Семеро одну ждут.

Комната давила тишиной. Олисия отряхнула ладони, будто стряхивая с них остатки того вечера. Мысли были ясными и четкими: «Всё, концерт окончен. Хочу к Юнги. Хочу его тепла, его спокойствия и желательно часов на десять забытья». Она быстренько прошла в душ, смыла с себя весь этот день. Голову подсушила полотенцем, оставив волосы лишь слегка влажными. Накинула свой самый мягкий хлопковый халат и босиком, на цыпочках, вышла в коридор. Дверь Юнги, как всегда, была не заперта. Она бесшумно вошла в комнату, окутанную мрак и храп. Он спал, раскинувшись, и выглядел так мирно, что ей стало почти совестно его будить. Почти. Олисия без лишних церемоний приподняла край одеяла и устроилась на его груди, прижавшись щекой к его тёплой футболке. Она вся была холодная, как лягушка, и всем телом впитывала его жарину, как кот на батарее. – Ммм... – крякнул он во сне, инстинктивно обвивая её рукой. И они уснули. Олисия проснулась от приятного чувства. Чья-то рука медленно, лениво перебирала её волосы. Она приоткрыла один глаз. Юнги не спал, он смотрел в потолок, абсолютно спокойный, одной рукой закинув её за голову, а другой продолжая свой неторопливый массаж. – Привет, – хрипло прошептала она, не меняя положения. – Привет, – его голос был низким, прокуренным сном. – Я сначала подумал, что мне приснилось очень приятное, но очень наглое привидение. – Не привидение. Это я. Наглое и холодное. – Это я уже понял. Ты ко мне вползла, как ниндзя-переохладитель, и отобрала половину одеяла. Стандартная схема. – Ты в обиде? – она приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него. Её халат распахнулся, но она не стала его поправлять. Он повернул голову, и в его глазах заплясали весёлые чертики. – Обижаются на утренний кофе с пенкой. А на красивую полуобнажённую девушку у себя на груди – не обижаются. Это из другой оперы. – Полуобнажённая? – она сделала удивленные глаза, кокетливо глядя на свой халат. – А я и не заметила. Наверное, во сне распустилась. – Ужасно неудобно получилось, – deadpan-тоном констатировал он, проводя пальцем от её виска к подбородку. – Придётся разбираться. – И как же мы будем разбираться? – Олисия наклонилась к нему ближе, её губы были в сантиметре от его. – Методом научного тыка, – прошептал он прямо в её губы и, наконец, закрыл расстояние между ними. Поцелуй был медленным, сладким и совершенно не невинным. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Олисия игриво щипнула его за бок. – Так это твой план? Согреть меня до конца? – Что-то вроде того, – он перекатил её на бок, оказавшись сверху, и поддержал игру. – Ты же не против? А то я могу остановиться. Сделать вид, что мы просто пили вместе чай с печеньками. – Если ты остановишься, я тебя этим печеньем и придушу, – фыркнула она, запуская пальцы ему в волосы. – Так что делай что должен. Согревай самурая. – Слушаюсь, – ухмыльнулся Юнги и снова погрузился в её губы, а его руки наконец-то принялись за настоящее расследование причин распахнувшегося халата. Его пальцы скользнули под развязавшийся пояс халата, коснувшись горячей кожи на ее талии. Олисия вздохнула, вжимаясь в него в ответ, ее руки стянули с него футболку, жаждая почувствовать под ладонями всю гладкость его спины, каждую напряженную мышцу. Воздух в комнате стал густым и сладким, как мед. Его губы спустились с ее губ на шею, находил пульс и заставлял его бешено колотиться. Олисия запрокинула голову, позволив ему больше, ее собственные пальцы впились в его волосы. – Юнги... – ее голос прозвучал хрипло и совсем не так, как обычно. Это был шепот, полный настоящего, неподдельного желания. В ответ он лишь глубже вжал ее в матрас, его бедро уверенно легло между ее ног, и она непроизвольно, чисто инстинктивно, двинулась навстречу, почувствовав, как по всему телу разливается сладкая, разъедающая сознание волна. Ее халат окончательно распахнулся, и его ладонь, горячая и чуть шершавая, легла на ее грудь, заставляя ее выдохнуть со стоном. Казалось, еще мгновение – и никакая сила в мире не сможет их остановить. Она уже чувствовала, как его пальцы тянутся к завязке ее штанов, ее собственные руки скользили ниже его пояса... Но вдруг его движения замерли. Он застыл над ней, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Олисия открыла затуманенные глаза, не понимая. – Стой, – его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твердостью. Он не отстранился, но создал между ними крошечную, решающую дистанцию. – Стой, Олис. Остановись. – Что? Что такое? – она прошептала, все еще пытаясь вернуть его губы к своим. – Эта игра... она затянулась. Слишком далеко, – он провел рукой по лицу, сгоняя остатки страсти, и сел на край кровати, повернувшись к ней спиной. Его плечи были напряжены. – Ты не в себе. После вчерашнего. Ты пришла за утешением, а не за этим. – Я пришла за тобой! – в ее голосе прозвучала обида и недоумение. Она приподнялась на локте, стараясь поймать его взгляд. – Я точно знаю, чего хочу. И хочу я именно этого. – Нет. – Он резко обернулся, и в его глазах она увидела не отторжение, а... заботу. Суровую и непреклонную. – Ты дрожишь. И не от возбуждения. Ты на взводе. Если это случится сейчас, утром ты возненавидишь и себя, и меня. Это будет просто еще один способ забыться. Плохой способ. Он наклонился, поднял с пола ее халат и бережно накинул ей на плечи. – Иди к себе. Отоспись. Приди в себя. А потом... если захочешь, мы поговорим. Без всей этой... шекспировской драмы. Олисия хотела спорить, хотела кричать, что он не прав, что все это глупости. Но где-то в глубине души она понимала, что он прав. Дрожь в руках никак не унималась. Она молча, с поражением, завязала пояс халата и сползла с кровати. У двери она обернулась. – Это из-за той метки? Из-за Чонгука? Ты теперь смотришь на меня и видишь испорченную вещь? – вырвалось у нее. Он резко встал. Его лицо исказилось от гнева, но не на нее. – Никогда. Слышишь? Никогда так не думай. Я вижу сильную женщину, которая пережила отвратительный день. И я не стану тем, кто воспользуется ее уязвимостью, как дешевый утешитель. Тебе нужно не это. Иди. Она кивнула, с трудом сглатывая ком в горле, и потянулась к ручке двери. Но ее пальцы замерли на металле. Внутри все похолодело и закипело одновременно. Обида, стыд и злость слились в один ядовитый коктейль. Она резко обернулась. – Знаешь что, Юнги? А может, это как раз то, что мне нужно? Может, именно «дешевый утешитель» – это как раз то, что пропишет врач после того дня, что у меня был? А ты что? Мой психотерапевт? Мой надзиратель? Он смотрел на нее, молча, сжав челюсти. Его молчание взбесило ее еще сильнее. – Ты решил, что лучше меня знаешь, что мне надо? Ты такой благородный, такой правильный! – ее голос сорвался на визг. – А на самом деле ты просто трусишь! Боишься, что утром я действительно пожалею? Или боишься, что это будет значить что-то большее, чем просто секс? Удобно же прятаться за благородство! Она сделала шаг к нему, ее глаза блестели от ярости и непролитых слез. – Ты сказал «иди». А я не хочу идти. Я не просила тебя меня спасать и решать, что для меня хорошо, а что плохо! Я пришла к тебе, потому что хотела тебя. А ты меня отфутболил, прикрываясь заботой. Какая удобная позиция! Чувствуешь себя героем? Юнги молча выслушал ее тираду. В его глазах бушевала собственная буря. Он медленно подошел к ней, встал так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и напряжение. – Ты закончила? – его голос был тихим и опасным, как шипение змеи. – Хочешь правды? Хорошо. Да, я боюсь. Но не твоих утренних сожалений. Я видел, как ты смотрела в стену, когда думала, что я не вижу. В твоих глазах был не просто испуг. Там была пустота. И если я сейчас тебя трону, если я позволю себе войти в тебя, когда ты в этом состоянии, – он сделал паузу, вглядываясь в ее лицо, – то я просто воспользуюсь этой пустотой. И заполню ее собой. И ты привяжешься. Не потому что захочешь, а потому что тебе нечем будет дышать. И это будет уже не секс. Это будет что-то грязное и больное. И да, – он выдохнул, – я трус. Потому что я боюсь, что после этого ты уже никогда не посмотришь на меня без этой грязи. Так что да, Олисия. Иди. Потому что мое «благородство» – это единственное, что сейчас мешает мне раздеть тебя и попытаться заставить кричать так, чтобы ты забыла свое имя. И свое горе. И все на свете. А потом возненавидеть нас обоих за этот поступок. Я выбираю ненависть потом, а не сейчас. Теперь иди. Олисия замерла. Ее гнев испарился, смытый шквалом его откровенности. Она увидела ту же ярость в его глазах, но направленную не на нее, а на ситуацию, на них самих, на невозможность правильного выбора. Она больше ничего не сказала. Развернулась и вышла, на этот раз не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. Юнги долго стоял на том же месте, а потом с силой швырнул подушку в стену. Олисия вкатила в аэропорт Инчхон за два часа до официального сбора, таща за собой два огромных чемодана. Она уже заканчивала кропотливо перевешивать бирки, когда почувствовала знакомое напряжение в воздухе. Похолодало. Или это стало жарко? По главным дверям терминала, рассекая толпу, ввалилась их группа — все семеро, в масках, кепках и с каменными лицами, окруженная плотным кольцом охраны и ассистентов. Зрелище было настолько громким даже беззвучно, что люди невольно расступались, провожая их взглядами. Телефон в кармане курки Олисии ожил и затрясся, как раненый зверь. 💜 Bangtan & O! 💜 Намджун: Команда, локация — стойка регистрации А. Олисия, ты где? Отзовись. Чимин: Оли-яя! Мы приехали! Ты где? 🥺☕ Я тебе кофе держу! Техён: Стойка А. Хосок: Детка, выходи, мы тебя ищем! 💪😎 Джин: Наверное, застряла в пробке. Ничего, подождем. Олисия молча перевела телефон в беззвучный режим и сунула его глубже в карман. Она наблюдала, как они кучкой столпились у нужной стойки, как охрана оттесняет папарацци, как менеджер что-то нервно говорит им вполголоса. Игрушечные солдатики в своем игрушечном войнушке. Прямо перед ней, отлучившись от группы за кока-колой, возник Чонгук. Он заметил ее сразу. Его глаза, видимые над маской, расширились от удивления, а затем сузились. Он быстро огляделся, нет ли рядом чужих глаз, и шагнул к ней. — Оли. — Его голос был приглушенным, но напряженным. — Где ты была? Давай поговорим. Нормально. Без... всего этого. — Он кивнул в сторону их шумного клана. Олисия посмотрела на него, на его искренне озабоченное лицо, и ее взгляд стал стеклянно-бесстрастным. Уголки ее губ поползли вверх в слабой, безжизненной улыбке. — О, привет! — воскликнула она с натянутой, почти маниакальной легкостью. — Я уже тут всё почти сделала! Билеты, багаж... Она широко улыбнулась, глядя на его постепенно каменеющее лицо. Ее глаза при этом оставались пустыми и холодными. — Ну что вы все такие скучные? — продолжала она тем же фальшиво-бодрым тоном, подмигивая ему. — Летим в Лос-Анджелес! Солнце, пальмы, свидания... Ну, знаешь, как в тех фильмах, где главный герой весело проводит время прямо перед тем, как его убьют в третьем акте. Ха-ха! Чонгук молчал. Он смотрел на нее, пытаясь понять, где заканчивается шутка и начинается крик о помощи. Но она уже развернулась и потащила свои чемоданы по направлению к их группе, оставив его одного с его кока-колой и невысказанными словами. ———- Салон погрузился в сонную тишину, нарушаемую лишь монотонным гулом двигателей. Олисия, притулившаяся у иллюминатора, смотрела в черную бездну за стеклом, пытаясь заглушить внутренний вихрь мыслей. --- Через проход и ряд, уткнувшись в блокнот с нотами, сидел Юнги. Наушники глушили внешний шум, но не внутренний. Мелодия, которую он пытался поймать, упрямо ускользала, дробилась и превращалась в хаотичный набор диссонирующих аккордов. Он выдернул штекер наушников с раздражением. Мысль Юнги: "Черт. Ничего не выходит. Слишком много шума в голове. Их взгляды. Его напряжение. Ее... ее ледяное спокойствие, которое кричит громче любой истерики." Он провел рукой по лицу и снова взял карандаш, пытаясь записать хоть что-то. Но вместо нотных линий грифель сам собой начал выводить мягкие изгибы на бумаге. Контур щеки, изгиб шеи, упрямая прядь волос... Мысль Юнги: "Опять. Снова она. Ее уставшее лицо, ее пустой взгляд, который, кажется, видит всё насквозь и не находит ничего стоящего. Ее сарказм, который режет, как стекло. Почему ты не можешь просто быть слабой? Почему должна строить из себя циничную стерву, чтобы скрыть, что тебе так же хреново, как и всем нам?" Он с силой нажал на карандаш, заштриховывая тень под глазом на портрете. Мысль Юнги: "Они все хотят от тебя чего-то. Чонгук — страсти, Намджун — контроля, Хосок — вечной улыбки. А ты... ты просто отдаляешься всё дальше. И я тут сижу, пытаюсь писать музыку, а получаются только твои черты. Проклятье." Он отшвырнул карандаш. Бумага с почти законченным, тоскливым портретом осталась лежать на откидном столике. Он закрыл глаза, но перед ним все равно стояло ее лицо .