Свет из-под шрамов

Му Цин проснулся до будильника. Снова. Тело продолжало жить своей — больничной — жизнью, разбитой на ритмы уколов, перевязок и часов, в которые приходят и в которые не приходят. Сегодня — не пришли. Пока. Он лежал, не открывая глаз, и слушал. За дверью была та самая стерильная утренняя какофония: гул поломоек, шаги медсестёр, шуршание бахил. Слишком раннее солнце било в глаза — неприятно, словно кто-то держал у лица фонарь. Он перевёл взгляд в сторону. Фэн Синь спал на своей куртке, устроившись на полу, прислонившись к стене. Поза неудобная, почти аскетичная. Но он спал крепко, безмятежно. Как будто и не было ни десятка лет молчания, ни обид, ни ссор. Как будто всё это — неважно. Му Цин смотрел на него долго. И с каждой секундой внутри росла злость. Медленная, подтачивающая. Не настоящая — такая, которую испытывают не на врагов, а на себя. Почему он здесь? Почему выглядит так, будто никогда и не уходил? Почему мне хочется, чтобы он остался? Он отвернулся. Медленно подтянул на себя простыню. Попытался усесться в кровати — тело сразу взбунтовалось. Но он молчал. Не хотел разбудить Фэна. Или — наоборот, боялся, что тот не проснётся. Всё ещё не мог разобраться. Он знал каждую деталь этого человека: как у него всегда в кармане мятная жвачка, как он щурится, когда пьёт горячее, как поджимает губы, если держит внутри раздражение. Знал — и не знал больше ничего. Потому что с того момента, как они расстались, всё, что было между ними, перестало быть «сейчас». Осталось — как тень на фото. Му Цин взял термос, всё ещё стоящий на тумбочке. Налил себе немного бульона. В комнате запахло домашним — неожиданно тепло. Почти раздражающе тепло. Он ненавидел себя за то, что ощущал комфорт. И за то, что ждал этого вкуса. Ждал человека. — Уже не спишь? — донёсся голос снизу. Му Цин дёрнулся. Фэн Синь потянулся, моргнул, опёрся спиной о стену. — Ты храпел, — сказал Му Цин. — Врёшь. — Да. Просто хотел, чтобы ты знал: я слышал, как ты дышишь. Фэн хмыкнул, встал. Потянул плечо, хрустнул пальцами. — У тебя есть нормальное место для сидения? — Ты на него не заслужил. — То есть мне снова пол? — Или стул. Фэн выбрал стул. Подвинул его к кровати. — Ты всегда был язвой по утрам? — Я всегда язва. Утро здесь не при чём. Они замолчали. Он поставил стакан перед Му Цином, молча — как вчера, как позавчера. Никакой суеты. Никаких нежностей. Только забота — почти обыденная, раздражающе терпеливая. Му Цин сжал стакан в руках. — Я начинаю привыкать. Фэн посмотрел на него. — К бульону? — К тебе. — Это плохо? — Это опасно. Фэн отвёл взгляд. — Я не прошу, чтобы ты привыкал. Просто… дай быть рядом. — А потом ты снова уйдёшь. — Не сейчас. — Значит, потом. Он не ответил. И это молчание — Му Цин услышал громче слов. День начинался. На улице уже слышались звуки машин. Окно заливал утренний свет, беспощадный и чистый. Му Цин, поймав своё отражение в стекле, вздрогнул: слишком усталое лицо. Чужое. — У тебя седой волос, — заметил Фэн. — Давно. Просто ты его раньше не замечал. — Я не успел. Он вздохнул. Му Цин поднял на него взгляд. — Не начинай снова. — Что — снова? — Говорить, что ты сожалеешь. Я не знаю, что с этим делать. Фэн пожал плечами. — Тогда просто слушай. Или не слушай. Но я всё равно скажу. — Что? — Я… был идиотом. Не потому что ушёл. А потому что думал, что тебе всё равно. Му Цин хотел отрезать: «Так и было». Но не смог. Потому что не было. — Мы оба тогда были глухи, — тихо сказал он. — А теперь? — А теперь... я слышу, но не знаю, что отвечать. Фэн встал. Подошёл к окну. Открыл его немного — в палату ворвался прохладный воздух. — Ты помнишь, как однажды мы сбежали с пары и поехали за город? Му Цин моргнул. — Я тогда забыл куртку, и ты дал мне свою. Она воняла сигаретами. — Это не мои были. Я просто не стирал её месяц. — Отвратительно. — Но ты тогда не отдал её. — Потому что замёрз. Не романтики ради. Фэн улыбнулся. Му Цин отвёл взгляд. — Иногда я думаю, что всё было бы проще, если бы мы были другими, — пробормотал Фэн. — Но мы — это мы. И даже если бы у нас был шанс переиграть… — Мы бы снова всё запороли. — Да. И вдруг — смех. Первый за долгое время. Не истеричный, не неловкий. Просто — тихий, освобождающий. — Тебе нельзя смеяться, — сказал Фэн. — Ты ещё не восстановился. — Тогда не заставляй меня. Му Цин сделал глоток. Закрыл глаза. Боль в ноге давила, но уже не так ярко. Или просто — стало легче оттого, что кто-то рядом. — Сегодня ты тоже останешься? — спросил он. Пауза. — Если позволишь. — Позволю. Пока. Но не обещаю, что завтра не попрошу уйти. — А я не обещаю, что не вернусь. Му Цин не ответил. Только откинулся на подушку и, впервые за всё это время, позволил себе закрыть глаза.

***

Больница просыпалась лениво. Как и всё в этом городе летом: будто под плёнкой жары, как под мутным стеклом. Воздух в палате был сухой, пыльный, несмотря на открытое окно. Му Цин не чувствовал ног до колена, но был твёрдо намерен сегодня выбраться хотя бы на улицу. Не ради свежего воздуха — ради ощущения, что он ещё может что-то сделать сам. — Ты уверен? — спросил Фэн, когда тот уже пытался поставить ногу в ортез. — Я не собираюсь подавать тебе заявку на марафон. Я просто хочу пройти тридцать шагов в одну сторону. — И столько же обратно. — Спасибо за арифметику. Без тебя бы не справился. Фэн не возразил. Вместо этого он взял ходунки и поставил их у кровати, придержал за локоть. Му Цин вздохнул. Он ненавидел это — зависимость, физическую слабость, необходимость принимать помощь. Особенно от него. И особенно — потому, что хотелось согласиться. Хотелось опереться. Они двигались медленно. Палата, коридор, спуск по пандусу. У Фэна была удивительная особенность — двигаться рядом так, чтобы не мешать, но быть достаточно близко, если понадобится. Это качество он раньше замечал в нём только на тренировках — тогда, в студенческие годы, когда Фэн всегда подстраивался, но никогда не навязывался. Теперь это обостряло память. Во дворе было тихо. Раннее утро — смена ночных дежурств ещё не закончилась, дневные только начинали подтягиваться. Медсёстры курили у стены, прикрывшись от солнца. Где-то пищал грузовой лифт. В остальном — тишина. Му Цин сел на лавку под вязом. Его сердце колотилось, как после подъёма в гору. Ноги гудели. Фэн молча присел рядом. Немного в стороне. — Ты всегда хотел тишины, — заметил он. — Хотел. Но не такой. — Какой? — Пугающей. Они замолчали. Му Цин закрыл глаза — солнце било сквозь веки, обжигающе ярко. Он не носил очков, с тех пор как разбил старые в аварии. Фэн обещал принести новые, но тот день всё никак не наступал. — Ты говорил, что хотел уехать, — вспомнил Му Цин. — Хотел. Почти уехал. — Почему остался? Пауза была долгой. — Потому что ты попал в больницу. — То есть… если бы я остался жив-здоров, ты бы исчез? — Му Цин… — Просто ответь. Фэн посмотрел на него. Глаза были усталые, чуть припухшие от недосыпа. — Я не знаю. Наверное, да. Мне казалось, что ты давно не хочешь, чтобы я был рядом. — А ты? Он отвёл взгляд. — Я всегда хотел. Просто… боялся, что это больше не нужно ни тебе, ни мне. — Ты ошибался. Му Цин сказал это неожиданно для самого себя. Не планировал, не обдумывал. Просто — вырвалось. Фэн чуть повернулся к нему, но не стал развивать тему. Правильно. Это был один из тех моментов, когда любое слово разрушит молчание, а молчание — единственное, что даёт почувствовать что-то настоящее. — Я помню, как ты смеялся, когда мы смотрели тот дурацкий фильм в общаге, — сказал Фэн после паузы. — Ты смеялся до икоты. Хотя говорил, что комедии ненавидишь. — Потому что ты хихикал, как идиот. — Потому что ты прижимался ко мне, а я делал вид, что ничего не чувствую. Му Цин посмотрел на него исподлобья. — Тогда ты тоже был идиотом. — Мы были оба. Он кивнул. — И всё ещё ими остаёмся. Ветер подул — лёгкий, пахнущий липой и лекарствами. С деревьев сыпались пыльные жёлтые цветы. Один опустился на ладонь Му Цина. Он провёл по ней пальцем, как будто хотел стереть что-то. — Лань Чан тебе писала? — спросил он вдруг. Фэн вздохнул. — Да. Вчера. — Она знает, что ты здесь? — Знает. — И? — Она считает, что я снова совершаю ошибку. — А ты? — Я не знаю. — Хорошо. Честно. Фэн медленно перевёл взгляд на него. — А ты? Ты считаешь, что я совершаю ошибку? — Я думаю, ты пришёл не вовремя. — И всё-таки я здесь. — И всё-таки я не выгнал тебя. Снова — тишина. На этот раз она не была пустой. Она была… обоюдной. Как заключённый договор. Ты останешься — пока я позволяю. Я буду — пока ты не сломаешься. Му Цин потянулся, сел ровнее. Боль пронзила ногу, он зашипел. — Хватит на сегодня, — сказал Фэн и уже тянулся к нему, чтобы помочь. Му Цин поднял руку. — Не трогай. Я сам. Он встал, держась за ходунки, и направился обратно. Медленно, с усилием, с каждым шагом ощущая, как натягиваются мышцы, как ломит в суставах. Но шел сам. Фэн шёл рядом. Не касался. Не подталкивал. И это было правильным. Уже у входа Му Цин сказал: — Завтра — снова выйдем. — Конечно. — Но ты не помогаешь. Только идёшь рядом. — Понял. Му Цин остановился, перевёл дух. — Это всё, что я могу тебе позволить. Пока. Фэн чуть улыбнулся. — Пока — это уже больше, чем ничего.

***

Когда Му Цин вернулся в палату после прогулки, в его теле было всё то же — но что-то внутри сместилось. Он чувствовал это не сразу. Сначала был только усталый жар в суставах, резкая пульсация в ноге и привычная тошнота от обеда, который снова не доел. Потом — пустота. Не в драматическом смысле, а буквально: Фэн ушёл. Без разговоров, без пафоса. Просто сказал: — Сегодня мне надо на подработку. Утром вернусь. И ушёл. Му Цин ничего не ответил. Только кивнул. Он даже не посмотрел ему вслед. Или — специально не посмотрел. Не хотел, чтобы тот заметил. Теперь в палате было тихо. Окно открыто. С улицы доносились звуки: редкие машины, воронье, щелчок дверей, когда медсёстры заходили в соседние комнаты. День медленно заканчивался. Закат падал полосами на кафель. Один из лучей доставал до ног Му Цина — и он в очередной раз убедился, как сильно его тело изменилось. Постранело. Стало чужим. Тяжёлым. Он не включал телевизор. Не открывал книгу. Не трогал телефон. Просто сидел. И ждал. Сам не знал чего. Каждый звук за дверью казался шагами. Каждый голос — голосом Фэна. И каждый раз — разочарование. В какой-то момент он понял: не просто скучает. Ему... легче, когда Фэн рядом. И это пугало. Он взял телефон. Открыл диалог с ним. Там была только одна строчка от него: «Позвоню, если задержусь». Му Цин долго смотрел на экран. Потом набрал: «Ты задерживаешься?» И тут же стёр. Слишком... нуждающееся. Слишком прямо. Слишком не по-его. Он положил телефон обратно на тумбочку, откинулся на подушку. С потолка смотрела тусклая лампа. Комната была освещена неровно, мёртво. На стене тень от капельницы выглядела как перекрученная рука. Он закрыл глаза. Тишина начала звенеть. Плотная, болезненная. Внутренняя. Во сне он оказался в старом парке. Где-то между прошлым и забвением. В руках был стаканчик с лапшой быстрого приготовления, на ногах — те старые потрёпанные кеды, которые он давно выкинул. Ветер пах жареным мясом, дождём и дымом от костра. Он обернулся — и увидел Фэна. Тот смеялся, что-то говорил, ронял бутылку газировки. Было тепло. Невыносимо спокойно. Он хотел дотронуться до него — и проснулся. Сердце билось в горле. В комнате было темно. На часах — 03:24. За окном — ветер. Он всё ещё не пришёл. Му Цин взял телефон. Снова открыл диалог. Написал: «Я проснулся» И снова стёр. Это тоже звучало не так, как надо. Не то, что хотел сказать. А что хотел? Что скучал? Он выключил экран. Проглотил тяжёлый ком в горле. Утро он встретил с головной болью. Свет ударил в глаза слишком резко. Ноги снова ныли. Он натянул на себя одеяло, как будто это могло спрятать его от ощущения… пустоты. В 08:04 дверь открылась. Без стука. Без предупреждения. — Доброе утро, — сказал Фэн, как ни в чём не бывало. В руках — тот же термос, тот же пакет с завтраком. Та же куртка. Такая же, как и три года назад. Как будто и не было расстояния. Му Цин смотрел на него молча. Сердце ёкнуло. Но голос был холоден: — Ты опоздал. — На восемь минут. — Я считал. Фэн усмехнулся. — Я думал, ты не скучал. Му Цин отвернулся к окну. — Я и не скучал. Просто... слишком тихо без твоих глупостей. — Тогда я продолжу шуметь. — Только не надо снова читать вслух новости. — Но там был отличный заголовок! «Пенсионер с курицей атаковал водителя такси» — это же шедевр. — Я предпочту боль в ногах. Фэн поставил еду на тумбочку, не приближаясь. — Му Цин. — Что? — Я не мог прийти вчера. — Я и не ждал. — Правда? — Нет. Пауза. Тишина. Утро медленно лезло в комнату вместе с запахом чая и соевого соуса. Му Цин снова посмотрел на него. — Я не знаю, что мы делаем. — Я тоже. — И всё равно… ты здесь. — Потому что ты — здесь. Слова прозвучали просто. Без надрыва. И именно это — выбило почву из-под ног. Не театральность, не извинения. Присутствие. Как константа. Как старый запах куртки, оставшийся на подушке. Му Цин опустил взгляд. — Сегодня останешься? Фэн подошёл ближе. — Если ты хочешь. — Не знаю. — Тогда я просто... посижу рядом. До тех пор, пока ты не скажешь: «Хватит». Му Цин молча кивнул. Фэн сел рядом. И больше никто ничего не сказал.

***

POV: Фэн Синь Я вышел из больницы чуть позже семи. Августовский воздух был густой, как разбавленный мёд — липкий и тяжёлый. На плечах — старый рюкзак, в котором гремел контейнер с недоеденным ужином, который я собирался принести Му Цину. Он отказался. Сказал, что не голоден. Но не это было причиной, почему я не остался. Причина была в том, что я боялся остаться. Мы всё чаще молчали. Но в этом молчании уже не было злости. Оно становилось… тёплым. Опасным. Потому что я снова начинал чувствовать себя рядом с ним так, как не позволял себе чувствовать последние годы. Именно это было страшнее всего. Я прошёл пару кварталов, потом свернул в закусочную, где иногда подрабатывал в ночные смены. Поздоровался с Лао Ли — он, как всегда, мыл стекло, ворча себе под нос. — О, Фэн! Ты же не должен был сегодня… — Я передумал. Ночь длинная. Он только кивнул. Я натянул фартук, встал за стойку. Было тихо. Пусто. Несколько студентов заказали лапшу навынос, кто-то взял кофе. Часы тянулись медленно. Внутри — только гул вентиляции и моих собственных мыслей. Иногда я доставал телефон. Смотрел на экран. Пусто. Му Цин не писал. Я тоже. Ближе к полуночи я вышел на задний двор — покурить. Хотя я бросил, черт возьми, три года назад. Просто стоял, дышал тяжёлым воздухом и смотрел в небо, на котором не было ни звезды. Я боялся. Даже не того, что снова полюблю. Я и не переставал. Я боялся, что он — нет. Потому что с ним всё всегда происходило тише, медленнее, глубже. Он не говорит прямо. Он выжидает. Он отпускает только тогда, когда уверен, что никто не заметит. И сейчас он был рядом, позволял мне быть — но не звал. Не держал. Это значило: я могу быть… но не быть нужен. И я стоял, прислонившись к кирпичной стене, ощущая, как от кофе ноет в желудке, и спрашивал себя: А если я снова не выдержу? А если позволю себе больше, чем он готов дать? Я помнил, как он смотрел на меня, когда я впервые вернулся к его койке. Словно проверял: останусь ли, когда станет хуже. А потом — как морщился, когда я клал еду на стол, приносил воду, читал ему новости, делал вид, что всё легко. Ничего не было легко. Я бывал у Му Цина в жизни дважды — в хорошие дни, и в катастрофу. Кажется, я всегда появлялся, когда он уже почти не нуждался. Или когда было слишком поздно. Я хотел остаться. Но знал: если останусь — не смогу быть просто тем, кто сидит в кресле рядом. Я уже давно не просто друг. Я пошёл домой только к трём утра. Медленно. В груди было ощущение тугой струны, которая вот-вот лопнет. В подъезде пахло чем-то прелым, как и всегда. Я сел на пол рядом с входной дверью, не включая свет. Спина затекла от усталости, глаза резало. Му Цин, возможно, не ждал. Или ждал. Я не знал, что хуже. Я хотел написать, объяснить. Но любые слова казались оправданием, а он их ненавидел. "Прости. Я не справился с этим вечером. Завтра — обязательно." Я не отправил. Я просто уснул, сидя на полу, с телефоном в руке. И проснулся в 07:40 — с болью в шее и ощущением, что провалил экзамен, который сам себе устроил. На пути к больнице я купил горячие пирожки и соевый напиток — знал, что он их не любит. Но ел. Потому что я приносил. Смешно. Глупо. Грустно. Когда открыл дверь в его палату, он не удивился. Просто смотрел. Слишком спокойно. — Ты опоздал, — сказал он. — На восемь минут, — ответил я. — Я считал. — Я думал, ты не скучал. — Я и не скучал. Просто... слишком тихо без твоих глупостей. Я улыбнулся. Он снова был жесткий. Значит — ждал. Значит, скучал. А я… Я всё ещё боялся. Но остался.

***

Му Цин давно знал: вещи, которые кажутся случайными, почти всегда говорят больше, чем слова. Именно поэтому он редко оставлял свои вещи разбросанными, всегда запирал компьютер и держал личные заметки под паролем, который сам же и забывал. Контроль — вот что удерживало его на плаву. Именно поэтому он не должен был читать. Именно поэтому он прочёл. Всё началось с телефона. Фэн ушёл ненадолго — за водой или за новой книгой, он не уточнил. Му Цин остался в палате один. День был пасмурный, свет в окне — рассеянный, и ничего не предвещало... да в общем-то и не случилось ничего. Просто телефон Фэна, оставленный на прикроватной тумбочке, загорелся, экран мигнул, высветив черновик в мессенджере. «Ты, наверное, уже спишь. Я не знаю, зачем пишу, если всё равно не отправлю...» Му Цин тянулся к воде. Остановился. Замер. Он не хотел читать. Правда. Но это не было сообщением — не было даже письмом. Это был неотправленный, висящий в воздухе вздох. Полуслово. И разве он не имел права знать? Разве не заслужил, если уже столько дней позволял Фэну быть рядом? Он взял телефон. Нажал на экран. Прочёл. Черновик. Ты, наверное, уже спишь. Я не знаю, зачем пишу, если всё равно не отправлю. Просто... легче, когда слова хотя бы куда-то выходят. Я не пришёл не потому, что не хотел. Я не пришёл, потому что хотел слишком сильно. Я не знал, выдержу ли. Ты лежишь там, весь в бинтах, с этой злой складкой между бровей, и даже тогда держишься так, будто готов меня выгнать, если я ошибусь хоть на полшага. Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь, когда думаешь, что я не смотрю? Думаешь, я не понимаю, что тебе больнее, когда рядом кто-то, кому ты когда-то верил? Но ты ошибаешься, Му Цин. Я не пришёл, потому что впервые за долгое время почувствовал, как снова хочу остаться. И испугался этого. Ты не обязан это знать. Поэтому я не отправляю. Просто — пусть оно останется тут. Му Цин медленно опустил телефон. Руки дрожали. Не от гнева. От узнавания. Он знал этот голос — даже в тексте. Узнавал фразы, паузы, даже способ, которым Фэн не ставил точки в конце предложений, когда сомневался. Это был он. Настоящий. Не тот, что приносил чай и делал вид, что всё в порядке. А тот, что когда-то держал его за руку под школьной партой и гладил по запястью, когда Му Цин говорил: «Не трогай меня, я всё равно не нужен». Он вздохнул. Глубоко. Глаза защипало. Он не был готов к этому. Ни к признанию. Ни к тому, что это было не признанием. Потому что письмо — не было отправлено. Он вернул телефон на место. Аккуратно. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Когда Фэн вернулся, Му Цин смотрел в окно. — Я взял апельсины. Ты же говорил, что хочешь кислого? — Я ничего не говорил. — Значит, мне показалось. Ну, не выбрасывать же теперь. Му Цин обернулся. — Ты что-то хотел сказать утром, когда зашёл. — Да? — Ты молчал как-то... иначе. Фэн опустил глаза. — Может быть. — Хочешь сказать сейчас? Фэн покачал головой. — Нет. — Тогда не надо. Пауза. — А ты хочешь? — спросил Фэн. — Нет. — Ложь. Му Цин усмехнулся. — Всё, что ты мог бы сказать, я уже знаю. А всё, что мне стоило бы услышать, ты всё равно не скажешь. Фэн не стал спорить. Он просто сел на край кровати, положил рядом апельсины. — Они кислые. Почти как ты. — Плохая реклама. Они замолчали. В окно ударил ветер. Ночью Му Цин долго не мог уснуть. Письмо, которого не было, сидело у него в горле. Как заноза. Не больно. Но каждый раз, когда он пытался сделать вдох — мешало. Он не собирался говорить. Не собирался ничего признавать. Но и забыть — тоже не мог. Это письмо было слишком... живым. Слишком Фэн. Слишком, как в прошлом. И потому — опасным.

***

— Ты ведь понимаешь, что я не выгоню тебя, ошибись ты на полшага? — бросил Му Цин резко, не поднимая глаз. Он, конечно, понимал, что роет себе могилу, но слова Фэн Синя слишком… разочаровали его? Фэн Синь в самом деле так о нем думает? Тот замер. Он только что вернулся с дежурства, едва успел сбросить куртку и поставить термос на подоконник. В воздухе ещё витал запах дешёвого кофе, но уже начал просачиваться холод больничного утра. — Что? — Ничего, — Му Цин качнул головой. — Забудь. — Нет. Повтори. — Серьёзно, забудь. Фэн молчал. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак. Му Цин сидел в кровати, спина — идеально прямая, подбородок чуть задран. Такая поза, которую он принимал, когда защищался. Или нападал. Часто одно и то же. — Му Цин… — тихо сказал Фэн. — Откуда ты это взял? — Что именно? — Эти слова. — Твои, разве нет? Он почти усмехнулся — будто дразнил. Но глаза его были серьёзны. Слишком. Фэну стало нехорошо. Это было не совпадение. Он знал. Он знал. — Ты читал, — сказал Фэн. Это не был вопрос. Му Цин долго молчал. Потом пожал плечами: — Оставлять такие вещи открытыми — безответственно. Фэн сел на стул. Молча. Положил руки на колени, будто пытался удержать себя от чего-то — от движения, от слова, от побега. — Я не хотел, чтобы ты… — Увидел, что ты умеешь быть настоящим? Голос Му Цина был почти спокоен. Почти. — Увидел, что ты боишься? — продолжил он. — Что ты пришёл не потому, что сильный, а потому что не смог не прийти? Фэн ничего не сказал. В груди стояла стена. А за ней — боль. Он чувствовал себя раздетым. Словно кто-то сорвал с него кожу — ту, которую он так долго наращивал из шуточек, заботы и повседневного тепла. — Прости, — наконец выдохнул он. — Это… не должно было быть твоим. — Но это было. — Не так. — А как? — Му Цин склонил голову. — Скажи. Я послушаю. Фэн поднял на него глаза. Свет из окна падал прямо на лицо Му Цина, подчеркивая тени под скулами, прямую линию губ, почти прозрачную кожу под глазами. Он выглядел… усталым. Не уязвлённым. Скорее — измотанным. — Я не знал, как сказать вслух, — выдавил Фэн. — Слишком долго молчал. Потом стал бояться, что скажу не вовремя. Или слишком много. Или не то. — Ты и не сказал. — Я не знал, слушаешь ли ты. — А ты бы сказал, если бы знал? Фэн замолчал. Это был вопрос-ловушка. Любой ответ — проигрыш. — Может быть, — сказал он честно. — Вот видишь, — тихо сказал Му Цин. — Именно поэтому я не стал спрашивать. Потому что ты всё равно не знаешь, что со мной делать, когда я не ранен. Когда просто я. Фэн хотел возразить. Но не смог. И тогда Му Цин вдруг наклонился вперёд, и его голос стал почти шёпотом: — Ты думаешь, я не боюсь? Думаешь, легко снова тебя пускать — зная, как ты умеешь быть добрым, и как легко исчезаешь? Фэн почувствовал, как что-то внутри смещается. Опускается. Тон Му Цина был почти неуловимо усталый, без гнева. Это было хуже. Это была правда. — Я не исчезаю, — прошептал он. — Нет. Просто замираешь. Перестаёшь говорить. Оставляешь письма, которые не отправляешь. Оставляешь чувства, которые не признаёшь. А я — я потом должен догадываться. Или молчать тоже. Или быть тем, кто делает первый шаг. Опять. Он откинулся назад. Закрыл глаза. Фэн посмотрел на него долго. Долго. Внутри у него было ощущение, будто он стоит на краю чего-то. И всё, что скажет сейчас, определит, сорвутся ли они вниз, или просто — разойдутся навсегда. Но он не сказал. Ничего. Просто остался сидеть. Тихо. Когда спустя час Му Цин вновь открыл глаза, Фэн уже стоял у окна. Руки в карманах, спина напряжённая, взгляд — куда-то вдаль, в серый городской горизонт. — Я не хотел тебя ранить, — наконец сказал он. — Но ранил, — спокойно ответил Му Цин. Фэн кивнул. Медленно. — Я всё равно вернусь завтра. — Я знаю. Му Цин отвернулся. И это был не конец. Но и не примирение. Это было что-то между. Как всё у них в последние дни.