок с фрески.              Я округлила глаза.              Земля у подножия статуи шевельнулась.              Сначала я подумала - ветер. Или дождь размыл почву. Но нет... это было что-то другое.              Коричневые шарики начали лопаться. Тонкая оболочка трескалась, и изнутри, пробиваясь сквозь сухую, мёртвую на вид почву, лезли ростки. Бледные, почти прозрачные, с крошечными зелёными точками на кончиках.              Они тянулись к небу. Сначала робко — один, другой, третий. Потом десятками, сотнями, тысячами. Они раскрывали крошечные бутоны, и те разворачивались на глазах как в ускоренной съёмке, слишком быстро для обычного мира.              Цветы.              Тысячи цветов распускались вокруг статуи, покрывая поляну живым, дышащим ковром. Белые, сиреневые, бледно-голубые, здесь, у основания статуи, они росли гуще. Их нежные лепестки переливались в свете угасающих молний, дрожали под каплями дождя, и от них пахло чем-то таким, от чего перехватывало дыхание.              Кассия отшатнулась.              — Это… — начала она, но голос сорвался.              — Это потрясающе, — выдохнула Мисти одновременно с Трейси.              Я смотрела на цветы, сделав короткий шаг. Цветы мягко пружинили под лапами, и их лепестки слегка искрились. Я подняла голову к небу. Дождь закачивался, тучи рассеивались, открывая бледные, уставшие звёзды.