Услышь раскат грома моего

      АГАТА КРИУЛИНА В ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ              Матушка оставила сестрицу на бабушку, поэтому была в прекрасном расположении духа. Сегодня особенный день для мамы, как и вчера, как и завтра, как и в ещё любой другой возможный вечер. Она при параде, при вкусненьких дорогих духах, в готовности попудрить носик и утянуть корсет. После рождения Ярославы мамуля соблюдала строжайшую диету, посадив на неё и меня, и папу. Но мне не хватало сил терпеть, как она.       Однажды ночью, честно, Богом клянусь, что было единожды! Я сорвалась. Залезла в холодильник. Тихонько, как мышка, прокралась, без скрипа отворила дверцу и достала те чёртовы макароны! Еле-еле остановилась. Всё-таки смогла, а значит контролирую ситуацию. И старые конфеты были очень вкусные. Или это повторялось несколько раз. Мама говорила, что всегда встречают людей по обложке. А та должна сверкать и привлекать внимание каждого встречного и поперечного. Вот и я стараюсь дотянуться до этого.       На кровати лежало платье с нежно-голубой юбкой, утягивающей талию, как бы рисуя её заново. Одевала один раз, где-то год назад. Застёжка была сбоку. Хорошая молния, никогда не глохнет. Втянула живот, просунула голову и ручки. Схватила ладошками юбку и потянула вниз. Выдох. Пальцы взяли язычок молнии, холодный и твёрдый. Потянули. Не сошлось.       Посмотрела в зеркало на весь шкаф, находящееся напротив кровати. Оно пыльное наверху, потому что не дотягиваюсь, чтоб протереть. Мама говорила, что за порядок в комнате своей ответственна лишь я. Изображение перед глазами замылилось. Нет, протирала здесь. Отчётливо помнила. Коснулась рукавом зеркальной поверхности. Моргнула. Вдруг картинка стала чёткой, а что-то мокрое и горячее скатилось по щеке.       Платье стоило слишком дорого, чтобы в него не влезть. Попыталась ещё раз застегнуть. Не получилось. Втянула живот. Удача! Молния со скрипом, но наконец-то закрылась. Теперь можно на свет. Можно на люди. Главное – не делать сильный и резкий выдох.       Матушка зашла, постучавшись трижды, пока не услышала моё разрешение войти. Папа всё ещё в командировке, поэтому вынуждены будем доехать на такси. Мама посмотрела на моё лицо со всех сторон. Взяв за подбородок, повертела его. Отправила меня в одну из двух ванных комнат. Попросила самостоятельно накраситься, ведь пора самой. Я же девочка и должна это уметь. Она же ушла на кухню готовить гостинцы.       В ванной комнате убиралась эта пугающая и одновременно чарующая кукла, матушкина помощница, новая модель домработницы и няни. Эта живая статуэтка пришла совсем недавно, но уже навела шороха. Кажется, словно мама сильнее стала обращать внимание на внешность, различные умения и успехи, добиваясь некого совершенства.       Абсолютно чёрные и бездушные стекляшки обратились ко мне. Она не хлопала густыми ресницами, но всегда улыбалась в присутствии кого-то. Совсем новенькая, кожа мягкая и гладкая, но внешне напоминала настоящий фарфор. Зачем-то мама выбрала из возможных моделей ту, которая напоминала внешне чем-то меня. Передёргивало от этого зримого родственного сходства.       — С возвращением, Агата, — высокий и нежный голос с дружелюбной интонацией, впрочем, другой и не было, — Всё хорошо? — выпрямила спину над ванной, держа в руках мягкую щётку, — Выглядишь напряжённой.       Не говори со мной, пожалуйста. Я тебя боюсь.       — Да, — отвернулась и потянулась к верхней полке, встав на носочки, — Я просто, — чужая худая кисть достала косметичку, — А?       Я отшатнулась назад, почувствовав высокого андроида за спиной. Она улыбалась, прищуриваясь и протягивая взятую вещь мне в руки.       — Спасибо, — поблагодарила робота полушёпотом.       — Я могу чем-то ещё помочь? — покачала головой, — Не против же, — посмотрела в зеркало, достав средство из нижнего ящика, — Если вначале протру? Тебе так будет лучше видно, — сделала ещё пару шагов назад, сохраняя молчание и опустив глаза в пол, — Я быстро.       Изучала каждое её движения, передёргиваясь. Стало настолько тревожно, что приобняла косметичку.       — Всё, — отошла от зеркала, а я медленно подходила к нему, — Надо зашить, — показала пальцем на молнию, — Агата? — она коснулась аккуратно плеча, — Ты в порядке?       — Да, — кивок, — Подшивать ничего не надо. Спасибо.       — Вы сейчас уезжаете? — я молча кивнула, — Оно может порваться в пути, но, — не выдержала и прикрикнула.       — Нет времени на подшивание!       Да и я во второй раз не влезу.       — Извини, — развернулась и продолжила уборку ванной.       — Подожди.       Как-то плохо вышло.       — Прости, что накричала.       — Не стоит просить у меня прощения, — показались идеально белые и прямые зубы.       Чувство чего-то зловещего и непредсказуемого оставалось за спиной.       Открутила колпачок тонального крема и нанесла его на лицо. Не знала, как правильно наносить крем, поэтому использовала слишком много косметики. Чёрт! Пришлось стирать влажной салфеткой и начинать заново. Взяла кисточку. С ужасом поднесла её трясущейся рукой к румянам персикового оттенка. И куда наносить? Слега коснулась кончиком кисти щёк, растушевала холодными пальчиками. Хотелось очень сильно понравиться не только гостям, но и мальчику в том доме. Открыла палетку с десятком разных оттенков теней. Коснулась новой кисточкой ярко-розовых блесток. Поднесла к уголкам глаз. Достала жидкую подводку, наметилась рисовать мамину стрелочку, аккуратную и чёткую. Линия получилась справа ужасно кривой. Нет-нет-нет! Кинула в сторону подводку, пытаясь не заплакать.       — Агата? — андроид тут же встала рядом, — Ты чего? — подняла с пола причину подступающих слёз и поставила на раковину, — Ну, — посмотрела на меня, — Не беда, — она взяла ватный диск, скрутила в трубочку и намочила, — Могу помочь? — я кивнула, поджав губы, — Ты так переживаешь, что не получилось с первого раза. Всё приходит с опытом, — вытерла стрелку.       — Зачем тогда вообще существует человек, если он не может всё сделать идеально и правильно?       — А смысл существование прибора, — голос ровный и спокойный, лицо не выражало эмоций, — Если им никто не пользуется?       — Ты не могла бы жить сама по себе?       Она не ответила на мой вопрос.       Лёгкие касания кистей и мягкие прикосновения по коже успокаивали и расслабляли. Чувство безопасности впервые. Закрыла глаза. Почувствовала, как остриё подводки коснулось кожи с правой стороны. Андроид тихо спросил: «Как у мамы сделать?».       — Ты поняла, что я хотела нарисовать мамины стрелки, — голос стал тише, — У меня выходило похоже?       — Да.       — А она поймёт, что у нас одинаковые стрелки?       — Для тебя это важно?       — Очень, — после этих слов робот замер, будто обдумывая мой ответ.       — Держи, — дала в руку подводку и развернула к зеркалу, — Крепче, — взяла меня за сжатый кулачок с косметикой, приподняв руку и поднеся её к левому глазу, — Она тоньше, — лицо андроида повёрнуто ко мне, — Проведи ещё раз, — пауза, — Не бойся, — пальцы всё равно дрожали, — У тебя всё получится, — машина крепче схватилась.       — Правда?       — Андроидам не за чем лгать.       Чувствовала холод её пальцев, нежно сжимавших и ласково ведущих мою кисть. С трепетом наблюдала, как острый грифель подводки коснулся века. Машина не дышала, не излучала тепла, физического тепла. Но что-то считывалось в этом аккуратно придерживании.       — Смотри внимательно, — произнесла она, — Сначала возьми подводку под углом к веку, примерно в сторону виска.       Её хватка на моей ладони стала твёрже. Я замерла, стараясь не вздрагивать и полностью сосредоточившись на проведении идеального штриха. Чёрная линия начала протягиваться вдоль ресниц.       — Умница, Агата! — воодушевляющее восклицание, — А теперь самое сложное – нарисовать стрелку на уголке. Для этого плавно отведи карандаш с самого края века вверх, — рука андроида потянула мою вслед за движением, — На раз и два, — линия становилась длиннее, с лёгким изгибом на конце, — Стрелка должна быть немного вытянута, но не слишком, — улыбалась, — Помни, что она идёт в направлении к бровям, — я посмотрела на неё, — Ты очень красивая девочка.       — Спасибо, Мира, — впервые назвала по имени.       — Не за что, — она взяла тазик с разными моющими средствами, — Могу оставить тебя одну? — подошла к выходу из ванны.       — Да, — печально произнесла, сдерживая слёзы.       — М? — застыла, смотря на меня, — Тебе не понравился результат?       — Нет-нет, — помахала ладошками, выставив их перед собой, — Он идеален! Я, — сердце застучало, — Просто хотела, чтобы мама, — опустила голову, сжав ткань юбки в кулачках, — Меня научила.       — Понимаю твою грусть, дорогая. Разделить особенный момент с мамой было бы намного приятнее и значимее для тебя, — подняла макушку, глядя на Миру, — Я всего лишь машина, набор программ и алгоритмов. Могу с лёгкостью научить тебя техническим навыкам макияжа, но не в силах заменить то тепло и нежность, которые исходят от родительской любви, — подошла к стоящей с тазиком фигуре, — Не расстраивайся, ведь теперь ты можешь попрактиковаться, а когда мама будет свободна, она сможет добавить в макияж свою изюминку. Просто попроси Лидию Константиновку, — улыбалась, — Уверена, что она тебе не откажет при свободном времени.       Мои глаза слегка затуманились. Захотелось обняться. Если попрошу, то это будет странно. Это же не человек. Но и на мишку плюшевого не похоже. Не могла никак не понять, что за странные и противоречивые чувства внутри. Кончики пальцев дрожали, губы поджались, глаза заслезились.              * * *              «Прости, дневник, что долго не писала!       Сегодня случилось ужасное. Прямо во время посиделок разорвалась юбка платья! Я переела, и она порвалась! Чёртова молния! Все смотрели, а Мирослав смеялся громче всех и тыкал пальцем! Мама со всеми поругалась из-за меня. Слава сказал, что я толстая корова. Мама оскорбила всех, заступившись за меня. Уезжала очень злая, молчала много. Я пыталась сдержать слёзы, чтобы её не расстроить. Не очень вышло, короче. По приезде заперлась в комнате и плакала. Матушка хотела зайти, но я не пустила. Она говорила за дверью, чтобы я никого не слушала, что лучше меня нету на свете. Тогда зачем эти диеты? Косметика? Платья? Зачем ты врёшь, мама?! Потому что мы родня??? Ненавижу этот день жизнь!       Разрезала ножницами платье. Стояла в нижнем белье перед зеркалом. Ненавижу тебя! Ты всё испортила! Посмешище! Жирный клоун! Тварь! Негодяйка! СДОХНИ УЖЕ!       Хочу рыдать, как никогда не рыдала! Кричать на всю квартиру, пока соседи не вызовут полицию! Рвать на себе волосы и биться тупой головой о стену! Мира же предложила подшить. А я? Дебильная!       На бёдрах виднелись растяжки. Хочу избить себе руки и ноги до синяков, откусить все до жути уродливые жирные пальцы на ногах и руках. Расцарапать огромные ляжки, съесть губы. Взять этот маленький красный канцелярский ножик на тумбочке, лезвие которого измазано непонятной липкой жижей и грифелем простого карандаша, и наконец-то исправить тело и лицо.       Отрезать щёки, что иногда кажутся настолько большими, что невозможно спокойно выйти на улицу, не распустив волосы. Изрезать нос, лоб и подборок, постоянно изуродованные чёрными точками и прыщами, не перекрывающиеся косметикой. Коснуться орудием ключиц и рёбер, сделав углубления, чтоб были виды. «Убрать» часть предплечья у рук да так, чтобы теперь я могла обхватить их пальцами. И дойти до самого ужасного, что сегодня и обрекло меня на позор.       Живот. Отрезать весь этот чёртов жир, добившись плоскости с любого ракурса, осиной талии. Я бы достала себе все органы, лишь бы только ничего больше не болело... раскромсать ляжки, отрезать весь свисающий слой мышц и жира с задней стороны икр. Хочу быть как те невероятные девушки в интернете, в которых все влюбляются и лайкают, воруют их фотографии для фейковых страниц. Подправить лодыжки, проверяя можно ли теперь обвить пальцами это место.       Вырвать сердце, которое так болит от каждого моего действия, пытается достучаться до мозга и показать, что все не настолько ужасно, но ненависть сильнее. Я сдавлю его, теперь ненужный орган разлетится на куски, размажется по стенке.       Из последних сил подползу к зеркалу, посмотрю на это. А там будет лишь ужасное отражение, изрезанное нечто с торчащими костями и дырой в животе, истекающее красной жидкостью, оставляющее яркий след. Мне мерзко. Что не сделаю с собой, а от всего тошнит. Я просто ужасна. Сама по себе. В любом виде. Позор и сплошная неудача!».        * * *              НАШ МАРК. НАШЕ ВРЕМЯ              Вышел из такси в куртке и пижаме. С этой суматохой не было времени даже переодеться. Успокаивал себя мыслями, что так бы и поступил Марк. Хорошо, что адрес был в переписках. Пока ехал эти часы, то пропустил ряд звонков от каждого жителя снятого дома. Только Агате ответил не за долго до прибытия. Она была так взволнована, просила быть осторожным и звонить, если нужна помощь. Ничего не спросила, ничем не нагрузила.       Накал эмоций стих во мне так же быстро, как и возник. Вмиг сознание сложило всё по полочкам. Вначале навещу маму Савостина, поговорю с ней, узнаю, как и чем оказать поддержку. Следом вернусь домой, проверю остальных, спрошу у Есении о человеке, про которого они хотят узнать информацию. Отвечу далее начальству, что готовится просто бомбезная статья, скину имеющуюся информацию в знак доказательства. Под конец вечера ещё раз подниму с Криулиной тему её пищевого расстройства и всё-таки надавлю на необходимость поиска терапевта прямо сейчас.       Снег хрустел под ногами. Перед глазами открылся вид на панельное здание, сделанное в старом стиле. Окраины города. Абсолютная тишина и небольшая разруха. Рядом с входом в подъезд стояла мусорная урна, наполненная пустыми устройствами для электронного курения, бутылками и окурками. Пахло немного странно на улице. Покрутился по сторонам, не обнаружив по близости источника серного запаха. Вбил на сенсорной панельке код от подъезда. Я внутри.       Тёмное освещение. Пастельного оттенка желтоватые стены. На лифте надпись несмываемым маркером: «Выхода нет». Сделал шаг вперёд. Нажал на кнопку «шесть». Она заляпана чем-то липким и неприятным. Вздохнул, сунув руки в карманы. Томительное ожидание и вот я возле нужной двери на шестом этаже. Поднёс палец к звонку. На миг подумал, что разоблачить не должна. Быстро зайду – так же и уйду. Нажал. Услышал механическое пение канареек. Интересный выбор для дверного звонка.       — Кто там? — послышался немного осипший женский голос.       — Мам, — произнёс с каким-то «комом в горле», — Это я, — пауза, — Марк.       Что-то заскрипело и засопело внутри меня.       Дверь отворилась. Передо мной стояла немного согнутая женщина. Я замер. Буквально застыл, разглядывая её. Приветливая улыбка с моего лица пропала. Осталось лишь удивление вперемешку с каким-то непонятным чувством.       Скелет выглядел мощнее, чем она. Скрюченная. Бледная. Слабая. Немощная. Дряхлая кожа. Странные пятна. Блеклые карие глаза. Мутные. Будто неживые. Женщина придерживалась за край двери дрожащей рукой. Быть такого не могло. Она же младше матери Криулиной. Рыжие волосы жиденькие, затянутые в хвостик. Что с ней происходило всё это время?       Ночная сорочка персикового цвета с рюшечками висела на женщине, как на вешалке. Ужаснулся. Тело моё отклонилось немного. Глаза бегали, пытаясь зацепиться за что-то живое в этой картинке. Она с трудом дышала, будто ей давалось это с невыносимой болью в лёгких. Были слышны хрипы. В ушах зазвенело. Не хватало потерять сейчас контроль над телом. Чёрт, я же опасен для общества. Почему забываю?       Мама Савостина напомнила мне погасшую восковую свечу. Тоненькие брови приподнялись, а взгляд её выражал испуг, волнение и какую-то необъяснимую тревогу. Лицо резко покраснело, и она виновато опустила глаза. Почему? Покашляла, прикрыв трясущейся рукой с выпирающими костяшками рот. Губы тоже были бледные, обезвоженные и в крови.       — Зачем ты приехал, Маркуша? — чуть ли не плача произнесла.       — А разве я мог иначе?       Молчание.       Мы неловко и боязно смотрели друг на друга. От неё пахло мылом с розами и шампунем, который напомнил запах гримёрной Есении. Пудра, пыль, дерево и чистая ткань на манекене. Глубоко вдохнул и выдохнул подобно человеку. Почему я подумал про Чарли? В сознании всплыл образ вечного подростка. Кашель снова вырвал из рассуждений в реальность. Она стояла передо мной.       Нет. Ничем не помогу. Ни деньгами, ни силами, ни временем. Последнего у неё как раз-таки очень мало. Благодаря слуху улавливаю насколько фатален каждый для неё вдох. Губы её дрожали. Женщина будто вот-вот и расплачется. А Марк? Что он бы сделал в этой ситуации?       — Проходи тогда, — с досадой проговорила, направившись в какую-то комнату, — Нечего в дверях стоять, — болезненный и глубокий вздох.       — Хорошо.       Быстро разулся и повесил на крючок куртку, чтобы не заставлять её ждать.       В квартире всё лежало на своих местах. Никакого нагромождения, но было заметно, что пыль давно не вытирали, да и полы не мыли. У двери лежали тапочки Савостина. Женщина их хранила здесь? Послышалось, как что-то разбилось. Я подбежал на кухню. Осколки чашки лежали повсюду.       — На счастье, — с облегчением произнёс, присев на корточки.       Предпочитал разглядывать остатки чашки, лишь бы не видеть редеющие ресницы, и эту немую истерику на лице. Может ей предложить убраться в квартире? Нет, так подмечу её слабость. Было видно по уложенной аккуратно посуде, минимализму, что женщина следила за порядком, но в силу болезни перестала справляться с какими-то вещами. Выпрямился. Да, я намного выше неё.       — Как доехал? — её голос переменился, стал натужно веселее и бодрее.       — Как видишь, — улыбнулся, — С корабля на бал, — она похихикала, прикрывая рот.       — Так соскучился по блинам, что аж в ночнушке примчался? — она делала вид, что не умирала прямо здесь и сейчас.       — Да, — закивал, — Может, — посмотрел на сковородку, — Приготовим их вместе?       Сквозь занавески прокрались лучи обеденного зимнего солнца. Они осветили гладкий чистый столик и старенькую плиту, где на ручке виднелась самодельная наклейка какого-то выдуманного герба. Мать Савостина, хрупкая и бледная, встала у разделочной доски. Её худые пальцы потянулись к яйцам, а я достал муку, насыпав в стакан. Седые пряди выбивались из-под тёмно-рыжих волос. Вздыхала с трудом, но широко улыбалась. Я даже поверил, что это не конец.       — Как Агаточка поживает? — смотрела с любовью и теплотой снизу вверх.       — Руководит во всю свадьбой.       — Ты б помог ей, — схватилась за виски, когда попыталась потянуться за маслом, — А то это такой стресс, — достал сам подсолнечное масло, — Она же беспокойная девушка. Позаботься об её нервах.       — Куда ж денусь?       Я отнял жизнь её сына.       — С работой разберусь и буду выбирать нужного цвета коробочки и ленточки.       И я отнял возможность ей поговорить с ним.       — Подай ванилин в этом ящике, — дрожащая рука указала на место в двух шагах от меня, — Спасибо, Маркуша.       — Мам, — вырвалось с треском, — А я встретился с Федей.       Зачем рассказал об этом?       — О, — она заметно повеселела, — После стольких лет? Это явно хороший знак! — с облегчением выдохнула, — Ты так переживал, Маркуш, — приложила руку к сердцу, — Как вчера помню.       — Что ты помнишь?       — Пришёл, — подключила блендер к розетке, — Лица на тебе будто не было. Ещё спросила: «Что случилось?». А ты ответил так равнодушно: «Я предал Федю». Ничего не стал пояснять, не ел ничего неделю, а потом попросил больше никогда о нём не спрашивать, — ахнула, — Как он? Вы помирились?       — Да, вновь дружим. Роботов конструирует и ремонтирует сейчас в «Потёмках». Слышала про этот цирк? — кивнула, — Ты прямо рада.       — Столько лет ты беспокоился. Не говорил, но я же чувствую! — махнула рукой, — Никогда мать не слушаешь, а ведь просила со мной поделиться, я бы совет дала и помирились бы быстрее, — поджала бледные губы, — Когда дружба настоящая, то она не стирается ничем. Впустил в сердце человека, то всё! — воскликнула, — Уже не прогнать вовек.       — Да, — кивал, будто понимая, о чём она, — У Рины тоже всё хорошо, — стало очень грустно.       — Это здорово, — включила блендер.       Ингредиенты перемешивались в глубокой миске. Мука рассыпалась пушистым облачком, яичные желтки разрывались, а молоко и мука окрашивали всё в бежевый оттенок. Комочки пропадали с каждым движение венчика блендера. Шум расходился по всей комнате. Хотелось, чтоб он не исчезал, ведь тогда можно было не притворяться.       — Раз ты пришёл, то, — развернулась в сторону стола, посмотрев на пакет, — Я вязать научилась, — захихикала, как маленькая девочка, — Представляешь! — махнула рукой, направившись к стульчику, — Спицами, — вытащила белый шарф, — Вот, — надела мне на шею, — Шапку не доделала ещё.       — Потом отдашь.       Я видел маму Марка в первый и последний раз. Не хотел верить, но понимал, к чему всё идёт. Она наверняка не операбельна. Она уже должна лежать в гробу, одетая в красивое платье с закрытыми рукавами.       — Но шарф ты заберёшь, — тыкнула пальцем мне в грудь, — Прямо сейчас, — пришлось согласиться, — Наливай масло! Сделаем твои любимые, — завязал шарф, — Ну сейчас-то можно и снять.       — Останусь в нём, — тепло окутывало шею.       Язычки пламени касались сковородку, и вскоре раскаленное масло приятно зашипело. Зачерпнув первую порцию теста, мама осторожно вылила его на сковороду. Мама? Я совсем запутался в этой лжи. Тесто немного растеклось, а затем начало подрумяниваться по краям. Женщина ловко подцепила первый блин лопаткой и перевернула его. Воздух вокруг благоухал сладким, с лёгкими маслянистыми нотками, ароматом. Следующую порцию блинов сделал я, повторяя в точности её технику.       — Как румяны, — ахнула, — Как хороши, — похлопала меня по спине, — Без единой подгорелой корки, — улыбалась, — Уже лучше меня готовишь! Агата научила?       Кивнул. Просто кивнул. Не хотелось отвечать. Не хотелось говорить. Не хотелось быть свидетелем смерти.       — На самом деле я так рада тебя видеть, — прижалась, приобняв за плечо, — Такой ты у меня хороший, — погладила, — Но всё время пытаешься за всеми угнаться, — поправила мне волосы.       — О чём ты, мам?       — О чём? Как о чём? — дала слегка мне ладонью по лбу, — О тебе, дурной! Конечно, хорошо, что свадьбой занимается Агата, но у тебя всё всегда наоборот, понимаешь? — неуверенно кивнул, на что она махнула, — В одно ухо, поняла.       Положил последний блинчик на огромную тарелку с золотистым блестящим узором.       — Даже не оделся потеплее. И так всегда у тебя.       — Думаю, — отвечал импровизируя, — Что в тебя.       — Конечно, — прижалась всем телом, — А в кого ещё, Маркуш? — на выдохе, — Не в кого больше.       — Твоя правда, — процитировал цитату Савостина из переписки с мамой.       — До чего же волосы твои хороши, — потянулась и схватилась ладонью, покрытой мукой, — Ой, я дура!       — Всё хорошо, — наклонил голову с улыбкой.       — Ладно-ладно, — вытерла руки о сорочку, — Как Ярочка поживает? Всё ещё играете в «маму и папу» для малышки?       — Думаю, что, — улыбка пропала с моего лица, — Плохие мы ей родители.       — Брось ты, — подошла к раковине, — Чтобы по-настоящему быть плохими родителями, — коснулась полотенца, — Надо очень сильно постараться. Достаточно просто любить.       Вода шумела. Развернулся, чтобы переложить тарелку с блинами на стол.       Резкий кашель. Грохот. Она упала.       Всё случилось очень быстро.       Сердце не билось. Инфаркт? Тромб? Просто сердце остановилось? Как это произошло? Сидел перед телом на корточках. Запах блинов разносился по кухне. Что делать? В голове ни одной мысли. Закрыл ей глаза. Проверил ещё раз пульс. Ничего.       Вымыл руки с мылом. Она лежала. Точно такая же, как в момент открывания двери. Мёртвая и погасшая. Паника начинала подкрадываться и догонять осознание. Достал телефон. Молча набрал номер скорой.       — Алло, скорая, — говорил, придерживая шарф у шеи, — Приезжайте.       — Что случилось?       — У меня, по-моему, мама умерла, — спокойно произнёс, хотя пальцы почему-то дрожали.       — Назовите адрес, — назвал, — Ждите. Скоро приедем, — сбросила.       Подошёл к стопке блинов. Порылся в ящиках и нашёл контейнер. Положил их туда. На столе лежал телефон и тетрадь с ручкой. Пролистал страницы. На них выписан курс лечения на ближайший месяц и расписание посещения врачей. Одни обезболивающие. Поджал губы. Разорвал тонкую тетрадку на клочки. Открыл окно. Увидел чёрную пыль на подоконнике и пыхтящий вдали завод. Швырнул остатки записей в окно. Вместе со снегом клочки разлетались в воздухе, приземляясь вниз.       Стук собственного «сердца» раздавался в ушах. Стал ходить по кухне из стороны в сторону. Вновь посмотрел на наклейку, отодрал её ногтем и выкинул. Старался не смотреть на тело. Увидел на стене снимок. Марк в белой рубашке держит диплом, а рядом с ним мама и бабушка. И никакого на фотографии уже не было в живых. Достал смартфон, набрал Антону.       — Да, Марк? Что вновь у тебя случилось?       — Я могу приехать? — тихо спросил, смотря в карие глаза Савостина на снимке.       — Не уверен, а зачем?       — Отключи меня, — молчание, — Связь пропала?       Ничего не чувствовал.       — Не пропала, — сухо ответил, — Марк, что произошло?       — Я не Марк. Хватит этой лжи. Это всё неправильно, — теперь понял, о чём говорил тогда Натаниэль, — Я хочу, чтобы ты меня отключил, — присел на корточки, — Не могу больше, — говорил уверенно и спокойно.       — Ты что-то сделал?       — Она умерла при мне. Будучи уверенной, что я её родной сын, — подступало раздражение, — Неужели я многого прошу? Всего лишь остановить этот спектакль. Мне не нужен антракт. Это уже настоящий апофеоз, — качал головой, — Я не сделаю никому лучше. Всё моё существование – повод для боли другим. Это бесчеловечный эксперимент.       — Марк, соберись, пожалуйста.       — Да не могу я. Слышишь? Не мо-гу!       — Если хочешь всё закончить, то скинься с тридцатого этажа, — строгая интонация, — Я всё равно понятия не имею, как тебя отключить.       — Вы лжёте, — укусил свой кулак, — Не могли отправить машину, — меня перебили.       — Мог, — продолжил, — Если ты хоть немного переживаешь за людей, то сейчас соберёшься, встанешь и продолжишь существовать.       — Зачем?       — Если от управления откажешься ты, то его быстро займёт кто-то другой. Не сомневайся в этом. Твой противник церемониться с твоими неожиданно возникшими чувствами не станет.       — Антон, — вздохнул, — Я не хочу ничего решать, думать и делать.       — Значит решать, думать и говорить, что делать – буду я.       — Записали в заметки прогресс в работе механического сердца? Довольны собой?       — Я уже давно все выводы по сердцу сделал. Могу его убрать, если приносит душевные муки.       — Чтобы я просто бездушно и надменно расправлялся дальше с судьбами и жизнями других? — пауза, — Нет, спасибо.       — Играй роль, пока можешь, — не дал сказать и слова в противовес, продолжив вести мысль, — А ты можешь! — непривычный от Антона бас послышался, — Обещаю что-нибудь придумать, чтобы вывести безопасно роль Марка из жизни его окружения, — вздох, — А потом найдём тебе высотку и сделаешь, что захочешь. Идёт?       — По рукам.       — Напиши потом хотя бы подробнее, что приключилось. Я работать пошёл, — небольшая пауза, — Держись, — сбросил.       Держаться? На чём? Сейчас ещё ждать констатацию смерти, полицию и ритуальные услуги. Домой вернусь к ночи. Опять врать? Сказать всем, что мама. Что мама Марка в больнице. Взглянул на руку женщины. Здоровьем здоровье, но прихорашивалась до последнего. Забавно, что маникюр сделан. Френч. Всё-таки правильно, что приехал. Она была явно счастлива. Я пытаюсь, Марк, честно. Клянусь, что стараюсь сделать всё, как ты. А судя по словам твоей мамы, ты делал всё, как надо и положено.       И что тогда за история была с Риной и квартирой? И вправду Игнат не зря удивился. Ты слишком хороший сын, парень и друг для такого, Марк Савостин. Фамилия приятная. Не склоняется. Агата Савостин. Почему не останется Криулиной? Подошёл к пакету и сел рядом за стол. Не думаю, что мне пригодится этот шарф. Отдам его одинокой Яське. Нельзя, чтоб всё пропадало бесследно. Бесцельно. Не принеся никому удовольствие и счастья.