Nexodon

В абсолютно давящей тишине Чонгуку удаётся дожить до вечера. Он не сомкнул глаз ни на минуту за все мучительные часы ожидания. В квартире теперь так же темно, как и на улице. Как и внутри него самого. Это ожидание выкачало из него буквально все эмоции и мысли, оставив только глубокую, зияющую пустоту. Из спальни за всё это время не доносилось ни звука. Это наталкивает на страшную догадку: возможно, эти твари реагируют на шум. Или на движение. Они проявляют агрессию только когда видят жертву. Это... хорошо. Потому что отныне он должен стать тенью. Призраком. Ничем. Чонгук бесшумно поднимается на ноги, затёкшие мышцы начинают ныть. Подкрадывается к окну. То, что он видит на улице, заставляет скручиваться желудок спазмом. Если бы за сегодняшний день он закинул хоть крошку в рот — его бы вырвало от обилия тёмных, неподвижных тел, усеявших асфальт. Он больше не сможет оставаться в этой квартире, где всего день назад было счастье и любящая семья. Забросив на плечо рюкзак, Чонгук тихонько, как вор, перелезает через баррикаду из дивана к прихожей. Надевает кроссовки. Ладонь ложится на ручку входной двери. Он замирает, прислушиваясь. На лестничной площадке — ни звука. Только его собственное сердце, бешено колотящееся в груди. Он тихо выдыхает и выскальзывает из квартиры, притворяя дверь, но не закрывая на ключ. Вдруг... вдруг ему придётся вернуться? Перед тем как выйти через главный подъезд, Чонгук закрывает глаза и сглатывает тугой ком в пересохшем горле. Главное — не смотреть. Не смотреть на лица. Не смотреть на то, что осталось от людей. Просто идти. Прочь из города. Найти безопасное место. Если такое вообще ещё существует. Чонгук осторожно выходит на улицу. В нос тут же бьёт тяжёлая, удушающая смесь пороха, крови и гари. Но больше всего поражает тишина. Ни выстрелов, ни рёва двигателей, ни жутких хрипов. Только гробовая тишина, от которой по коже ползут ледяные мурашки. Это затишье после бури кажется страшнее любого шума. Чонгук делает один нерешительный шаг вперёд, стараясь не смотреть под ноги. Затем второй. И он срывается на бег по опустевшей улице, растворяясь в тенях, как и задумывал. Одинокая тень в мире, который перестал дышать. Резко выскочив из-за поворота, Чонгук прижимается к холодной кирпичной стене и замирает на месте. Впереди, заполняя собой узкий переулок от стены до стены, движется целая толпа. Десять? Двадцать? Тридцать? Он не может сосчитать. Тёмные силуэты качаются и мешаются в темноте, а их низкий протяжный вой сливается с завыванием ветра в единый леденящий душу хор. Они не видят его. Они бесцельно куда-то бредут, словно стадо, ведомое слепым инстинктом. Но Чонгук знает — стоит ему издать хоть малейший звук, и это слепое стадо превратится в смертоносный смерч. Сердце колотится так громко, что ему кажется, они услышат его и без звука. Он делает два тихих крадущихся шага назад, пятясь к своему укрытию. Никто не оборачивается. Вой не прекращается. Этого достаточно. Он разворачивается на пятке и бежит. Без оглядки, быстро, отработанными движениями спортсмена, ступая на носок, чтобы заглушить шаги. Рюкзак глухо бьёт по спине в такт бегу. В ушах звенит леденящая тишина, но с каждым новым шагом её начинают рвать отдалённые, но чёткие звуки. Сперва это приглушённые хлопки. Одиночные, потом очередь. Выстрелы. Резкие, сухие, безжалостные. Затем к ним примешиваются крики. Не те животные вопли заражённых, а человеческие — полные ужаса, боли, отчаяния. Бой идёт где-то близко. Его ноги сами замедляют ход. Инстинкт велит бежать от звуков боя, а не навстречу им. Чонгук резко сворачивает в ближайший переулок, надеясь обойти опасность. Но едва он делает несколько шагов в темноте узкого прохода, как из-за угла мусорного контейнера появляется фигура. Она возникает внезапно, словно вырастает из самой тени. Это не солдат. Это один из них. Мужчина в разорванной футболке, с неестественно вывернутой рукой и пустым голодным взглядом. Он тих и недвижим, пока Чонгук не врезается в него почти вплотную. Они замирают на мгновение, всего в метре друг от друга. Чонгук чувствует запах гнили и чего-то медного, исходящий от него. И тогда глаза заражённого вспыхивают осознанием. Голодным, яростным осознанием. Из его горла вырывается не рёв, а низкий булькающий рык. Мысли проносятся со скоростью света. Бежать назад? Но там стрельба. Кричать? Это привлечёт остальных. Тело действует само. Рука, сжимающая ремень рюкзака, резко дёргается. Он срывает его с плеча и с размаху бьёт прямо в лицо нападающему. Удар получается глухим и неожиданно сильным. Заражённый пошатывается, спотыкается о разбросанный мусор и падает на землю. Чонгук не ждёт. Не проверяет, убил ли он его или просто оглушил. Он уже разворачивается и мчится обратно к тому переулку, откуда доносятся выстрелы. Теперь это кажется меньшим из двух зол. Ноги горят, в груди колет. Но он бежит на звук стрельбы, понимая, что, возможно, бежит прямо в пасть смерти. Но позади — тихий, голодный ужас, который уже поднимается на ноги. Чонгук вырывается на открытый перекрёсток, его глазам предстаёт картина настоящего хаоса. Вспышки выстрелов на мгновение освещают всё вокруг: военные, отступающие к бронетранспортёру, стреляют в толпу заражённых. Между ними обычные люди, мечущиеся в панике, как муравьи, чей дом разрушили. Он пробегает несколько метров и бросается за легковушку, перевёрнутую поперёк дороги. Пытается осмотреться, найти путь к отступлению, хоть какую-то щель в этом хаосе. И вдруг — ледяное прикосновение к лодыжке. Из-под машины выскальзывает бледная, испачканная кровью рука и мёртвой хваткой впивается в его ногу. Чонгук коротко вскрикивает от неожиданности и ужаса. Тут же зажимает рот ладонью и изо всех сил дёргает ногой, вырываясь из цепкой хватки. Не думая, не выбирая направления, он бежит. Прямо. Сквозь дым, мимо горящих машин, через лужи непонятной жидкости. Мозг отключается, остаются только ноги и животный страх. Справа, из разбитой витрины кафе вываливаются двое заражённых. Они в крови с головы до ног, их движения порывисты, как у марионеток на нитках. Их пустые глаза мгновенно находят его. Они бросаются в погоню. Не бегут — несутся, сбивая с ног всё на своём пути, их когтистые пальцы протянуты вперёд, чтобы схватить, разорвать, утащить. Чонгук ускоряется, чувствуя, как за спиной нарастает их тяжёлое хриплое дыхание. Не оглядывается, не смотрит под ноги — а зря. Через мгновение он спотыкается обо что-то мягкое и неподвижное. Тело летит вперёд, тяжело приземляясь на залитый чем-то липким асфальт. Кожа на ладонях сдирается, но адреналин заглушает боль. В этот же момент он вскакивает, чтобы бежать, но глаза заливает ослепляющий белый свет. Из-за поворота с визгом шин вылетает красный «Порше». Чонгук, заслоняясь рукой от фар, инстинктивно отскакивает назад. Пятка задевает что-то твёрдое. Он теряет равновесие и снова тяжело падает на землю, больно ударившись локтем об асфальт. Но физическая боль мгновенно затмевается ужасом: совсем близко доносится хриплое, прерывистое дыхание его преследователей. По спине бегут ледяные мурашки. Но «Порше» останавливается. Хлопает дверь. Чонгук зажмуривается, ожидая выстрела или новых атакующих. Вместо этого он слышит лишь короткий свист и несколько быстрых, чётких шагов. Опасливо опустив руку, он видит спину высокого, но подтянутого парня в косухе с изображением костей позвоночника на спине. Тот движется с грацией хищника, легко уворачиваясь от когтистых рук двух заражённых. В его руке мелькает длинное изогнутое мачете. Два резких взмаха — и тела заражённых тяжело рушатся на асфальт, а их головы с тихим стуком откатываются в сторону. Когда парень поворачивается, Чонгук чувствует, как у него перехватывает дыхание. Глаза расширяются от шока и неверия. Это он. Тот самый бунтарь из бункера, которого, как все думали, расстреляли солдаты. Его взгляд скользит по руке парня, сжимающей рукоять мачете. По лезвию медленно стекают густые капли тёмной крови. Съёжившись, Чонгук отползает подальше по асфальту, не в силах оторвать широких, полных ужаса глаз от насмешливого взгляда бунтаря. Тот стоит над ним, слегка склонив голову набок. На его губах играет разбойничья ухмылка. — Какая, однако, приятная встреча в этом закутке хаоса, — раздаётся его хриплый голос. Чонгук не может вымолвить ни слова. Он просто сидит на холодном асфальте, уставившись на бунтаря широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, неверие и остатки паники. Пытается понять, не галлюцинирует ли он от страха, боли и истощения. — Ты... — срывается с губ хриплый, прерывистый шёпот. — Ты живой?.. Но тебя же... я слышал выстрелы... Бунтарь громко фыркает, садится перед ним на корточки и подаётся вперёд. Его лицо оказывается в сантиметрах от Чонгука, и тот видит каждую чёрточку на его лице, каждую каплю чужой крови на коже. — Может, да. А может, я просто плод твоей фантазии, — его ухмылка становится ещё шире. — Может, ты сейчас лежишь с пулей во лбу, и тебе просто мерещится твой личный хулиган-спаситель. Какая, в сущности, разница? Он выпрямляется и протягивает руку — ту самую, что всего минуту назад держала окровавленное мачете. — Вставай. Сидеть тут — себя хоронить. Или ты решил стать для них шведским столом? Чонгук, всё ещё не веря своим глазам, машинально хватает протянутую руку. Хватка у бунтаря твёрдая, живая. Он одним движением ставит его на ноги. Затем неожиданно раскрывает ладонь Чонгука, рассматривая содранную кожу, испачканную грязью и кровью. — Что же ты такой неаккуратный, — цокает языком бунтарь, покачивая головой. — Заразу подцепить можешь. Чонгук мягко, но настойчиво отводит руку и проводит по джинсам, стряхивая грязь. Он чувствует себя неловко — грязным, растерянным и уязвимым перед этой подавляющей уверенностью бунтаря. — Всё в порядке, — тихо произносит он, опустив глаза. — Спасибо… что остановился. — Не за что, лапуль. Садись, вывезу тебя из этого дерьмового парка развлечений. Несмотря на исходящую от этого парня опасность, на оружие в его руках и безумие в глазах, Чонгук кивает. Риски есть, но они кажутся меньшим злом по сравнению с перспективой остаться одному на улицах, кишащими этими... существами. И откуда их столько взялось? Вопрос жжёт изнутри, но он отгоняет его. Он не готов узнать ещё одну ужасную правду, которую от них скрывали. Вместо этого Чонгук переводит взгляд на профиль спасителя, когда тот заводит двигатель. Этот парень и правда живой. На его шее засохшие капли крови, но он дышит, ухмыляется и смотрит на дорогу ясным, бесстрашным взглядом. — Можешь потрогать, если хочешь, — вдруг говорит бунтарь, ловя его взгляд. Он коротко подмигивает и резко давит на газ. «Порше» с рычанием срывается с места, прижимая Чонгука к сиденью. Улицы начинают мелькать за окном с пугающей скоростью. Он крепче прижимает к себе рюкзак и решается спросить: — Как ты выжил? Мы все... мы слышали выстрелы. Думали, тебя... Бунтарь крутит руль, виртуозно объезжая брошенный автобус, из окон которого доносится подозрительный шорох. — Ловкость и никакого мошенничества, — парирует он с насмешкой. — Плюс немного везения. Эти идиоты в камуфляже стреляют, как в тире. Кричат «стой!», целятся... а я просто упал пораньше, чем они нажали на курок. Сделал вид, что убит. Они даже не проверили. Постреляли ещё раз в воздух для порядка и пошли дальше. — Он пожимает плечами, словно речь идёт о неловкой ситуации в баре, а не о расстреле. — Видимо, у них план по отстрелу, а не по захвату. Мне повезло. А кому-то нет. — Но зачем ты вернулся в город? — не понимает Чонгук. — Ты же сам бежал отсюда. — Боялся пропустить такую грандиозную вечеринку, — с усмешкой отвечает бунтарь, резко объезжая горящий мусорный бак. — Ты шутишь? — в его тоне звучит неподдельное изумление. Бунтарь на секунду отрывает взгляд от дороги. Его глаза, обычно полные насмешки, теперь внимательно изучают лицо Чонгука. — В общем-то, да, — вздёргивает бровью он и возвращает взгляд на дорогу, сворачивая в узкий переулок. — Эти крысы куда-то дели мою предыдущую малышку. А там были кое-какие личные вещи… весьма ценные. Пришлось пешком возвращаться за новым авто. Когда всё началось, выходить было опасно. Я решил переждать самый пик в подвале, а с наступлением темноты двинул за железным конём. И вот, смотри-ка, встретил тебя по дороге. Думаю, это знак. Судьба, что ли. Чонгук отводит взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Судьба это или просто слепое везение — не важно. Важно, что этот человек появился в нужный момент. Без него... он боится думать, что могло бы случиться. Подступающая паника сдавливает грудь, и он быстро гонит эти мысли прочь, возвращаясь к разговору: — И ты решил разъезжать во время апокалипсиса на красном «Порше»? — Люблю выделяться из толпы. — Я это понял ещё в бункере, когда ты напугал всех. — Вы сами расценили мои действия как запугивание, — пожимает плечами бунтарь. — Я просто хотел рассказать о том, что видел. Но вы называли меня психом и смотрели так, будто я только что сбежал из психушки. — Тебе нужно было рассказать прямо. — Если бы я открыто заявил, что творится на тёмных улицах, ты бы мне поверил? — тот поворачивается к нему. Его взгляд внезапно становится серьёзным, без намёка на ухмылку. — Сказал бы, что видел, как соседа разрывают на части, а военные стреляют без разбора? Поверил бы? Чонгук поджимает губы, отводя взгляд на боковое стекло, за которым проплывают руины его прежней жизни. Нет. Он бы не поверил. Он сам прошёл через это с родителями. Поверить в такое без доказательств... невозможно. Слишком нереально, слишком чудовищно. Слишком... неудобно для их прежнего упорядоченного мира. В салоне на мгновение повисает тяжёлое молчание, нарушаемое лишь рёвом двигателя. — Как тебя зовут? — решается спросить Чонгук, ломая тишину, которая стала слишком громкой. — Тэхён, — отвечает бунтарь, не отводя взгляда от дороги. — Я Чонгук. Тэхён фыркает, его ухмылка возвращается. — Миленькая обстановка для знакомства. Атмосферно, — он кивает на горящий магазин за окном, где языки пламени лижут ночное небо, отбрасывая зловещие тени на руины. Чонгук переводит взгляд и распахивает глаза от ужаса. Улица превращена в жуткое месиво из камней, искорёженного металла и тел. Вот откуда были слышны взрывы. Военные безжалостно уничтожали угрозу, не думая о последствиях, сметая всё на своём пути. Он отводит взгляд и громко вздыхает, чувствуя, как ком подступает к горлу. Страшно представить, сколько ещё подобного творится в городе. — Как тебе удаётся держаться, когда вокруг происходит такое? — тихо спрашивает он. — А что, мне сидеть, заливаться слезами и кричать «за что?» — Тэхён качает головой, свернув на относительно пустынную дорогу. — Это не про меня. Мир всегда был хреновым, лапуль. Просто раньше он лучше скрывал своё безумие под слоем глупых законов. Теперь маска слетела. И либо ты адаптируешься, либо становишься частью декораций. Я выбрал первый вариант. — Разве в этом хаосе можно адаптироваться? — голос Чонгука звучит сдавленно, почти отчаянно. Он сжимает ремень рюкзака. — Теперь, когда на каждом шагу тебя могут убить? Или... сожрать? — Человек — худшая тварь на этой планете. Жадная, жестокая, эгоистичная, но зато может адаптироваться к чему угодно. К радиации, к вакууму, к вечной мерзлоте. Это просто вопрос времени, когда ты перестанешь прыгать от каждого шороха и начнёшь видеть возможности в этом бардаке. Тэхён переводит взгляд на Чонгука, в его глазах вспыхивает огонёк. — Либо ты надеваешь розовые очки и ждёшь, пока тебя сожрут, либо срываешь их и начинаешь видеть мир таким, какой он есть. Грязным, опасным... но чертовски интересным. — Я так понимаю, ты давно снял эти розовые очки, — говорит Чонгук, пытаясь понять логику этого человека. — В десять лет, когда мне сказали, что Санта-Клауса не существует, — Тэхён усмехается, ловко объезжая труп на обочине. Чонгук слегка хмурится, чувствуя, что его водят за нос. — Я же серьёзно! — Не хмурь бровки, лапуль, — Тэхён бросает на него быстрый взгляд. — Я абсолютно честно ответил на твой вопрос. Именно тогда я понял, что мир не дарит подарки. Их нужно брать самому. — А мне кажется, что ты просто шутишь надо мной, — фыркает он, скрестив руки на груди в попытке казаться увереннее. Тэхён хрипло смеётся, качая головой. — Открою тебе маленький секрет, — он понижает голос, будто доверяя великую тайну. — В моих шутках обычно больше правды, чем когда я говорю серьёзно. Серьёзность — это маска. А вот смех... смех всегда настоящий. Чонгук ничего не отвечает, лишь глубже вжимается в кресло. Он поджимает губы, вспоминая, как чаще всего слышал смех — колкий, унизительный, направленный на него. Да. Смех в его жизни всегда был самым настоящим. Пожалуй, в этом хаосе есть один жуткий плюс — он больше никогда не услышит этот ненавистный хохот в свой адрес. Возможно, больше никогда не увидит ни одногруппников, ни куратора. Прошлая жизнь теперь кажется далёким призрачным сном, а будущее — чёрной, бездонной дырой, из которой не выбраться живым. — Ты чего таким грустным стал? — внезапно спрашивает Тэхён, нарушая тягостное молчание. — Я тебя обидел? — Нет, — он мотает головой, отводя взгляд в сторону. — Всё... в порядке. Дальше они едут в тишине. Чонгук следит за мелькающими в темноте силуэтами зданий, его взгляд цепляется за знакомые вывески. Сердце сжимается, когда он узнаёт район — здесь находится клиника его родителей. Он вглядывается в тёмные фасады, выискивая нужное здание. И вдруг видит её. Стоматологическую клинику «Соната». Вывеска погашена, но очертания он узнал бы из тысячи. — Подожди, — его рука непроизвольно ложится на колено Тэхёна, пальцы инстинктивно впиваются в грубую ткань его джинсов. Тэхён плавно выжимает тормоз, съезжая на обочину. Он поворачивается к Чонгуку, на его губах играет игривая ухмылка. — А я думал, ты стеснительный и в лучшем случае скажешь «спасибо», когда будем прощаться, — говорит он, бросив взгляд на его руку. Чонгук поворачивается к нему, не понимая. — О чём ты? — Ну, обычно так начинают, когда хотят предложить перейти на следующий уровень знакомства, — Тэхён кивает на его пальцы, всё ещё сжимающие его колено. — Или хотя бы намекнуть на скидку. Чонгук опускает взгляд и резко отдёргивает руку, будто обжёгшись. По его щекам мгновенно разливается густой румянец. — Нет… я не… Ты всё не так понял! Тэхён хрипло смеётся. — В тихом омуте, как говорится, черти водятся. А ты, я смотрю, тот ещё чертёнок. — Нет, — Чонгук качает головой, пытаясь сбросить смущение. — Это клиника моих родителей. Мой отец... он был там с утра. Тэхён присвистывает. Ухмылка исчезает с его лица, сменяясь настороженностью. — Только не говори, что ты хочешь сейчас туда соваться, лапуль. Это же самоубийство. Чонгук нервно сглатывает, его взгляд снова прилипает к тёмным окнам клиники. — Он может быть там. Прятаться... Ждать. — А ты ещё тот оптимист, — качает головой Тэхён. — Слепой, наивный оптимист. — Ты бы не сделал этого для своих родителей? — голос Чонгука дрожит, в нём слышится неподдельная боль. — Не стал бы их искать? Тэхён замирает. Его насмешливый взгляд становится тяжёлым, непроницаемым. Он несколько секунд молча смотрит на Чонгука, словно видя его впервые, а затем резко отворачивается к лобовому стеклу. Его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. — Ладно, — выдыхает он. — Тебе повезло, что я обожаю бессмысленно рисковать своей жизнью. — Я не прошу тебя идти со мной, — поспешно говорит Чонгук, чувствуя внезапный прилив вины. — Это опасно. Я сам... — А кто тебя спрашивал? — Тэхён резко перебивает, его ухмылка возвращается, но теперь в ней кроется опасная решимость. — Я прикрою твою красивую задницу, не волнуйся. Считай это... инвестицией в наши будущие деловые отношения. — Деловые отношения? — переспрашивает Чонгук, сбитый с толку. Он всё ещё чувствует жар на щеках. — Ага, — легко отвечает он, уже оценивающим взглядом изучая подступы к зданию. — Вдруг мне понадобится помощь стоматолога. Или доступ к медикаментам. Или просто кто-то, кто не кинет при первой же опасности. Это взаимовыгодное сотрудничество. Тэхён выключает зажигание, и в салоне воцаряется тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Его ухмылка в полумраке кажется одновременно и опасной, и по-своему обнадёживающей. Он говорит ерунду, но в его тоне сквозит непоколебимая уверенность, которая заставляет Чонгука на секунду поверить, что всё возможно. Что может… может быть, они смогут выжить в этом безумии. Чонгук оставляет рюкзак на сиденье и бесшумно выскальзывает на улицу. Воздух неподвижен и густ, пахнет остывшим пеплом и чем-то металлическим. Абсолютная тишина давит на уши. Тэхён выходит с другой стороны, в его руке мелькает длинное изогнутое лезвие мачете. — Откуда ты его взял? — вырывается у Чонгука, когда он бросает взгляд на окровавленное оружие и невольно вспоминает наручники на чужих запястьях. Тэхён ловко крутит мачете в руке, будто это не смертоносная железка, а шариковая ручка. — Украл в охотничьем магазине. — Это правда? — сомневается Чонгук. — Или ты… Он не договаривает, но Тэхён понимает его с полуслова и закатывает глаза. — Будь я серийным маньяком-убийцей, зачем бы мне, спрашивается, возиться с тобой? Я бы уже давно прикончил тебя и сделал из твоего черепа подсвечник. Экономичнее и практичнее. — Извини, — бормочет Чонгук, почувствовав укол стыда, но настороженность никуда не исчезает. Он всё ещё ничего не знает об этом парне. Доверять ему — всё равно что играть в русскую рулетку. — Пошли, — коротко бросает Тэхён, кивнув в сторону тёмного входа в клинику. — Нужно вести себя как можно тише, — шепчет он, первым делая шаг к распахнутой стеклянной двери. Тэхён лишь кивает в ответ, заняв позицию позади него. Внутри клиника похожа на поле боя после штурма. Мебель перевёрнута, медицинские карты и инструменты валяются на полу. И повсюду... повсюду лежат тела. Чонгук старается не смотреть вниз, не всматриваться в лица, дыша ртом, чтобы не чувствовать тяжёлый, сладковато-медный запах смерти и безумия, витавший в воздухе. Но, несмотря на весь давящий ужас, он чувствует странное иррациональное спокойствие. Потому что за его спиной, с окровавленным мачете в руке, идёт тот, кто уже один раз вытащил его из пасти этого ада. И пока этот безумец рядом, кажется, что есть хоть какой-то шанс выйти отсюда живым. Они осторожно заглядывают в кабинеты, застывая у каждой двери. Тишина в клинике гнетущая, нарушаемая лишь хрустом стекла под ногами и их собственным приглушённым дыханием. Когда они доходят до кабинета отца, Чонгук замирает перед дверью, закрыв глаза. Он потерял маму. Но внутри, вопреки всему, всё ещё тлеет крошечная упрямая надежда снова увидеть отца. Он так сильно хочет этого, что аж больно. Чонгук медленно поворачивает круглую ручку и отворяет дверь. Внутри не так разрушено, как в коридоре. Стол слегка сдвинут, стул опрокинут. Но отца здесь нет. Облегчение и разочарование накатывают одновременно, и он чувствует, как в груди с треском лопается последняя надежда. Он вспоминает обрывок звонка отца: «здесь... забирают...». Кого? Заражённых? Или... врачей? Обойдя стол, Чонгук берёт в руки тяжёлую серебряную рамку с семейной фотографией. На ней они все трое — улыбающиеся, счастливые, в прежнем мире. Он закусывает губу до боли, чтобы не расплакаться. — Твой отец мог успеть убежать, — тихо, неожиданно мягко говорит Тэхён, ломая тишину. Он стоит у двери, наблюдая за ним. Чонгук крепче сжимает рамку и с усилием кивает. Он аккуратно достаёт фотографию и бережно прячет её в карман джинсов. Пусть его семья будет с ним хотя бы так. — Давай уйдём отсюда. Тэхён кивает и открывает дверь. И прямо за ней, в полуметре, стоит она. Заражённая медсестра в разорванном белом халате, с испачканным кровью лицом. Её жёлтые глаза наполняются желанием разорвать. Он молниеносно захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. Дверь тут же трясётся от мощных, яростных ударов. — Прости, — испуганно выдыхает Чонгук, инстинктивно отступая на шаг. — Прекрати извиняться, — резко бросает Тэхён, не отрываясь от двери. Его мышцы напрягаются, сдерживая натиск. — Я серьёзно. Сколько раз ты уже просил у меня прощения? Экономь силы, лапуль. — Но откуда она взялась? — Она валялась без дела у регистрационной стойки. Видимо, почуяла свежий ужин. Надо надеяться, что она тут праздновала в одиночестве. Тэхён делает глубокий вдох, перехватывает мачете поудобнее и резко отскакивает от двери, распахнув её. Заражённая медсестра, уже вломившаяся внутрь, на мгновение теряет равновесие. Этого мгновения хватает. Вспышка стали в полумраке, короткий влажный звук — и её тело грузно сваливается на пол, а голова катится под сдвинутый стол. Тэхён встряхивает плечами, сбрасывая напряжение. — Чёрт, я начинаю чувствовать себя Красной Королевой. — Что? — Чонгук смотрит на него, не понимая. — Ты что, «Алису в Стране Чудес» не смотрел? — Тэхён поднимает бровь, взмахивая мачете, чтобы очистить от крови. — Смотрел, — растерянно кивает Чонгук. — Чудно. Тогда поехали из этой чудесной страны к чёртовой матери, пока нас не окружило всё её безумное королевство. Здесь пахнет смертью и глупыми вопросами. Чонгук следует за Тэхёном, поспешно переступая через тело на полу. В голове мелькает странная мысль, что Тэхён больше похож на Чеширского Кота, чем на Красную Королеву. Так же неуловим, безумен и появляется из ниоткуда. Они выбегают на улицу. Прохладный ночной воздух бьёт в лицо, пахнущий свободой и опасностью. Без лишних слов они запрыгивают обратно в «Порше», дверцы синхронно захлопываются. Тэхён резко заводит двигатель. Автомобиль срывается с места, оставляя за собой клинику, — этот склеп прошлой счастливой жизни. — Спасибо, — голос Чонгука звучит тихо, но чётко в рёве двигателя. — Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. — Мне достаточно и этого слова, — Тэхён бросает на него короткий взгляд, его ухмылка смягчается на мгновение. — Честное слово. — Но ты рисковал собой. Уже дважды. А я… — он замолкает, чувствуя тяжесть этого неоплаченного долга. — А ты ничего мне не должен. Считай, я просто альтруист. Хотя твой приятель недавно назвал меня анархистом, — Тэхён фыркает. — Что, впрочем, недалеко от правды. Чонгук смотрит на полуразрушенный город за окном, где пламя лижет остатки цивилизации. Его взгляд скользит по искорёженным машинам, тёмным окнам, в которых иногда мелькает движение. В груди тяжелеет холодный камень. Это не просто разруха. Это конец всего, что он знал. Университет, планы на будущее — всё это теперь кажется наивным детским рисунком, смытым дождём апокалипсиса. — Сейчас анархия правит миром, — тихо отмечает он. Тэхён поворачивается к нему. В его глазах вспыхивает опасный огонёк, смесь безумия и странного прозрения. — О, нет, лапуль. Только начинает, — он усмехается. — Это всего лишь прелюдия. Разминка. Мне кажется, её звёздный час ещё впереди. Чонгук чувствует, как по спине пробегают ледяные мурашки. Он инстинктивно обнимает себя за плечи, хотя в салоне не холодно. — Что... что может быть хуже этого? — шепчет он с ужасом перед тем, что уже кажется пределом кошмара. Тэхён выдыхает. Его ухмылка медленно сползает с лица, сменяясь необычной для него серьёзностью. Он смотрит на Чонгука с горечью и усталостью. — Люди, — произносит он тихо. — Когда закончится еда, вода. Когда исчезнет последняя видимость порядка. Вот тогда ты увидишь, на что способны твои соседи, друзья... и даже родственники. Анархия — это просто свобода. Свобода быть тем, кем ты всегда был внутри. А люди... люди гораздо страшнее любого вируса. В салоне повисает тяжёлое молчание. Слова Тэхёна оседают в сознании Чонгука, обрастая леденящими душу подробностями. Он смотрит на свои израненные руки и представляет, на что он сам может быть способен, чтобы выжить. На что ему придётся пойти? «Порше» летит по пустынной улице, увозя их в самое сердце неизвестности. А в голове у Чонгука звенит один-единственный вопрос: что страшнее — монстры за дверью, или монстры, которые могут проснуться внутри нас? Ответа нет. Есть только дорога вперёд — в наступающую тьму.