Nexodon

Утро не приносит облегчения. Чонгук просыпается разбитым, с тяжёлой головой и ощущением, что за всю ночь не сомкнул глаз. Его преследовал один и тот же кошмар: та женщина с жёлтыми безжизненными глазами гналась за ним, её челюсти смыкались в сантиметре от его кожи, пытаясь оторвать кусок плоти. Он убегал, спотыкался, пытался отбиться, но она всегда настигала. И самое страшное — во сне ему никто не приходил на помощь. Полное, абсолютное одиночество, которое лишь укрепляет его уверенность в надвигающемся кошмаре. Часы показывают десять. Чонгук с трудом приподнимается на кровати, взгляд сразу же натыкается на маркерную доску. В холодном утреннем свете красные стрелки и рваные надписи выглядят ещё более безумно и пугающе. Как же хочется, чтобы всё это было лишь частью сна. Он с отвращением переворачивает доску другой стороной, где безобидные учебные заметки по биохимии. Так легче. В квартире стоит гнетущая тишина. Чонгук, крадучись, выходит из комнаты. Гостиная пустая, как и кухня. Видимо, отец уже на работе. А мама? Сердце ёкает. Он выходит в коридор и останавливается напротив двери в родительскую спальню. Может, у мамы и правда обычная простуда? У неё крепкий иммунитет. Всегда быстро выздоравливает. Чонгук прислушивается. Из-за двери доносится приглушённый, прерывистый стон. Дыхание перехватывает. — Мам, ты там? — его голос звучит неестественно громко в тишине коридора. В ответ — тишина. Дрожащей рукой он надавливает на ручку и медленно, сантиметр за сантиметром, приоткрывает дверь, заглядывая в щель. Мама лежит в кровати, скрючившись в тугой позе эмбриона. Её лицо землисто-серое, покрытое испариной, искажённое гримасой боли. Глаза закрыты. Это не похоже на простуду. Сердце Чонгука бешено колотится. Он входит в комнату, оставив дверь приоткрытой. Это всё ещё его мама. Он не может просто бросить её. — Мам? — с губ срывается дрожащий шёпот. Мама не реагирует. Кажется, она вообще его не слышит. Поддавшись порыву, он осторожно садится на край кровати и дрожащей ладонью прикасается к её лбу. Кожа горит лихорадочным жаром. Таким же, как у той женщины. В этот же миг её глаза резко открываются. Чонгук отшатывается, едва не упав с кровати. Её склеры с лёгким желтоватым оттенком, как у старой фотографии. — Чон-гук… — мамин голос хриплый, гортанный. Она с трудом выговаривает его имя. — Я тут, мам… — шепчет он, замирая от ужаса. — Я… так хочу есть… — она с усилием сглатывает, а её глаза закатываются, обнажая желтизну. — Принеси… мне… — Д-да… я сейчас… Чонгук выскакивает из комнаты и захлопывает дверь, прислонившись к ней спиной. Его всего трясёт. Мама хочет есть. У неё желтеют глаза. Она горит. Мысли несутся вихрем. Что делать? Позвонить в скорую? Но они ведь просто заберут её и не вернут. Позвонить отцу? Он всё равно не поверит, решит, что это осложнения от «простуды». Принести ей поесть? Но что? Бутерброд? Суп? Или… его взгляд непроизвольно скользит по собственным рукам. Или то, чего она теперь хочет на самом деле? Очередной приглушённый, болезненный стон из спальни заставляет вздрогнуть и вернуться к реальности. Чонгук быстрыми шагами идёт на кухню и на автомате открывает холодильник. Но его мысли совсем не о еде. Мозг, вопреки панике, выстраивает чёткую, леденящую душу цепочку симптомов: укус — лихорадка — изменение пигментации кожи и склер — мышечные боли — неконтролируемый голод. А что с сознанием? Оно остаётся? Заперто внутри, как в ловушке? Мама узнала его, но её голос… он был чужим, искажённым. На нижней полке холодильника стоит вчерашний салат с креветками и авокадо. Мама всегда его любила. Чонгук хватается за эту соломинку. Может, если этот голод можно обмануть, если он не всепоглощающий… Он достаёт тарелку, его пальцы дрожат. Он готов стоять у плиты сутками, готовить всё, что мама захочет, только бы это была нормальная еда. Сделав глубокий, прерывистый вдох и держа в руках тарелку, как щит, Чонгук возвращается к маме. — Мам, я принёс тебе салат, — он старается говорить ровно, без намёка на внутреннюю панику и медленно протягивает ей тарелку. — Твой любимый. Мама лежит неподвижно, но её глаза пристально следят за ним. Жёлтые, немигающие. Она медленно поднимает руку. Чонгук замирает, надеясь, что она потянется к еде. Но её когтистые пальцы игнорирует тарелку. Хватка, внезапно железная и обжигающе горячая, смыкается вокруг его запястья. Она резко, с нечеловеческой силой дёргает его на себя. Тарелка с грохотом падает на пол, рассыпая салат по полу. Чонгук вскрикивает от неожиданности и боли, почувствовав, как кости его руки скрипят под давлением. Он оказывается в сантиметрах от её лица и дыхания, которое пахнет чем-то медным и чужим. — Мам… отпусти… это я… — он задыхается, пытаясь вырваться, но её хватка лишь усиливается, становясь железным обручем вокруг его запястья. Боль пронзает руку до кости. Жёлтые остекленевшие глаза впиваются в него без тени узнавания. В них только всепоглощающий голод, стёрший всё человеческое. Чонгук отшатывается и с силой дёргает руку на себя. Хрупкое тело матери срывается с кровати и с глухим стуком падает на пол. Он отскакивает к стене, сердце колотится так, что готово вырваться из груди. Он наблюдает, затаив дыхание, как она неестественно, будто марионетка, поднимается на четвереньки. Её рот открывается, издавая нечеловеческий хриплый вой. — Мам, это же я… твой сын… — его шёпот полон отчаяния, последняя попытка достучаться до того, что осталось от неё где-то внутри. Но о заднюю стенку черепа бьётся одна-единственная леденящая мысль: это не мама. Это чудовище в её обличии. Чудовище, которое хочет его сожрать. Оно резко набрасывается на него. Обжигающе горячие пальцы с невероятной силой впиваются в его плечи, прижимая к стене. Голова с клацающими зубами рывком дёргается вперёд, к его шее. Зубы смыкаются в сантиметре от кожи, и он ощущает её звериное, голодное рычание. Чонгук пытается оттолкнуть, упираясь руками в её грудь, и поражается, сколько дикой, нечеловеческой силы в этом хрупком теле, которое ещё вчера выглядело таким беззащитным. Это сила безумия, голода, болезни — сила чего-то, что уже не имеет ничего общего с его матерью. Изо всех сил он упирается ногами в пол. — Прости, мама... — хрипло выдыхает он и резко двигается вперёд, навстречу её порыву, а не от него. Неожиданный манёвр сбивает её с баланса. Мама отпускает его, и этого достаточно. Чонгук резко рвётся к двери. За спиной раздаётся глухой стон и звук падения. Он не оглядывается. Рука, дрожа, нащупывает ручку. Он вылетает в коридор и резко дёргает дверь на себя. — Прости, мама, прости... — его шёпот сливается с хрипом по ту сторону двери. Чонгук прижимается спиной к дереву, чувствуя, как оно содрогается от ударов. Вибрация проходит сквозь кости, отдаётся в зубах глухим мерзким гулом. С каждым новым ударом в памяти всплывает её лицо. Тёплое, улыбчивое, каким оно было всего сутки назад. Запах её духов, смешанный с ароматом утреннего кофе. Ладонь, мягко поправляющая ему волосы. А теперь — только этот животный, яростный стук. Рык, в котором нет ничего человеческого. Слёзы катятся по его лицу сами собой, горячие и бесполезные. Чонгук обхватывает голову руками, но не может заглушить ни звуки, ни собственную дрожь. Он зажмуривается, но перед глазами всё равно стоят её глаза — жёлтые, пустые, полные ненасытного голода. — Прости... — он повторяет снова и снова, как мантру, которую уже никто не сможет услышать. Когда ручка неожиданно дёргается, Чонгук быстро отползает от двери и вскакивает на ноги. Он слышит, как дверь ударяется о стену и оборачивается. Мама бежит прямо на него. Не раздумывая ни секунды, он залетает в свою комнату, с силой захлопывая дверь и щёлкая замком. Теперь это голодное чудовище яростно долбится в его дверь, царапается и рычит. Чонгук хватает дрожащими руками телефон и открывает список контактов. Отец. Он тыкает в имя и подносит телефон к уху. — Папа, возьми трубку, пожалуйста, — шепчет в такт гудкам, словно может заставить отца ответить силой отчаяния. В ухе щёлкает, и раздаётся ровный, безразличный голос автоответчика. — Папа! — голос срывается, переходя на крик. — Перезвони мне! Немедленно! Это срочно! Мама, она... — он оборачивается к двери, сглатывая горький ком страха в горле. — Она не в себе. Пожалуйста, приезжай домой. Это очень важно! Я... я боюсь. И замирает, слушая короткий гудок окончания записи. Телефон выскальзывает из мокрой ладони и падает на пол, отскакивая в сторону с длинной трещиной на экране. Гудки в трубке смолкают, и наступает оглушительная тишина, разрываемая лишь яростным барабанным боем в дверь спальни. Этот звук впивается в виски, сводя с ума. Что теперь делать? План «папа» рухнул. Мозг лихорадочно перебирает другие имена в контактах. Друзья? У него их нет. Минсу? Умный, рациональный Минсу выслушает его теорию о «гриппе» и вежливо порекомендует обратиться к психиатру. Кэнди? Она заступилась за него, но это не значит, что она поверит в такое. Власти? Скорая? Они не помогут. Они заберут маму. Или его. Или их обоих. Они — часть системы, которая скрывает правду, а не раскрывает её. Куда бежать? Взгляд мечется по комнате, выискивая путь к отступлению. Окно? Они живут не на первом этаже. Прыжок будет чреват переломами, а то и смертью. Спрятаться? В шкафу? Под кроватью? Это детские укрытия, бесполезные против того, что сейчас ломится в дверь. Это чудовище не уйдёт. Оно будет долбить, пока не сломает преграду. Пока не получит то, что хочет. Чонгук падает на колени и свешивает голову, стараясь дышать ровно. Дрожь становится такой сильной, что зубы стучат друг о друга. Внутри него происходит раскол. Одна часть, рациональная, что вела конспекты и верила в науку, отчаянно твердит: «Это болезнь. Это можно вылечить. Нужны врачи, анализы, лекарства». Другая часть, та, что видела жёлтые глаза и чувствовала звериную силу, шепчет ужасную правду: «Врачей нет. Есть только система. А система хочет скрыть это. Ты один. Совершенно один». Его внутреннее состояние — это коктейль из чистого ужаса, горького предательства и всепоглощающего чувства вины. Чонгук винит себя. За то, что не смог её остановить. За то, что убежал. За то, что сейчас сидит здесь, беспомощный, пока его мама превращается в монстра по ту сторону двери. Он не просто напуган. Он парализован. Осознание полного одиночества в мире, который рушится на глазах, — это тяжелее любого кошмара. В этот миг раздаётся треск. Резкий, сухой, как выстрел. Чонгук вздрагивает и резко поднимает голову. Дыхание замирает. В центре двери, на уровне его лица, зияет дыра. Небольшая, рваная. И сквозь неё, в щели между осколками дерева, виден жёлтый глаз. Он неподвижен и смотрит прямо на него. Хриплый, гортанный вой, полный нечеловеческой ярости, врывается в комнату через пролом. Он заполняет собой всё пространство. Чонгук замирает на месте. Кровь стынет в жилах. Мысли останавливаются. Остаётся только примитивное детское понимание: он один. Никто не придёт. Это конец. Внезапно оглушительный вой и скрежет разрывает навязчивая вибрация. Телефон подпрыгивает на полу, освещая плинтус холодным синим светом. Отец. Сердце Чонгука совершает немыслимый прыжок от абсолютного дна к безумной ослепляющей надежде. Он набрасывается на телефон и тычет в экран, принимая вызов. — Папа! — его хриплый, надрывный крик заглушает рёв за дверью. — Возвращайся домой! Мама, она... она ломится ко мне в комнату! Она не в себе! Его взгляд дико мечется между экраном и дверью, где в свежей дыре уже появляются бледные, царапающие дерево пальцы. В трубке слышится шипение, помехи, и наконец — голос. Голос отца. Но не тот, который он надеется услышать. Голос сдавленный, торопливый, прерывистый. На его фоне не привычный гул клиники, а какие-то отдалённые крики. — Чонгук... я не могу... — слова отца прорываются сквозь треск. — Здесь... по коридору... забирают... всех, у кого... Треск. Шипение. Словно кто-то глушит сигнал. — Что?! Папа, что происходит?! — Чонгук вжимает телефон в ухо так, что начинает болеть челюсть. — ...связь... не... держ... — голос отца обрывается на полуслове. И наступает тишина. Не та, что была до этого. А мёртвая тишина на том конце. Звонок обрывается. — Папа? Папа! Чонгук судорожно тыкает в экран, пытаясь перезвонить. Но на дисплее вместо полосок сети — жёсткие, безжалостные буквы: нет сигнала. Он бьёт по телефону ладонью, трясёт его, как будто можно встряхнуть и вернуть к жизни сигнал, отца, надежду. Но ничего не происходит. Только пальцы за дверью с новой силой впиваются в дерево, расширяя дыру. И тихий безумный шёпот собственного голоса внутри: «Он не едет. Он не придёт. Его, наверное, тоже уже...» Резкий гудок автомобиля под окном обрывает мысль. Чонгук бросается к нему, резко одёргивая занавеску. Внизу стоит серый «Мерседес» соседа сверху, господина Ли. Сам он, красный от ярости, выходит из машины и идёт навстречу мужчине, застывшему перед капотом. Сосед что-то яростно кричит, размахивает руками, тычет пальцем в свою помятую фару. А мужчина вдруг набрасывается. Молниеносно, беззвучно, как пантера. Он валит господина Ли на асфальт. Глаза Чонгука расширяются от ужаса, когда он видит, как тёмное пятно растекается по светлой рубашке соседа, а незнакомец опускает голову и... Чонгук отскакивает от окна. Звуки с улицы — крики, визг тормозов — доносятся приглушённо, словно сквозь толщу воды. Но в памяти чётко и ярко горит картина: кровь, неестественно вывернутая рука, и то, как... как оно ело. Взгляд медленно, с ужасом, переползает на его собственную дверь. На эти царапающие, рвущие дерево пальцы. На рычание, которое теперь звучит точно так же, как то, что происходит на улице. Его ждёт то же самое. Прямо сейчас. За этой дверью. Ледяная волна понимания накрывает его с головой. Чтобы выжить, Чонгуку нужно будет сделать это. Защитить себя. От... собственной матери. Но как?.. Убить её? Сам вопрос вызывает у него приступ тошноты. Нет. Он не сможет. Он физически не сможет поднять на неё руку. Потому что сквозь этот жуткий жёлтый взгляд, сквозь оскал и нечеловеческую силу, он всё ещё видит маму. Это чудовище — всё ещё она. Чонгук медленно осматривает комнату, ища спасения, которого нет. Книжная полка, статуэтка Эйнштейна, компьютер… Что из этого может помочь защитить себя? Не убить. Защитить. Если забаррикадировать дверь, это может его спасти. Но ненадолго. Это чудовище рано или поздно всё равно прорвётся. Он начинает бить себя кулаком по виску, пытаясь выбить из оцепеневшего мозга решение, любое решение. В двери появляется ещё одна трещина, длинная и рваная. Ещё пара таких ударов и она проломится под натиском неудержимого голода. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Рука сама взлетает к полке, хватает первый попавшийся тяжёлый предмет. Статуэтку Эйнштейна. Смешную, нелепую статуэтку с высунутым языком, которую он купил два года назад чисто для интерьера. Чонгук замирает, сжимая гипсового учёного, готовясь к удару, который никогда не сможет нанести. Этот внутренний разрыв — между необходимостью выжить и невозможностью причинить вред — возможно, страшнее самой смерти за дверью. С оглушительным грохотом, от которого содрогается вся комната, дверь разламывается. Щепки летят во все стороны. В образовавшийся проём вваливается мама и неуклюже падает на пол. Но тут же поднимается, слегка пошатываясь. Жёлтые глаза смотрят прямо на него. А затем она бежит. Чонгук не целится. Рука сама дёргается, отправляя тяжёлую статуэтку Эйнштейна прямо в лоб матери. Раздаётся неприятный хруст. Она замирает, по её лицу из-под растрёпанных волос начинает медленно стекать тёмная кровь. Этого мгновения хватает. Чонгук поворачивается, хватает с кровати одеяло и с криком, в котором смешались ужас и отчаяние, набрасывает его на неё с головой. Он наваливается сверху всем весом, чувствуя, как тело под одеялом бьётся в судорожных конвульсиях. Оно пытается вырваться, порвать ткань, до него доносится приглушённое яростное рычание, полное чистой ненависти и голода. — Мне очень жаль, — шепчет Чонгук, сжимая сквозь одеяло её плечи, чувствуя, как слёзы текут по его лицу и капают на ткань. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел... Я не хочу этого делать... Он не знает, говорит ли он это ей или самому себе. Он держит. Изо всех сил. Потому что это единственное, что он может сделать — не убивать, а сдерживать. И это мучительно больно. Но долго удерживать он не сможет. Взгляд мечется по комнате в поисках чего-то, что сможет хотя бы на время сменить его слабеющие руки. Простыня! Чонгук одной рукой, не отпуская давления, хватает её за край и тянет на себя. Ткань не поддаётся, натягиваясь как струна. Тогда, рванув сильнее, слышит резкий треск и тут же тянет дальше, разрывая простынь надвое. Чонгук придавливает сопротивляющееся тело коленями, чувствуя, как каждое движение под ним отзывается дрожью во всём его теле. Холодный пот ручьями стекает по вискам и спине. Пальцы путаются, не слушаются, но он заставляет их работать. И вот у него в руках два длинных, неровных лоскута. Он сводит их вместе, скручивая в жгут, похожий на верёвку. Получается криво, ненадёжно, но это лучше, чем ничего. — Прости... прости... — бормочет он, заводя импровизированную верёвку под спину матери и с огромным усилием затягивая вокруг её тела, стягивая одеяло ещё туже. Он завязывает один узел, второй, третий — намертво, до боли в пальцах. Рычание под одеялом становится приглушённым, но не прекращается. Чонгук слезает с неё, его мышцы горят. Он хватает свёрток и из последних сил закатывает его под кровать. В темноте под ней тут же начинается яростное, но скованное движение. Он отползает на середину комнаты, тяжело дыша, и смотрит на торчащий из-под кровати край одеяла. Пока она вырвется из этого кокона... у него есть минуты. Может, полчаса. Это время, купленное кровью и его предательством. Мысль заставляет его подскочить на ноги. Чонгук не может позволить себе терять ни секунды. Он вылетает из комнаты, захлопывая дверь, словно это может что-то изменить, и бросается к прихожей, где лежит сумочка матери. Руки трясутся, когда он вываливает содержимое на пол. Ключи, помада, платок... Телефон. Чонгук хватает его, тыкает в экран. Снова и снова набирает номер отца. Нет сети. Он пытается набрать номер экстренной службы — бесполезно. Экстренные вызовы недоступны. С коротким отчаянным криком телефон летит в стену. Пластик трескается. Он бежит в гостиную, хватает пульт, включает телевизор. Экран оживает на секунду — мерцающая эмблема канала — и затем гаснет. Нет сигнала. Он лихорадочно переключает каналы. Сплошные помехи или мёртвая, серая статистика. Правительство не просто скрывает правду. Оно обрубило всю связь, оставив их на произвол судьбы. С последней надеждой Чонгук подбегает к большому окну в гостиной и отдёргивает штору. То, что он видит, заставляет его кровь стынуть в жилах. Город исчезает. Вдалеке, в центре города, поднимаются столбы чёрного дыма, застилающего небо. Воздух дрожит от отдалённых взрывов — слишком мощных, чтобы быть случайными. А прямо на улице, под окном, разворачивается ад. Бегут люди. Одни — с дикими глазами, в рваной одежде, с окровавленными ртами. Другие — кричащие, плачущие, пытающиеся спрятаться. И среди них, методично, как машины, движутся военные. Они не помогают, не разбираются. Они стреляют. Короткими очередями. Без предупреждения. Без разбора. В того, кто бежит слишком быстро. В того, кто кричит слишком громко. В того, кто просто оказывается на линии огня. Чонгук замирает, вжавшись лбом в стекло. Его мир сужается до размеров квартиры с чудовищем под кроватью. А снаружи мир заполняет хаос. И помощи ждать неоткуда. Он медленно отходит от окна. Ноги подкашиваются, и он падает на диван. Кожаная обивка противно скрипит под ним. Чонгук не слышит этого. Он не слышит ничего, кроме оглушительной какофонии в собственной голове, где каждый выстрел с улицы отзывается эхом в разы громче реального. Что теперь делать? Варианты, как призраки, проносятся перед ним, каждый хуже предыдущего. Убегать из города? Смешно. Выходить на улицу сейчас — чистое самоубийство. Его либо разорвут на куски эти... существа, либо пристрелят свои же, приняв за одного из них. Он видел, как они стреляют. Без разбора. Остаться? Сидеть в этой квартире-гробу, в четырёх стенах, запертым с самым страшным кошмаром. Чонгук не сможет убить маму. Но и помочь ей тоже не в силах. Он не врач, не учёный. Он просто испуганный сын, зажатый между молотом и наковальней. Между смертью на улице и медленным безумием внутри. Между пулей солдата и зубами собственной матери. В горле встаёт ком. Чонгук сжимает кулаки. Бессилие разъедает его изнутри страшнее любого вируса. Он абсолютно беспомощен. — Успокойся, успокойся, успокойся, — начинает шептать он, прикрыв глаза ладонями, пытаясь заглушить грохот в собственной голове. — Давай, Чонгук, соберись. Ты должен. Чонгук заставляет себя подняться на ноги, чувствуя, как дрожь в коленях постепенно сменяется ледяной, отстранённой решимостью. Он тихо заглядывает в спальню. Из-под кровати доносится настойчивое, яростное шуршание. Она ещё там. Осторожно, на цыпочках, он подкрадывается к шкафу, нащупывает первые попавшиеся вещи и хватает свой рюкзак, который так и не разобрал после злополучной поездки. Затем так же тихо выходит из комнаты, сбрасывая всё на пол в гостиной. Если мама выберется, ему нужно отгородиться от неё. Взгляд скользит по разломанной двери, по зияющей дыре. Такую брешь скотчем или изолентой не заклеишь. Чонгук пинает вещи подальше в угол, а сам идёт на кухню. Он хватает кухонный стол, ставит его плашмя к двери, закрывая пролом. Но это не удержит её надолго. Дверь открывается внутрь, а не наружу. Это слабое место. Взгляд цепляется за массивный диван. Чонгук подбегает к нему и с тихим стоном усилия толкает. Диван с тяжёлым скрипом поддаётся, ползёт по полу, пока не упирается в стол, создавая шаткую, но более серьёзную преграду. Он вытирает со лба пот и оценивает эту жалкую баррикаду. Это лучше, чем просто сидеть и ждать. Это действие. Хотя бы иллюзия контроля. Затем подхватывает свои вещи и быстро переодевается в серые свободные джинсы и чёрную футболку. Рюкзак оставляет у стены, садится рядом с ним на пол, прислонившись спиной к прохладной стене, и ждёт. Чего? Чонгук сам не знает. Чуда? Конца света? Тишины? Может, если вести себя очень тихо, то мама просто не услышит? Подумает, что он убежал, и не станет искать? А когда на улице станет спокойнее... если станет... он сможет незаметно проскочить к выходу. Другого выбора нет. Лишь этот шаткий, наивный план даёт хрупкую нить надежды, за которую можно цепляться, чтобы не сойти с ума прямо здесь и сейчас. Чонгук прислушивается. К улице. К спальне. К собственному сердцу, которое стучит как молот в тишине его личного апокалипсиса.