Позволь мне выбрать чернила, которыми запишу нашу историю

У домика на траве расположилась Майя. Ее чуткие уши улавливают шаги спускающейся по тропинке Серафимы, чем она ближе, тем сильнее бегает по коже тупая боль. Ветер такой же холодный как в день их свадьбы. В день, когда Майя не знала, как унять дрожь от ужаса перед незнакомцем, имя которого отдавало чуждой духовностью, которая чувствовалась так, будто могла разрушить ее. Которая разрушила ее. Серафим – воображение рисовало то статного, гордого, молчаливого, то мягкого, прилипчивого, глуповатого, но всегда одухотворенного. Серафима усаживается рядом, на покосившейся коряге, осторожно накинув Майе на плечи теплый платок, оставляет ладонь где-то на лопатке. От тонких пальцев разливается спасительное онемение. Одухотворенный юноша оказался одухотворенной девой, со слезами на глазах разоблачившейся, едва они остались наедине. Майя не успела пережить первое потрясение от того, что их всех обманули, что желавшие падения их семей свели двух магических существ, а Серафим… Серафима возлагает на нее новую ответственность. Теперь они ответственны за то, что родились женщинами. Майя тогда была вне себя от злости, днями и ночами рвала и метала, стиснув зубы, принимала сожаления близких и разрывалась от мысли, что вряд ли когда-то сумеет рассказать им, что их обманули дважды. Отрезвляла только Серафима под боком, вернее, в соседних покоях. Им, как потомкам не последних людей, полагалось поместье, и несчастные родители еще более несчастных детей сумели раздобыть его для них. Сразу было понятно, что не родители Серафимы виноваты, ведь никто не захочет обречь любимое дитя на такую участь, никому в здравом уме не придет в голову свести двух женщин. Но родители Серафимы в другом государстве, им даже навестить дочь – переодетую в мужчину на границе, несмотря на ее громкий, заглушенный протест – нельзя. Они хотели спасти ее, отправив в безопасное место, и не знают, что ловушка все-таки захлопнулась, хоть и не та, которой боялись. Майя сжимается в комок, когда вынуждена находиться рядом с Серафимой, потому что становится так больно и зло, что на защиту выходит колкая гордость, не позволяющая принять и позволить прикосновение, чтобы эту боль хоть на чуть-чуть унять. Касания не спасают, вообще ничто не спасает. Слишком далеко – духовные силы слабнут, а слишком близко – больно до сведенных конечностей, только руки на плечах заземлить могут. Подменить боль тупым, стягивающим кожу холодком. Они успевают прослыть затворниками, страстными учеными, положившими жизни на благо науки, о них какие только слухи не ходят, но все это неправда. Они действительно увлеченные и жаждущие, но сковавший их брак ломает протянутые к свету руки. Майя далеко не сразу узнает о том, что у нее и Серафимы есть общие интересы. Просто однажды она не успевает сбежать, хотя всегда заранее проверяет, где находится ее… супруга. Настолько не ожидала встретить ее в библиотеке. Майя спотыкается о порог и о мысль, что, возможно, она погорячилась, когда не дала Серафиме даже шанса объяснить себя. Конечно, она знала, что далеко не Серафима виновата, что ей даже больше неприятностей приносит этот союз. Знает она и о том, что, если правда станет известна родителям, это ничего не изменит. Их брак изначально был тайным, потому они все еще не попали под суд, все еще живы. А родители разделят и это горе. Разделили. Иначе сейчас не сидели бы они у плещущейся внизу речки в какой-то глуши. Вместе. Позади остались долгие месяцы молчания, когда они не видели друг друга даже за завтраками, потому что Майя не хотела видеть Серафиму, а Серафима не могла никак привыкнуть к тому, что случилось. Она ловила направленную на себя злобу и молчаливо не соглашалась с ней, ведь знала, что ни в чем не виновата. Позади – уродливые, вымученные разговоры о том, о чем говорить бессмысленно. – Если бы только мы сочетались… – тянет Майя и сразу замолкает, потому что она хоть и зла, хоть и может позволить себе всегда говорить прямо и громко о своем недовольстве, но Серафиму – мягкую и тихую – обижать не хочется. Больше не хочется. Не потому что Серафима мягкая и тихая, а значит слабая, нет – Серафима сильная. Наверное, сильнее Майи, потому что стойко сносит все невзгоды. Майя и за это на нее злилась, пока не поняла, что от того, что эмоции внутри хоронишь, становится лучше только окружающим, которым ты не надоедаешь. Серафима взмахом руки свечи под потолком зажигать умеет, однажды пожар предотвратить сумела, а Майя что? Нет, Майя тоже не проста, но только Серафима, не стараясь, яркая, заметная, вот и кажется Майе, что эта яркость, огненность ее погубила их. Затушила Майю. Испарила. Сожгла. Что там еще огонь делать может? Но Серафима не виновата. – Дело ведь не только в различии стихий или склонностей, к светлой или темной магии, например. – говорит она. – Да знаю, знаю. Но тогда совсем случайность получается. – Искать виноватого, не попытавшись подобрать решение, глупо. С этого-то все и начинается. Их уносит лавиной каких-то книг и рукописей, древних-древних записей, держащихся на честном слове и капельке магии. Они становятся отражением старых слухов. Майя старается отвыкнуть от злости на Серафиму, ведь это она, хорошая, умная, придумала что-то делать, а сама Майя еще долго бы теряла время, растрачиваясь на бесполезные эмоции. Одним вечером она высказывает эту мысль, робко благодаря и извиняясь. И тогда мудрая Серафима берет ее за руки, усаживаясь напротив. Их освещают пляшущие под неслышимую музыку отблески пламени из огромного камина. – Они не бесполезные. Ты так справляешься. Ведь легче же становится, если выпустить пар? – Легче… Но еще легче, когда клокочущие чувства укладываются мирным, урчащим клубком от редких вечеров, полных нежности. Майя сама не замечает, как открывается, позволяет, принимает и отдает. Серафима делает мысленные пометки каждый раз, когда поведение ее когда-то вынужденной, а теперь любимой супруги напоминает о кардинально противоположном – из прошлого, которое ранило. Они перепробовали все, что попадалось, все, что имело самое прямое отношение к проблеме, но так и не выяснили, в чем суть, почему их духовные силы в таком дисбалансе. Пока однажды Майя не нашла то, что стало для нее озарением. На потемневшем от времени и сырости, пусть и защищенном магией, листе пергамента выписан каллиграфическим почерком ритуал, обещающий унять боль. Навсегда. Но Серафима не склонна полагаться на неизвестные, ничем и никем не подкрепленные теории. Не то чтобы они всегда проворачивали только проверенное, ведь иначе весь их путь – все зря, потому что не было бы никакой проблемы, не было бы жуткой боли, поднимающей по ночам поначалу, а впоследствии приходящей кошмарами, когда, уже спящие в одной постели, они ненадолго разделялись, потому что Серафиме нужно было выпить воды, или Майе задернуть шторы, из-за которых светит голубая луна. И у них обеих есть предположение об этом ритуале, но эту мысль даже достать на поверхность из глубин сознания и просто обдумать – до могильного холода страшно. Именно, что могильного. Они солгут, если скажут, что им никогда не предлагали устранить причину – отравить, заколоть, подстроить нападение, ведь одного, оставшегося в живых, излечить от боли можно – обычные болеутоляющие мази и отвары начнут помогать. Чем придется поплатиться одной из них? Впрочем, отныне и впредь, любое действие отразится на обеих. Майя, как бы ни была обижена на всех и каждого, а больше всего на Серафиму, никогда не желала ей зла всерьез и на несмело высказанное отцом предложение отреагировала гневным молчанием, пока он не сломался и не принялся вымаливать прощение, оправдываясь заботой о судьбе дочери. Серафима не без сопротивления приняла свою новую жизнь, в которой ей приходилось гримироваться каждый раз, когда она выходила из дома. Однажды, когда страсти улеглись, они просто придумали сказочку про болезнь, подкосившую «главу дома», и Серафима притворилась ключницей, поверенной в делах хозяйки поместья, а потому так часто и беспрепятственно навещала ее в ее покоях. И все же страшащий неизвестностью ритуал манил обеих. Потому что отсутствие результата иногда толкает на безрассудные решения. Потому что даже из размягченной в грязь земли растут цветы, не каждую книгу стоит судить по обложке. – Я оставила инструкцию и образец, можно упаковать и отправить со следующим посланцем отца. – Серафима наконец нарушает тишину, повисшую над туманной речкой. Это она говорит об их побочном изобретении – не можешь помочь себе, помоги другим – о сфере, которая может помочь определить, подходят ли друг другу те, кто желал бы назваться партнерами. Помочь унять тревогу и с уверенностью взглянуть в завтрашний день. Помочь оценить свою стойкость и решимость перед лицом трудностей. Потому что, честно, Майя устала. И Серафима непременно ответит вздохом согласия, если она, как обычно, выскажет все, что у нее на уме. – Сима, скажи, а зачем это все? – не задумываясь, выпаливает Майя, спохватывается, что ее не поймут и пускается в объяснения: – Я не про сферу, я про наши поиски… Мы через столько прошли, но почти не продвинулись. Сущность магии человеческими методами не изучить, но и самой же магией не прощупать. – Есть еще тот ритуал. – Серафима поглаживает Майю по плечу, холодно, рука не греет. Тоскливо становится. – Скажи честно, ты бы хотела его провести? – Майя затаила дыхание, потому что, кажется, уже знает, что услышит, ведь не зря она прожила в одном поместье, в одной хижине с этой невероятной женщиной долгие годы. И поэтому, когда она слышит твердое «если ты этого захочешь», она разворачивается и бросается Серафиме головой на колени. – Не нужен мне никакой ритуал… – неожиданно, шепотом – даже не знала, что так умеет – рыдает Майя. Потому что у нее есть любящая и любимая Серафима. Пусть болит, но только пока она с ней.