Nexodon

Дверь в бункер открывается с тихим, но зловещим скрипом. Все взгляды мгновенно устремляются в проём, где стоит мужчина в безупречно белом халате, в руке у него тонкая папка. Его лицо бесстрастно, а глаза скользят по присутствующим холодным, оценивающим взглядом. — Приносим свои извинения за доставленные неудобства, — начинает он без всяких предисловий. — Результаты анализов готовы. Сейчас я оглашу список тех, у кого результат «отрицательный». Воздух становится густым от напряжённого ожидания. Кажется, можно услышать, как бьются сердца. Все замирают, с надеждой впиваясь взглядом в его губы, молясь, чтобы их имя прозвучало. — Вставайте по одному, если услышите своё имя, и выходите на улицу, — добавляет врач, открывая папку. Один за другим, как на последнем суде, звучат имена. Люди по очереди поднимаются с холодного пола, их лица искажаются гримасой облегчения, смешанного со страхом. Они молча выходят на свежий воздух, которого не чувствовали часами. Бункер постепенно пустеет, и с каждым ушедшим надежда тех, кто остаётся, тает. — Ким Намджун, Ли Минсу, Ким Сокджин, — продолжает врач, его палец скользит по списку. Намджун медленно поднимается, выдыхая с облегчением. Минсу поправляет очки, его лицо непроницаемо. Джин встаёт последним, его поза напряжена, он бросает быстрый взгляд на оставшихся студентов. — О Сарина… — Подождите! — внезапно вскакивает женщина, прижимая к груди спящего ребёнка. — Это я. А мой… мой малыш? Он есть в списке? Я не оставлю его здесь одного! Врач на секунду замирает, его взгляд становится чуть более отстранённым. — Сожалею, госпожа О, — его голос звучит почти искренне, но в нём нет ни капли тепла. — Но у вашего ребёнка… положительный результат. — Нет, этого не может быть! — голос женщины дрожит, но в нём слышится стальная материнская воля. Она прижимает ребёнка к себе так крепко, что тот начинает хныкать. — Мой ребенок полностью здоров, я знаю это! У него не было ни температуры, ни кашля! — Госпожа О, — голос врача становится ледяным. Он избегает её взгляда. — В крови вашего ребёнка обнаружен вирус. Мы не можем отпустить его. Это противоречит протоколу. — Я не отдам вам своего ребёнка! — она делает шаг назад, её глаза мечутся по бункеру в поисках поддержки, которую никто не может дать. Чонгук смотрит на эту сцену, чувствуя, как его собственное сердце болезненно сжимается. Ему страшно не услышать своё имя, но ещё страшнее за этого незнакомого малыша, который ещё совсем кроха и не понимает, почему мама так испугана. Внезапный прилив смелости, рождённый отчаянием, поднимает его с пола. — Почему вы не можете отпустить ребёнка с мамой? — голос звучит громче, чем он ожидает, привлекая всеобщее внимание. — Им же могут оказать помощь в больнице, сделать прививку от гриппа! Разве это не безопаснее, чем держать их здесь? Врач замирает. На него давят десятки взглядов — испуганных, вопрошающих, полных нарастающего недоверия. Его профессиональная маска даёт трещину. — Какой вообще вирус вы искали в нашей крови? — подхватывает Кэнди, вставая рядом с Чонгуком. — Назовите его! Если это грипп — скажите его штамм! Почему всё так секретно? Врач молчит секунду, слишком долгую. Он переводит взгляд с Чонгука на Кэнди, на испуганное лицо госпожи О. Решительность на его лице сменяется открытой нервозностью. Кажется, что он сам боится. — Процедуры... должны соблюдаться, — наконец говорит он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. — Решения принимаются для вашей же безопасности. — Нам всем говорили, что после анализа дадут информацию, — настаивает Чонгук. — Мы должны знать, чего опасаться. — Это новый штамм птичьего гриппа «H10N5», — говорит врач, его голос звучит неестественно громко и заученно. — Высокопатогенный. Он передаётся не только воздушно-капельным, но и через кровь. Поэтому необходим такой строгий карантин и выборочная изоляция. Он делает паузу, пытаясь вернуть себе профессиональное спокойствие, но его глаза бегают по сторонам. — У ребёнка положительный результат. Его необходимо поместить в стерильный бокс для предотвращения распространения. Если мы отпустим его с матерью, он может заразить её, а та — десятки других в транспорте и дома. Мы не можем рисковать. Мы несём ответственность за безопасность населения. Врач говорит быстро, сыпля терминами, стараясь создать видимость компетентности и контроля. В его словах нет тепла, только холодная, казённая логика, которая звучит как оправдание. Но женщина верит ему. Её плечи всё ещё напряжены, но в глазах загорается слабая искра надежды. Она начинает покачивать малыша, тихо шепча ему что-то успокаивающее. Врач, увидев это, едва заметно выдыхает и добавляет уже мягче: — Его поместят в специализированное детское отделение. Там о нём прекрасно позаботятся. Вам будет предоставлен номер для связи. Как только его состояние стабилизируется, вас воссоединят. Чонгук и Кэнди переглядываются. В их глазах проскальзывает одна и та же мысль, острая и леденящая: «Он лжёт». Но они оба помнят оглушительные хлопки выстрелов и мёртвую тишину после. Если сейчас начать кричать, требовать доказательств, оспаривать — врач может позвать тех же солдат. И тогда... тогда их могут не выпустить. Или хуже. Молчание становится единственной тактикой выживания. Врач, избегая их взглядов, быстро возвращается к списку. Он зачитывает имена, и среди них — оставшиеся студенты. Чонгук выходит на свежий воздух, и первое, что он делает — глубоко вдыхает, пытаясь вытеснить из лёгких спёртый, пропахший страхом воздух бункера. В небе, среди безмятежно плывущих облаков, ярко сияет солнце. Начинает казаться, что кошмар закончился. Он подходит к своей группе, чувствуя слабое дрожание в коленях. И тут же наступает на что-то твёрдое, почти втоптанное в землю. Он инстинктивно отскакивает и замирает, увидев приплюснутую гильзу в траве. Она тёмная, холодная и безжизненная. Неужели того парня и правда убили? Вот так... просто? Как надоедливую муху… Чонгук судорожно осматривает территорию, вглядываясь в траву, ища следы борьбы, пятна крови... Но всё вокруг зелёное и удивительно красивое, как будто ничего и не произошло. Эта обыденность, это спокойное притворство природы пугает ещё больше. Он не хочет знать, где именно лежало тело. Он просто хочет уехать. Как можно скорее. Пока его самого не объявили «положительным результатом». К ним подходит солдат, его лицо усталое и безразличное. — Вы не будете против вернуться в город своим ходом? — уточняет он. — У нас нехватка грузовиков, чтобы перевезти всех сразу. Вы, конечно, можете подождать, пока мы отвезём остальных и вернёмся за вами. — Мы не против поехать сами, — тут же схватывает Джин. — Вы ведь даже постарались наш автобус перевезти на свободную часть дороги. Мы это ценим. Солдат кивает, явно довольный тем, что снял с себя лишнюю проблему. — Тогда больше не смеем вас задерживать. Студенты молча, не веря своему счастью, направляются к автобусу. Но пережитый страх и память о хлопках выстрелов будут преследовать их ещё очень долго. Отпустили ли их на самом деле? Или просто сменили одну клетку на другую, более просторную? Джин незаметно осматривает грузовики, выстроившиеся неподалёку. Их восемь. Этого бы вполне хватило, чтобы перевезти всех освобождённых из бункера. Если, конечно, большая часть из них не занята чем-то другим. Он ловит на себе взгляд Джихёка. Тот стоит в стороне, прислонившись к грузовику, и смотрит на него с едва уловимой самодовольной ухмылкой, будто читая его мысли. — Ребят, идите в автобус, — командует Джин, не отводя глаз от приятеля. — Я сейчас. Узнаю о Бэкхёне. Студенты послушно направляются к автобусу. Только Кана задерживается, её взгляд полон тревоги и немого вопроса. — Ну что? — Джихёк делает несколько шагов навстречу, его улыбка становится шире. — Всё же передумал? Я знал, что ты одумаешься. — Нет, — отрезает Джин. — Где мой студент? Бэкхён. Улыбка мгновенно слетает с лица Джэхёка. Его взгляд становится отстранённым, официальным. — В крови твоего студента обнаружен вирус. Поэтому мы доставим его в специализированное медицинское учреждение, где он получит всё необходимое лечение. — В какое именно учреждение? — настаивает Джин, делая шаг вперёд. — Мне нужно знать, что говорить его родителям. Они обязаны знать. — Мы сами сообщим всю необходимую информацию его родственникам, — парирует Джихёк. — Лечение будет проходить в центральной больнице. Всё под контролем. Между ними повисает тяжёлая пауза. Джин чувствует, как сжимаются его кулаки. Он слышал, что говорил врач в бункере. А потому не проверить эту информацию будет глупо и опрометчиво. — Так что за вспышка в городе? — он не сводит с Джихёка тяжёлого сканирующего взгляда. — Нам обещали дать информацию после анализа. Мы его прошли. Где ответ? Джихёк встречает его взгляд без тени былой товарищеской теплоты. Лишь холодная, отполированная служебной необходимостью стена. — Новый штамм. Высококонтагиозный. Данные уточняются, — его голос плоский, лишённый интонаций, как зачитанное по бумажке предупреждение. — Серьёзно? — Джин коротко усмехается. — А весь этот цирк с бункерами и вооружёнными до зубов патрулями для чего? Для антуража? Просто, как реквизит для запугивания? — Хватит! — Джихёк резко обрывает его. — Я не уполномочен раскрывать детали приказа гражданским лицам. Ты — гражданский. Так что собирай своих студентов и уезжай, пока я даю тебе такую возможность. Не усложняй. — Я был о тебе лучшего мнения, друг, — с горькой усмешкой отвечает он. — Взаимно. Они расходятся по разные стороны невидимой баррикады. Джина не покидает тягостное, давящее чувство, будто он только что потерял не просто старого товарища, а ещё одного своего студента. Навсегда. Слова того бунтаря, его предупреждения о системе, приобретают в голове зловещий пророческий смысл. Как и холодная логика Намджуна. Он пытался защитить этих людей от системы, а теперь понимает, что зря пытался с ней договориться. Возвращение в город внезапно кажется не избавлением, а шагом в пасть неизвестности. Джин тяжело ступает по ступенькам автобуса. Дверь с шипением захлопывается за его спиной, словно отсекая от прошлого. Он сразу же ловит на себе взгляд Каны — полный немой надежды, страха и беззащитного вопроса. Он не в силах выдержать его, поэтому, не останавливаясь, проходит к своему месту, бросая через плечо отработанную пустую фразу: — Его доставят в центральную больницу. Всё под контролем. Эти слова обжигают горло едкой ложью. Горечь после них растекается по груди токсичным пятном. Он не верит ни единому слову Джихёка. Это была не уклончивая полуправда — это была откровенная наглая ложь, призванная заткнуть ему рот и отгородиться бюрократической ширмой. «Центральная больница». «Специализированное учреждение». «Всё под контролем». Каждое слово — гвоздь в крышку гроба, в котором заживо хоронят правду о Бэкхёне, и о том, что с ним случилось на самом деле. Джин сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Нет. Он не позволит этому так закончиться. Как только они вернутся в город, он задействует все свои старые связи — тех немногих, кто остался в структурах и кому он всё ещё может доверять. Он будет звонить, копать, давить, пока не узнает, что это за «грипп» и что на самом деле происходит с людьми, у которых «положительный результат». Его взгляд через стекло устремляется на удаляющийся КПП. Это не конец. Это только начало войны, которую он объявляет системе, скрывающей правду. Автобус не торопясь движется по дороге. Постепенно густая стена леса по бокам начинает редеть. Зелёные верхушки деревьев медленно сменяются сверкающими на солнце стеклянными высотками. Чонгук впивается взглядом в эти знакомые каменные джунгли, чувствуя, как по телу разливается волна невероятного, головокружительного облегчения. Он видит, что в городе ничего не изменилось. Люди так же спешат по своим делам, переходят улицы на зелёный свет, смеются, разговаривая по телефону. Из открытых окон кафе доносится привычный гул голосов и музыка. Солнце отражается в стёклах машин, создавая обычную суетливую, мирную картину буднего дня. Ему даже начинает казаться, что тот кошмар на границе, военные, бункер и объявление о вспышке гриппа — просто нелепый розыгрыш, игра его собственных тревожных мыслей, разыгравшихся на фоне усталости. Студенты постепенно выходят на своих остановках, торопясь домой, к нормальной жизни. Их лица светлеют, они уже обмениваются шутками. — Отпишитесь в чат, когда будете дома! — кричит им вслед Джин. Чонгук улыбается этой простой просьбе. Да, именно так всё и должно быть. Никаких военных, никаких анализов, никаких запечатанных бункеров. Только чат группы, забота куратора и дорога домой. Закрыв глаза, он позволяет себе расслабиться, и не видит пристального, тревожного взгляда Джина, устремлённого в окно, и его сжатых до белизны костяшек пальцев на спинке кресла. Куратор не разделяет его облегчения. Джин видит тот же город, но его взгляд выхватывает другое: слишком много военных патрулей на перекрёстках, закрытые наглухо ставнями витрины нескольких магазинов и людей, которые иногда слишком резко оборачиваются на громкие звуки. Город живёт прежней жизнью. Но это уже не прежний город. И он это понимает. Как только за окном мелькают знакомые улицы родного района, Чонгук хватает свой рюкзак и бодро пробирается к выходу, чувствуя, как груз с плеч наконец спадает. — До свидания, — говорит на прощание Джину и, запинаясь, добавляет: — И… спасибо. За то, что поддерживали нас там. Джин коротко улыбается и кивает. Его глаза по-прежнему серьёзны. — Будь осторожен, Чонгук. И не забудь отписаться в чат. Чонгук кивает и, едва двери с шипением открываются, выскакивает на тротуар. Он провожает взглядом удаляющийся автобус, переводит дух и перебегает дорогу, торопясь к своему дому. Он уже представляет, как обнимет родителей, как пахнет дома едой и уютом. Хотя, возможно, они ещё на работе... Но это не важно. Главное — он дома. За поворотом, не глядя по сторонам, Чонгук случайно сталкивается с женщиной, идущей навстречу. — Ой! Извините! Вы не ушиблись? — он тут же подхватывает её под локоть, чтобы она не упала, и удивляется. Лицо женщины серое, землистое, покрытое испариной. Кожа на её руках обжигающе горячая даже через ткань рубашки. Она медленно поднимает на него взгляд. Её склеры неестественно желтоватые, а зрачки затуманены, плохо фокусируются. — Вы в порядке? — тревожно переспрашивает Чонгук, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Что-то не так. Что-то очень не так. — Я… я… — её голос хриплый, прерывистый, словно ей не хватает воздуха. Она внезапно опускает взгляд на его открытую шею, и в её мутных глазах вспыхивает нечто голодное, животное. — Хочу есть. Эти слова, сказанные с такой первобытной нечеловеческой жаждой, заставляют Чонгука инстинктивно отпрянуть. Лёгкое облегчение, которое он чувствовал всего минуту назад, испаряется, сменяясь леденящим ужасом. Кошмар не остался на границе. Он уже здесь. В его родном районе. И он смотрит на него голодными жёлтыми глазами. — П-простите? — Я хочу есть, — повторяет женщина, на этот раз в её хрипе слышится нетерпение. Её рука, обжигающе горячая и влажная, тянется к нему, пальцы сцепляются в подобие когтистой лапы. — От тебя… вкусно пахнет. Её последние слова разрывают все защитные барьеры в сознании Чонгука. Ледяной ужас, знакомый и оттого ещё более пронзительный, обрушивается на него. Она не о еде... Она не о еде! Он резко дёргается назад, вырывая руку из её цепкой хватки. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. — Отстаньте! — собственный голос звучит тонко и испуганно. Но женщина делает шаг вперёд. Её мутные желтоватые глаза не моргают, они прикованы к нему с гипнотической голодной концентрацией. Из её полуоткрытого рта доносится тихое булькающее посвистывание. Чонгук больше не думает. Инстинкт самосохранения кричит ему только одно: «Беги!» Он резко разворачивается и пускается бежать, не оглядываясь, чувствуя, как по всему телу ползут ледяные мурашки. Он не слышит позади себя погони, но ему кажется, что это дыхание, хриплое и голодное, преследует его по пятам. Идиллия родного района мгновенно рушится. Тени между домами кажутся глубже, тишина на пустынной улице — зловещей. И самое страшное, что теперь он понимает, что означает та метафора бунтаря. Чонгук не замечает, как залетает в подъезд, почти не касаясь ступенек, взлетает на третий этаж и дрожащими руками всовывает ключ в замочную скважину. Он врывается в квартиру, захлопывая дверь за спиной, и прислоняется к ней, пытаясь перевести дух. Его сердце бешено колотится, а в глазах стоит серое, влажное лицо с желтоватыми мутными глазами. Он закрывает своё лицо ладонями, громко и прерывисто дыша, пытаясь загнать обратно дикую дрожь, сотрясающую всё его тело. Это всё не правда. Ему показалось. Она просто больна. Или сумасшедшая. Да, просто сумасшедшая. В большом городе такое бывает. — Милый, ты уже вернулся? — материнский голос из гостиной заставляет его вздрогнуть. Чонгук опускает ладони и замирает. В проёме стоит его мама. Она с лёгким удивлением смотрит на него, а потом её лицо озаряется тёплой, родной улыбкой. — Я думала, вы уехали на три дня. Что-то случилось? — Мама! — это единственное, что он может выдохнуть. Чонгук сбрасывает с плеч рюкзак. Он бежит к ней и крепко-крепко обнимает. Вдыхает её запах, чувствуя, как ледяной ком страха в груди понемногу начинает таять. — Милый, что с тобой? — мамин голос становится тревожным. — Ты весь трясёшься, как осиновый лист. — Мам, я так рад тебя видеть! — Я тоже, сынок, — она нежно гладит его по голове, как в детстве. — Я тоже. Всё хорошо, ты дома. И на мгновение ему действительно кажется, что всё хорошо. Что стены этой квартиры могут защитить от чего угодно. Даже от того ужаса, что таится на улицах, притворяясь обычным городом. — А где папа? — Чонгук поднимает взгляд, всё ещё не отпуская её. — Он на работе, как и всегда в рабочий день, — отвечает мама, мягко высвобождаясь из его объятий, чтобы посмотреть на него. — А ты почему дома? Уже всё закончилось? — У нас... прервали поездку, — он уклоняется от прямого ответа. — А ты почему дома? — У меня сегодня записей нет, поэтому решила устроить себе выходной, — она улыбается и проводит рукой по его взъерошенным волосам. — Ты голоден? Разогреть тебе поесть? От этого вопроса у Чонгука внутри всё сжимается. В голове с болезненной ясностью всплывает хриплый голос той женщины. Он резко мотает головой, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Нет, мам, спасибо. Я не голоден. Он делает паузу, собираясь с духом. Ему нужно знать. — Мам, ты слышала о вспышке гриппа? О том, что объявили? Мама поправляет свои волосы, и в этот момент Чонгук замечает, что её указательный палец перебинтован. — Слышала, нам об этом сообщили по новостям, когда ты уехал в Индже. Говорят, ничего серьёзного. — Это не грипп, мам, — настаивает он. — Кто знает, что это, — она отмахивается, идя на кухню налить ему воды. — Отец говорит, что, возможно, это снова вспышка COVID-19. Только почему они называют это гриппом, я без понятия. Чтобы паники не было, наверное. — Это что-то другое, — Чонгук следует за ней. — На границе были военные, когда мы возвращались. Они остановили нас и взяли кровь на анализ. Как будто на войне. — Сейчас все проходят эту процедуру. Я с утра съездила сдать кровь, такую очередь просидела, даже голова разболелась. Все такие нервные, торопятся. Чонгук замолкает, его взгляд снова прилипает к забинтованному пальцу. Что-то холодное шевелится у него внутри. — Мам… а что с твоим пальцем? Поранилась? — Ой, — мама с лёгким смущением машет рукой, как будто отмахиваясь от пустяка. — Меня вчера укусил пациент. Потом извинялся полчаса, из кабинета не могла выгнать. Нервничал, видимо, — она хихикает, как будто это забавная история. — Укусил? — голос Чонгука срывается на повышенный панический шёпот. Холодный ужас, который он оставил за дверью, врывается обратно в квартиру, заполняя собой всё пространство. Мама поворачивается к нему, удивлённая реакцией. — Ну да. Обычное дело для стоматолога. Не только детки кусаются, но и взрослые, когда боятся. Ничего страшного. Но её слова уже не доходят до него. Чонгук смотрит на её перебинтованный палец, и ему видится не просто след от укуса нервного пациента. Ему видится серая кожа, жёлтые глаза и хриплый голос, твердящий о голоде. Его мама уже не просто его мама. Она может оказаться носителем. И она даже не подозревает об этом. — Мам, а как ты себя чувствуешь? — его голос дрожит, выдавая внутреннюю панику. — Голова болит, говорю же, — мама с лёгким раздражением проводит рукой по виску, затем смотрит на него, слегка нахмурив брови. — Чонгук, что с тобой? Ты сам не свой. Вернулся и будто с луны свалился. — Это не грипп, — повторяет он, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. — И не ковид… Это что-то другое. Хуже. Мама протягивает ему стакан с водой, её взгляд становится настороженным. Она видит его бледность, дрожь в руках. — Попей воды, успокойся. — Мама! — Чонгук не выдерживает и хватает её за руки, сжимая так, что её пальцы бледнеют. — В городе что-то не так! Ты должна мне поверить! Люди… они меняются! Они становятся другими! Мама хлопает глазами, её лицо выражает абсолютное недоумение, быстро сменяющееся нарастающей материнской тревогой. Она мягко, но настойчиво высвобождает свои руки из его судорожной хватки. — Чонгук-а, что это? Ты решил так пошутить надо мной? — она пытается изобразить лёгкий упрёк, но её голос дрожит, выдавая испуг. — Какие «другие»? О чём ты? Она тянется рукой, чтобы прикоснуться к его лбу, проверить температуру, но он отшатывается. — Ты же врач, мама! — в его голосе звучит отчаяние, мольба, призыв к профессиональной логике, которая должна жечь её изнутри. — Неужели ты не видишь? Не может быть никакого гриппа, который превращает людей в… в это! Военные, бункеры, забор крови у всех подряд! — Чонгук, ты меня по-настоящему пугаешь, — со строгостью говорит мама. — Я не хочу даже думать, что ты мог что-то принять или выпить в лесу. Немедленно прекрати нести эту чепуху! Чонгук замирает, глядя на её доброе, озабоченное, но абсолютно слепое лицо. Он хочет кричать, трясти её, вложить в неё весь свой ужас, заставить увидеть трещины в реальности, которые он видел своими глазами. Но слова застревают в горле комом беспомощности. Как описать безумие, которое не укладывается в рамки логики? Как доказать катастрофу, которая прячется за маской обыденности? Он бессильно опускает руки. Он один. Совершенно один со своей правдой, которая для самого дорогого человека звучит как бред сумасшедшего. — Прости, — чуть слышно выдавливает Чонгук, отводя взгляд в сторону, чтобы мама не увидела отчаяния в его глазах. — Я... с дороги. Не выспался. Не хотел тебя пугать. — Ничего, сынок, я не сержусь, — голос матери снова мягкий, успокаивающий, и от этого ещё больнее. Чонгук кивает, не в силах больше ничего сказать, и с опущенной головой уходит в свою комнату, щёлкая замком. Обида и страх колют изнутри острыми иглами, сдавливая горло. Хочется плакать, кричать, биться головой о стену. Но нельзя. Не сейчас. Если мама заражена... этим... чем бы это ни было... Мысль обжигает, как раскалённое железо. Он не может рисковать. Обращаться в больницу — самоубийственно. После КПП к любым государственным учреждениям нет и не может быть ни капли доверия. Да и мама просто вызовет скорую для него, решив, что он окончательно спятил от стресса. Папа устроит профилактическую беседу с молчаливым, разочарованным взглядом. А Чонгук не хочет, чтобы его считали сумасшедшим. Он знает, что он не сумасшедший. Его взгляд скользит по комнате и цепляется за маркерную доску, которую он использует для учёбы. Чонгук резко переворачивает её чистой стороной и хватает первый попавшийся под руку маркер. Красными, рваными буквами он выводит: «Бэкхён — псих в лесу — военные — забор крови — КПП — бункер — голодная женщина на улице». Затем отскакивает на шаг, впиваясь взглядом в схему. Дрожащей рукой обводит всё это в один большой круг и с силой пишет сверху: «Грипп?» И добавляет в стороне, в отдельном круге, слово, от которого стынет кровь: «Сожрать». Он снова отступает, перечитывает. Мозг, перегруженный адреналином и страхом, начинает выстраивать жуткую, безумную, но единственно возможную логическую цепь. — Бэкхёна не просто укусили, — шёпотом, обращаясь к самому себе, бормочет Чонгук. — Его хотели сожрать. Именно сожрать. Он смог вырваться... спрятаться... А военные... они знают. Они не ловят психов — они отлавливают заражённых. Он мечется по комнате, как загнанный зверь, стуча маркером по собственному виску, пытаясь выбить оттуда последние, самые страшные догадки. И резко замирает, уставившись на дверь, за которой осталась его мама — пока ещё его мама. Картина складывается. Ужасающая, невероятная, но идеально объясняющая всё. — Эта штука... — хрипло произносит он. — Передаётся через кровь. Через укус. И она... она меняет людей. Делает их голодными. Неудержимо голодными. И агрессивными. Но откуда?.. Почему?.. Чонгук оборачивается к доске, его глаза горят лихорадочным блеском. Он не сумасшедший. Он единственный, кто видит. Но осознание этого не приносит облегчения — лишь леденящий ужас одиночества. «Как это остановить?» — мысль бьётся в висках, как пойманная птица. Если это что-то вроде бешенства... Он судорожно перебирает в памяти обрывки знаний с лекций. Бешенство. Стопроцентная летальность после появления симптомов. Лечения нет, только экстренная вакцинация до... До того, как проявятся симптомы. Ледяная волна прокатывается по спине. А если это хуже бешенства? Если вакцины нет в принципе? Если единственный «протокол», который придумали военные — это изоляция... или что-то похуже? Вспоминается лицо солдата на КПП, холодное и безразличное. Вспоминается очередь из автомата, пристрелившая того бунтаря. Это не лечение. Это ликвидация угрозы. Чонгук снова смотрит на дверь, за которой слышен мирный стук кастрюль на кухне — мама готовит ужин. Кому рассказать? Папе? Он рационален до мозга костей, потребует доказательств, отвезёт к психиатру. Минсу? Тот умён, но его холодная логика потребует образцов, данных, которых у него нет. Властям? Смешно. Он уже видел, как «власти» решают эту проблему. Никто не поверит. Пока не увидит своими глазами. Пока не столкнётся с этим в тёмном переулке или у себя дома. Пока не станет слишком поздно. Маркер с хрустом ломается в его пальцах, оставляя на ладони красную кляксу. Чонгук не замечает. Он стоит посреди комнаты, парализованный страшной дилеммой: он знает, что надвигается буря, но все вокруг упрямо верят в прогноз о ясной погоде. И единственный способ заставить их посмотреть на тучи — это дождаться, пока грянет гром. Но к тому времени уже будет неважно, кто прав, а кто нет. Вечер медленно наползает на город, окутывая комнату в сумрак. Чонгук сидит на кровати, пригнувшись к мерцающему экрану планшета. Он уже который час рыскает по сети, пытаясь найти хоть что-то об этой «штуке». Но интернет чист. Лишь официальные сводки о «вспышке гриппа», скучные, отполированные до блеска статьи, повторяющие одну и ту же ложь. Однако в комментариях под этими новостями бушует совсем иная реальность. В анонимных форумах и соцсетях плескается та самая неотфильтрованная правда, которую он ищет. Люди пишут о нападениях, о неадекватной агрессии, о странных «больных», которые кусаются, словно звери. Кто-то рассказывает, как едва вырвался, оставив в пасти нападавшего клочья куртки. Власти твердят, что всё под контролем. Но что-то внутри Чонгука, закалённое в том бункере, подсказывает: этот «контроль» уже трещит по швам и долго не продержится. Вдруг в дверь стучат. Тихо, но настойчиво. Чонгук вздрагивает и резко отрывается от экрана, сердце на мгновение замирает в груди. — Чонгук, это папа, — доносится из-за двери спокойный, низкий голос. Он выдыхает, откладывает планшет и, щёлкнув выключателем, распахивает дверь. Но не до конца, встав в образовавшуюся щель, словно пытаясь отгородиться от внешнего мира даже здесь, в своей же комнате. — Привет, как дела? — улыбка Чонгука выходит натянутой. Папа вздёргивает бровь. Его руки привычным, знакомым с детства жестом упираются в бёдра, а большие пальцы цепляются за задние карманы джинсов. Чонгук знает этот жест слишком хорошо. Так отец всегда готовится к «серьёзному разговору». Значит, мама уже успела поделиться с ним своими опасениями. — У меня отлично, — ровно отвечает отец. — А как у тебя? Мама говорит, ты вёл себя сегодня... странно. — Да я... просто не выспался, — бурчит Чонгук, уставившись в пол. — Ты и сейчас ведёшь себя странно. Чонгук вскидывает на него взгляд, видя в отцовских глазах искреннее беспокойство и усталость. — Почему? Отец коротко кивает в сторону двери, которую он продолжает зажимать собой. — Ты буквально защемил себя дверью, сынок. Как будто боишься, что я войду. Это не странно? Чонгук нехотя выходит из-за двери, прикрыв её за собой. Он не хочет, чтобы родители увидели его «стену безумия» с красными стрелками и словом «сожрать». Они точно решат, что он окончательно спятил. — Так лучше? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Отец изучающе смотрит на него. — Ты сейчас огрызнулся на меня? — Нет! — Чонгук теряется, почувствовав, как жар заполняет его щёки. — Просто... я понял, что и правда веду себя странно. Извини. Отец не сводит с него тяжёлого, проницательного взгляда. — Сын, скажи мне правду. Что с тобой происходит? Я же вижу, что тебя что-то тревожит. Ты заболел? Или что-то случилось в той поездке? Горло Чонгука сжимается. Он видит искреннюю озабоченность в глазах отца и отчаянно хочет выложить всё. Но слова снова застревают комом. «Да, пап, нас чуть не съели, а теперь военные скрывают вспышку неконтролируемой агрессии с каннибалистическими проявлениями», — нет, это не сработает. — Я в порядке, правда, — он выдавливает из себя, глядя в пол. — Просто устал. В этот момент с кухни летит спасительный крик мамы: — Мальчики, ужин на столе! Идите, пока не остыло! Напряжение в коридоре мгновенно спадает. Отец вздыхает, дёргает себя за мочку уха — ещё один его привычный жест, когда он откладывает разговор на потом. — Ладно, — говорит он, поворачиваясь к кухне. — Но это не конец разговора, понял? Чонгук лишь кивает, с облегчением наблюдая, как ширина отцовских плеч скрывается в дверном проёме. Он на мгновение прислоняется лбом к прохладной поверхности своей двери, чувствуя, как бешено стучит сердце. Передышка. Затем плетётся следом за отцом, чувствуя себя на эшафоте. На кухне витает уютный запах домашней еды. Сейчас он вызывает лишь тошноту. Но отказаться — значит подлить масла в огонь их подозрений. Чонгук молча усаживается за стол напротив отца, затем переводит взгляд на маму, расставляющую стаканы. И замирает. Мама выглядит бледнее, чем днём. Кожа приобрела неприятный, слегка сероватый оттенок, под глазами лежат тёмные тени. — Мам, как ты себя чувствуешь? — вопрос вырывается у него сам собой, сорвавшись с языка раньше, чем он успевает его обдумать. — Голова всё ещё болит, — она слабо улыбается, поставив перед ним стакан. Её движения чуть замедленные, вялые. Отец тут же прикладывает ладонь к её лбу, его лицо омрачается заботой. — Дорогая моя, да у тебя температура. Может, и правда этот чёртов грипп подцепила. У Чонгука дёргается глаз. Ещё одно упоминание этого проклятого «гриппа», и он точно взорвётся, выложит всё, что накопилось. — Я думаю, просто простыла, — отмахивается мама, садясь за стол. — Весь день под кондиционером на работе. На улице-то жара. Отлежусь сегодня, завтра всё будет в порядке. Чонгук сжимает под столом кулаки. Он понимает, что любое его слово сейчас выльется в ссору. Он видит, как отец смотрит на него с немым вопросом, ожидая поддержки, согласия. Но он не может этого сделать. — Надеюсь на это, — наконец произносит отец. — Давайте не будем за столом о болезнях, ладно? А то совсем аппетит пропадёт, — мама смотрит на них обоих, и они в унисон кивают. Неловкое молчание повисает над тарелками. — Чонгук, — нарушает тишину отец, пытаясь сменить тему. — Расскажи, как поездка прошла. Фотографии хоть сделал? — Не успел, — бурчит Чонгук, уставившись в тарелку и бесцельно ковыряя палочками рис. — Всё прошло очень... весело. Сидели у костра, жарили пастилу на палочках. Ребята шутили. Это заученные пустые фразы, которые, как он надеется, они хотят услышать. Но внутри всё сжимается от горькой иронии. Весело. Шутили. Самое страшное и значительное событие в его жизни, а он вынужден упаковывать его в блёклую, банальную открытку для родителей, которые верят, что он просто устал. Родители переглядываются через стол. Они видят, что с их сыном творится что-то неладное. Чонгук сидит, сгорбившись, его взгляд пустой, устремлённый куда-то сквозь них. Он не улыбается. А в его тарелке всё безобразно перемешано в однородную, неаппетитную массу — он ковыряет её, даже не замечая этого. — Милый, ты обижаешься на нас? — встревоженно спрашивает мама и протягивает руку, чтобы дотронуться до его запястья. Чонгук вздрагивает от прикосновения, как от удара током. Её рука... она горячее, чем должна быть. Не настолько обжигающая, как у той женщины на улице, но и не привычно тёплая. Температура — рационально подсказывает один внутренний голос. Симптом — ледяным шёпотом отвечает другой, тот, что видел слишком много. — Я не обижаюсь, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, не поднимая на неё взгляд. Его собственные пальцы белеют от того, как сильно он сжимает палочки. — Давайте... давайте просто поедим. — Чонгук, — голос отца звучит мягко, но настойчиво. Он откладывает палочки, его лицо выражает предельную серьёзность. — Сын, расскажи, что случилось. Мы видим, что ты не в себе. — Ты всё ещё думаешь об этом своём гриппе? — не выдерживает мама, её голос дрожит от беспокойства. — Я же сказала, я просто простудилась! Это слово становится последней каплей. Оно звучит как насмешка, как издевательство над всем, что он видит и знает. Чонгук резко вскакивает, отчего стул с противным скрежетом отъезжает назад. — Вы врачи! — голос срывается на крик, хриплый и полный чистой, неподдельной ярости. Родители застывают в шоке, не в силах пошевелиться. — Вы оба врачи, но верите в эту чушь про вспышку гриппа! Люди... люди жрут друг друга на улицах, а вы делаете вид, что всё в порядке?! Слёзы гнева и бессилия застилают ему глаза. Он видит их ошеломлённые, испуганные лица и понимает, что пропасть между ними становится непроходимой. — Это не я странный! Это вы странные! Вы все! На этой ноте Чонгук разворачивается и стремительно уходит в свою комнату, громко хлопнув дверью. Щёлкает замок. Тишина, что воцаряется на кухне, оглушительнее любого крика. Родители смотрят друг на друга. Мама поджимает губы, а отец неодобрительно качает головой. — Дон Су, — тихо говорит мама. — А если... если в его словах есть доля правды? Военные на улицах, КПП... Это ведь и правда не похоже на обычный грипп. — Соён, ты что, серьёзно? — отец смотрит на неё с недоверием, качая головой. — Ты сама врач. Какая болезнь может заставить людей становиться... каннибалами? Такого не бывает. Это психическое расстройство, но оно не может быть заразным и массовым. — Но Чонгука это беспокоит по-настоящему! — в голосе матери слышится отчаяние. — Да, он всегда был чувствительным, мнительным мальчиком. Но сейчас... сейчас он другой. Испуганный до глубины души. Я никогда не видела его таким. — Мне кажется, он что-то принял с друзьями в поездке, — твёрдо заявляет отец, отодвигая тарелку. — Возможно, втихаря от куратора. Галлюциногены. Такое бывает. Мать резко встаёт из-за стола, в её глазах вспыхивает возмущение. — Наш сын никогда бы не сделал этого! Я не хочу даже слышать такие предположения! — Послушай, я не говорю, что он стал наркоманом, — отец поднимает руки, пытаясь успокоить её. — Может, это разовый срыв, ошибка. Я сам в молодости совершил подобное. Потом неделю отходил, думал, что за мной следят зелёные человечки. — Я сказала — нет! — её голос дрожит от возмущения и материнской защиты. — Я знаю нашего сына! Он не такой! Она отворачивается, упираясь руками в столешницу. Её плечи напряжены. Между ними повисает тяжёлое, гнетущее молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов на стене. Они стоят по разные стороны правды, и ни у одного нет ключа, чтобы открыть дверь в комнату сына — ни настоящую, ни метафорическую.