Прикосновения, которых не должно быть

— Опять Мизи рисуешь? — заглядывая в альбом Тилла, вслух спросил заскучавший Иван. — А меня так и не дорисовал, хах.  Рука, что только что уверенно водила карандашом, остановилась.  Тилл уже привык к этому голосу, которого не должно быть. Но когда он начинает говорить так неожиданно, мурашки накрывают все тело художника.  — Не отвлекай. Иван сел сзади, прижался к худой спине, и заглядывая через чужое плечо, наблюдал как набросок девушки превращался в полноценный портрет.  Но мазки грифеля становились все резче. Будто Тилл уже забывал черты лица той, кого рисовал. Либо холодные руки Ивана снова капали на нервы. Пальцы скользнули под футболку — ледяные, но уже не такие резкие, словно Иван почувствовал, как напряглось его тело. — Опять злишься? — прошептал он, губами касаясь шеи, не кусая, просто чувствуя поврежденную шрамами кожу. — Отвали, — резко дёрнул плечом Тилл, но не оттолкнул. Не смог. Иван тихо рассмеялся, почти с лаской. Руки медленно пошли ниже — рёбра, живот, бёдра… каждое касание будто знало, куда именно нажать, чтобы сбить дыхание. Дразняще возвращались наверх, и так же спускались, испытывая терпение.  — Блять, это уже не смешно. Не наглей, — выдохнул Тилл, сдавленно, сквозь зубы, даже не обернувшись. Но Иван знал, что это не граница. Что это ещё только предупреждение — пустое, как всегда. Он улыбнулся — и не ушёл. Наоборот, подался ближе, впечатываясь в спину еще плотнее, ладонью обхватывая руку Тилла, всё ещё держащую карандаш. — Расслабься, — сказал он, и его голос звучал теперь куда ниже, почти бархатно. — Я просто помогаю тебе… выразиться. Разве не для этого ты держишь этот карандаш? Чтобы выпускать то, что внутри? Рука Тилла дрогнула. Карандаш выпал из пальцев. — Хочешь — нарисую за тебя, — прошептал Иван и опустил их сцепленные пальцы ниже, к животу. — Или мы с тобой можем изобразить кое-что другое. По-честному. Тилл зарычал, даже сам не осознавая этого. Порывисто выдернул руку, но Иван поймал её обратно. Он не был силой — он был намерением. Собственной тенью, от которой не избавиться. — Отвали, — снова бросил он, но голос был глухим. Осипшим. Грозным только наполовину. — А ты прекрати так реагировать, будто я насильно, — усмехнулся Иван, все еще удерживая его ладонь, но все еще слабо. — Это ведь твоя рука. Я только… подсказываю. Пальцы опустились на живот окончательно, и Тилл сжался, стиснув зубы. Иван уловил это движение и зашептал прямо в шею, туда, где кожа была особенно чувствительной: — Тебе нравится, когда я это делаю. Даже когда злишься. Особенно — когда злишься. Он провёл рукой Тилла сквозь ткань, медленно, с точным нажимом снизу, знакомым до боли. — Не начинай, — выдохнул Тилл, голос уже дрожал. Он не понимал, злится ли он больше на Ивана или на себя. Он не отталкивал. И не сопротивлялся, когда Иван водил его собственной рукой по себе, всё медленнее, всё настойчивее. — Видишь? Всё равно позволяешь. Даже если бьёшься, — хмыкнул Иван, прикусывая край целого уха. — Как всегда. Ты весь напряжён. Но только снаружи. А внутри… внутри ты мягкий, тёплый. Как обычно. Ледяные пальцы обвились вокруг запястья Тилла, смыкаясь в мертвую хватку. Его собственная рука двигалась теперь против воли - нет, хуже - по чужой воле, подчиняясь знакомым приказам, которые он не мог игнорировать даже спустя годы.  Иван вел его ладонь медленно, с отвратительной нежностью, заставляя пальцы скользить по животу, очерчивая каждый рельеф мышц, каждый шрам, который сам же и оставил пару дней назад. Движения были точными, выверенными - он помнил каждую реакцию этого тела лучше, чем Тилл помнил сам.  Когда ладонь наконец коснулась паха, Тилл резко дернулся, но ледяные пальцы лишь крепче сжали его запястье, заставляя прижать ладонь к набухающей плоти. Первое прикосновение было почти невыносимым - собственное тепло против ледяных пальцев, сжимающих его кисть.  Иван заставил его двигаться - сначала едва, просто скользя ладонью через ткань, чувствуя, как тело под рукой напрягается, сопротивляется, но все равно реагирует. Потом сильнее, настойчивее, пока Тилл не закусил губу до крови, стараясь подавить стон.  Хлопчатобумажные спортивные штаны расстегнулись с едва слышным шорохом - дешевая ткань, выцветшая от многочисленных стирок, слишком легко поддалась натиску невидимых пальцев. Холодные кончики скользнули под резинку трусов, и Тилл почувствовал, как его тело предательски отозвалось на это вторжение - теплое, живое, уже напряженное от ожидания, которое он так ненавидел в себе. Его собственная рука, ведомая невидимой, обхватила вставший член. Ладонь была горячей, слишком горячей по сравнению с ледяными пальцами, сжимающими запястье. Первое прикосновение заставило его резко вдохнуть - знакомое, слишком знакомое, как возвращение к старой вредной привычке, от которой никак не избавиться. Движения начались медленные, почти небрежные. Снизу вверх, всей ладонью, с оттягивающей кожу силой, которую Тилл узнал бы с закрытыми глазами. Большой палец провел по головке, собрав выступающую влагу, и он сжал зубы, чувствуя, как по спине пробежала предательская дрожь. Именно так - с этим отвратительным, слишком точным знанием его тела - Иван всегда доводил его до края. Ритм ускорился. Рука двигалась теперь увереннее, сильнее, пальцы сжимались именно в том месте у основания, которое заставляло Тилла выгибаться, откидывать голову на чужое плечо. Он чувствовал, как нарастает это знакомое давление внизу живота, как мышцы напрягаются, готовые к разрядке - но в тот самый момент, когда волна уже готова была накрыть, ледяные пальцы мертвой хваткой сжали основание члена. — Нет... — вырвалось у Тилла хрипло, но это было не сопротивление - это была мольба. Он мог орать, рвать чужие нереальные волосы, но сейчас было не до этого.  Его тело затряслось от мучительного напряжения, живот свело судорогой, пальцы свободной руки беспомощно впились в простыни. Он ненавидел это. Ненавидел, как каждая клетка его тела кричала о необходимости кончить, как член пульсировал в сжатой ладони, не находя разрядки. Иван выждал. Выждал, пока Тилл не начал задыхаться, пока по его спине не побежали капли пота, пока пальцы не начали судорожно цепляться за постель. И только тогда - только когда Тилл уже почти молил о пощаде - позволил продолжить. Рука рванулась в движение с новой силой, быстрее, жестче, точно зная, что нужно сейчас этому телу. Ладонь скользила по влажной от выделений коже, пальцы сжимали именно так, как сводило с ума, большой палец терся по чувствительной головке - и Тилл уже не мог сопротивляться. Он кончил с судорожным выдохом, больше похожим на стон умирающего, чем на крик удовольствия. Губы его дрожали, веки подрагивали, а по щеке скатилась предательская слеза - от злости, от унижения, от невыносимого наслаждения, которое он не хотел испытывать. Теплая сперма залила пальцы, стекая по напряженному животу, пачкая простыни. Но Иван не отпускал. Ледяные пальцы продолжали сжимать его запястье, заставляя провести ладонью по разрядившемуся члену, собрать капли, втереть их обратно в кожу - метку, напоминание, клеймо. Тилл зажмурился, пытаясь отстраниться от собственного тела, от этого унизительного зрелища, но убежать было некуда. Он чувствовал все. Каждую последнюю пульсацию, каждую каплю, каждый стыдливый трепет своего тела, которое все еще отзывалось на прикосновения, даже после кульминации. И самое страшное - холодные губы, прижавшиеся к его мокрой от пота шее, беззвучный смех, который он слышал кожей, а не ушами. Но убежать было некуда.  Он был жив.  А Иван - нет.  И это будет продолжаться.