Любовь, зима и крыски

Квартира сверкала. Нет, не так. Она сияла. Всё, что хоть как-то, хоть самым крохотным уголком попадало на видное место, было отдраенно до стеклянного скрипа. Жить хотелось всем. Не то чтобы у Гоголя была настолько суровая мать, но чистоту она ставила превыше всего, и не приведи Господь, ей покажется, что сынок живёт в грязи. Реабилитационная поездка в отчий дом последует незамедлительно. Эти её приезды были особенными ещё и из-за того, что женщина могла наконец увидеть Федора, с которым у нее складывались… весьма своеобразные отношения. Мать у Николая была невероятно внимательной и проницательной дамой, и не заметить «дружеских» связей между сыном и его одноклассником она не могла. Просто недопустимо было бы с её стороны допустить подобный промах. Неудивительно, что Достоевский сильно переживал. Впрочем, сказывалось это в основном на Коле, которому пришлось в принудительном порядке повторять всю школьную программу и отвечать на дополнительные вопросы. Разумеется, Федя не сомневался в знаниях Гоголя, но очистить свою совесть и успокоить душу было просто необходимо. До приезда ревизора оставалось семь дней… Оценки чуть-чуть не дотягивали до шестерки, поведение Гоголя на уроках снизило градус ненормальности до относительно приемлемого, а дома вкусно пахло выпечкой. Но самым большим везением несомненно было то, что приезд матери выпал на начало каникул, то есть выходки Коли её не затронут, зато высший бал за итоговые контрольные женщине вполне можно было показать. И тем не менее, Достоевский места себе не находил. Всегда в самый ответственный момент что-то пойдет не так, не по четко расписанному плану. Это крутилось у него в голове всю неделю, несмотря на подготовку к контрольным. Хотя кого он обманывает? К контрольным он никогда не готовился. В этом просто не было необходимости. Так что Федор утопал в своих тревожных мыслях, без оглядки на то, что он сейчас делает. Решает ли важнейший тест за полугодие, отвечает ли у доски или читает на перемене. Наверно, мало кто заметил его такую задумчивость. Многим попросту было всё равно, — особо близких друзей у него никогда не водилось, — но вот Гоголь мгновенно подметил состояние друга. На колени Феде шлёпнулась бумажка с ярко нарисованной крысой. Крыса была большая и толстая, изображенная двумя фломастерами — зелёным и фиолетовым, что прибавляло рисунку ещё больше оригинальности и своеобразного шарма. — Что это? — удивлённо спросил Федор, выныривая из фантазии, где разгневанная мать Николая убивает его шваброй за найденную незадокументированную пылинку. — Приглашение на свидание, конечно же! — глаза Гоголя светятся энтузиазмом. — Федичка, ты знаешь, когда два человека очень-очень любят друг друга, прям сильно-сильно, они ходят на свидания. Или ты меня уже не любишь? — голос сменяется на драматический, а сам Николай в ужасе прижимает руки к груди. — О нет! Как же так! Все кончено, моя жизнь обречена! Моё разбитое сердце… Договорить он не успевает. Федор обнимает его за пояс и тянет на себя. Гоголь не сильно и сопротивляется, особенно когда его целуют, не столь нежно как обычно, но тоже невероятно приятно. — Ты идиот, Коль, — нахмурившись, говорит Достоевский так сурово, что кто-нибудь другой мог бы и поверить. Но не Николай, да. — Я тебя очень сильно люблю, и не припомню, чтобы давал тебе повод сомневаться в этом. Я не прав? Гоголь моргает и украдкой переводит дыхание. Не давал, это факт. Но за всю неделю Федор ни разу не сказал о том, как безумно его любит. За это время он вообще дай бог пару десятков слов выдал, даже не на романтическую тематику. Что же ещё это могло значить? Коля не привык что-то держать в себе, так что все вышеперечисленные обиды незамедлительно были вылиты на Достоевского. Федор удивлённо смотрел на него снизу вверх, сидя на коридорном подоконнике и вертя в тонких бледных пальцах записку с крысой. Гоголь ожидал от него ответных претензий, или даже смеха, но Федя и тут смог его удивить. — Прости. — Что? — изумлённо прервал свой монолог Николай. — Прости, — покаянно повторил тот. — Я не подумал, что для тебя это настолько важно. Я ни в коем разе не хотел сделать тебе больно, извини меня, пожалуйста. Федор потянулся руками к его лицу и поцеловал. Легко-легко, едва касаясь вечно обкусанных губ, словно извиняясь. Это была перемена перед последним уроком, поэтому в полутьме коридора никого кроме них не было. Гоголь быстро очнулся и прижал его к себе, чувствуя руками ледяное стекло окна сзади. — Если хочешь, — разрывая поцелуй и отстраняясь, совершенно серьезно, глядя в глаза, предлагает Достоевский. — Я буду говорить тебе это каждый день. Или каждый час. Столько, сколько тебе хочется. Я не позволю кому-то причинить тебе боль, — немного растерянно договаривает он в плечо резко обнявшего его Коли. — Даже если это буду я сам. — Федь, — тихо зовёт его Гоголь. — Я тебя люблю. Очень сильно. Правда. — Я верю, — голос Достоевского невероятно теплый. Федор прижимается к Гоголю ещё крепче и мягко целует его в шею. — И я тоже тебя люблю. — Федь… — Что? — Не сиди на подоконнике, простудишься.