Nexodon

Как только город остаётся позади, Чонгук судорожно выдыхает и прислоняется лбом к прохладному стеклу. Нет, он не чувствует облегчения — слишком многое потеряно. Слишком много ран, которые ещё долго будут кровоточить. Но некое подобие безопасности, исходящее от прочного кузова автомобиля и непоколебимой уверенности Тэхёна, окутывает его, позволяя мышцам, наконец, расслабиться. Они несутся по прямой трассе, с обеих сторон которой снова нависает тёмная, безмолвная стена леса. Чонгук бросает осторожный взгляд на профиль Тэхёна. Загадочный, опасный, непредсказуемый этот бунтарь... но в его поступках сквозит странная искривлённая честность. Он спас его. Дважды. Пошёл в клинику, хотя мог просто уехать. И эти шутки, за которыми, если верить его же словам, прячется правда. А может, он просто мастерски разыгрывает спектакль? — Тэхён, — тихо зовёт Чонгук. — М? — тот не отводит глаз от дороги. — А кем ты был до всего этого? Сердце Чонгука учащённо бьётся. Он чувствует лёгкое волнение, смешанное со страхом. Боится услышать что-то ужасное, что навсегда разделит их. Но знать — хочет. Надо. Тэхён бросает на него короткий лукавый взгляд, полный привычного веселья. — Я частный предприниматель, — легко отвечает он. — Свободный художник, если хочешь. Оказываю... разносторонние услуги. — Я тебе не верю, — хмурится Чонгук. Тэхён преувеличенно вздыхает, будто его обидели самым страшным образом. — Ну вот, опять. Никто мне не верит. А я такой искренний и открытый парень, — он покачивает головой, делая вид, что огорчён. — Ладно, лапуль. Скажем так: я занимался тем, что находил... потерянные вещи... и возвращал их... заинтересованным лицам. Иногда находил вещи, которые ещё даже не потерялись. Предпринимательская жилка, что поделать. В салоне на секунду повисает тишина. Чонгук переваривает эти слова, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Ты... вор? — вырывается у него шёпотом. Тэхён поворачивается к нему. Его ухмылка не сходит с лица, но в глазах появляется что-то острое, предупреждающее. — Я специалист по перераспределению активов. Звучит солиднее, да? Меньше вопросов, меньше моральных терзаний. В новом мире, — он кивает на лес за окном, — такие навыки пригодятся больше, чем твои учебники. Успокойся, я не съем тебя. По крайней мере, пока ты мне не надоешь. И возвращает взгляд на дорогу, оставляя Чонгука наедине с новой тревожной правдой. Вор. Преступник. Человек из того мира, с которым он никогда бы не столкнулся в своей прежней упорядоченной жизни. Но теперь это его спаситель. Судьба… и правда штука забавная и жестокая. Чонгук молча смотрит на свои руки, которые ещё несколько месяцев назад держали лабораторные пробирки, а теперь сжимают рюкзак с остатками прошлого. — Я учусь… то есть учился на биотехнолога, — вдруг говорит он, ломая тягостное молчание. Ему почему-то важно сказать это. Важно, чтобы Тэхён знал, что он не просто «лапуля». — Я тоже кое-что знаю и умею. Тэхён фыркает, не отводя глаз от дороги. — То есть ты хотел ковыряться во всякой дряни в лаборатории после выпуска? Перспективно. Особенно сейчас, — в его голосе слышится язвительная насмешка. Чонгук на мгновение замирает, чувствуя знакомый укол обиды. Но затем выпрямляется. Нет, он не позволит себя унизить. Не в этом. — Биотехнологи не «ковыряются в дряни», — его голос звучит твёрже, чем он ожидал. — Мы создаём новые штаммы бактерий для очистки окружающей среды. Разрабатываем методы генной терапии для лечения болезней, которые раньше считались неизлечимыми. Мы изучаем, как можно с помощью микроорганизмов создавать новые материалы, топливо... даже еду. То, что может спасти жизни. В том числе, возможно, и сейчас. Он не знает, зачем говорит всё это человеку, который явно далёк от науки. Но ему нужно доказать. Себе? Тэхёну? Что его знания тоже имеют ценность в этом новом, сошедшем с ума мире. Тэхён молча слушает, ухмылка на его лице исчезает. Он бросает на Чонгука короткий, оценивающий взгляд, будто заново открывая для себя своего попутчика. — Еду, говоришь? — переспрашивает он, в его голосе внезапно появляется деловая жилка. — Это... уже интереснее. Гораздо интереснее, чем качать колёса у брошенных машин. — Ты… качал колёса? — не удерживается от вопроса Чонгук, пытаясь представить этого человека, делающего что-то столь приземлённое. — Ты задаёшь так много вопросов, — Тэхён покачивает головой, но в его тоне нет злости, лишь лёгкая усталость. — Я занимался разной работой. Самой разной. Поэтому многое умею и знаю. — Извини… — автоматически выдаёт он, снова чувствуя себя не в своей тарелке. — Перестань уже просить у меня прощения, — Тэхён бросает на него быстрый взгляд. — Ты не раздражаешь меня вопросами. Просто... не на все из них я хочу отвечать. В некоторых ответах слишком много прошлого. А оно, — он резко дёргает рулем, объезжая яму на дороге, — как эта дорога. Чем меньше на него смотришь, тем меньше трясёт. Тэхён снова сосредотачивается на дороге, но напряжённость в салоне немного спадает. Это не отказ, а скорее... установление границ. Чонгук не настаивает. Он понимает, что они всего лишь незнакомцы, которых случайно столкнула судьба в эпицентре всеобщего разрушения. И меньше всего ему хочется казаться навязчивым. Впереди, на трассе, начинает мелькать затор из брошенных машин, образовавший стихийный барьер. А на обочине, у самой кромки леса, горит небольшой, но яркий костёр. Вокруг него копошатся люди — живые, не заражённые. — Это… лагерь? — предполагает Чонгук, прищуриваясь и пытаясь разглядеть в сумерках детали. Среди этих силуэтов его взгляд выхватывает одну высокую, знакомую до боли фигуру. Мужчина стоит спиной к дороге, но эту уверенную, командирскую стойку, эти широкие плечи Чонгук узнал бы из тысячи. Слишком часто видел её на лекциях, в автобусе, в свете костра в ту злополучную поездку. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой — на этот раз от внезапной щемящей надежды. — Остановись, — твёрдо просит он. Тэхён, не задавая лишних вопросов, плавно выжимает тормоз и съезжает на обочину. Ярко-красный «Порше» моментально привлекает внимание людей у костра. Несколько человек напряжённо выпрямляются, а один из них — тот самый высокий мужчина — медленно поворачивается лицом к дороге. Чонгук видит его лицо. Измождённое, усталое, но то самое. Ким Сокджин. Он выходит на свежий, пахнущий дымом и хвоей воздух, и быстро подходит к нему. Взгляд перескакивает с изумлённого лица куратора на Минсу, который вдруг выходит из-за его спины, поправляя очки. На его обычно невозмутимом лице тоже читается лёгкий шок. — Я так рад видеть вас! — говорит Чонгук с лёгкой дрожью в голосе от переполняющих эмоций. Он не верит своим глазам. После всего, что произошло, найти своих в этом хаосе — кажется настоящим чудом. — Чонгук, — выдыхает Джин, и его голос срывается на хрипотцу. Он хватает парня за плечи, сжимая так сильно, будто проверяя, не мираж ли перед ним. — Господи, ты живой. Целый. — Должен признать, твоё появление вышло довольно эффектным, — сухо отмечает Минсу. Его взгляд скользит за спину Чонгука, где у капота «Порше» непринуждённо развалился Тэхён, пожимающий плечами в ответ на всеобщее внимание. — О. Это тот самый анархист. Интересно. По моим расчётам, вероятность его выживания после инцидента в бункере не превышала семи процентов. Тэхён лишь шире ухмыляется, услышав это. — Статистика — вещь упрямая, но я люблю бросать ей вызов. Джин, заметив бунтаря, мгновенно напрягается. Его плечи расправляются, взгляд становится острым, сканирующим — тем самым, которым он останавливал любые стычки в университете. Он ничего не забыл: ни паники в бункере, ни провокаций. Доверия к этому человеку у него нет, а его внезапное появление здесь ощущается как бомба замедленного действия. — Он не тронул тебя? — резко, без предисловий, спрашивает Джин, переводя взгляд на Чонгука. Его пальцы всё ещё сжимают его плечи, но теперь это не объятие, а проверка. Чонгук, слегка ошеломлённый таким напряжением, быстро кивает, а потом так же быстро качает головой, сбиваясь с толку. — Нет! То есть... да... то есть нет! Он не... он спас меня. Дважды. — О, — Джин медленно переводит взгляд на Тэхёна, его лицо выражает чистый, неподдельный скептицизм. Он отпускает Чонгука и делает шаг к автомобилю. — Теперь он герой. Как удобно. В его голосе — лёд. Он не верит ни единому слову. Для него Тэхён остаётся угрозой, хаосом в человеческом обличье, который появился в самый неподходящий момент. И сейчас его главная задача — защитить своих, даже от мнимого спасителя. Тэхён видит его подозрение и закатывает глаза с презрением. Этот вырядившийся в камуфляж тип откровенно действует на нервы. Ему очень повезло в бункере, когда ворвались солдаты. Иначе за его выходку Тэхён бы и впрямь сломал ему руки за то, что тот распустил их. — А ты, я смотрю, в солдатика поиграть решил? — он насмешливо кивает на автомат, висящий на плече у Джина. — Форма не по размеру, но позёрство на уровне. — Закрой рот, — парирует Джин без колебаний, его голос низкий и опасный. Он делает ещё полшага вперёд, создавая невидимый барьер между Тэхёном и студентами. — Как грубо, — Тэхён кладёт руку на сердце с фальшивым ужасом. — И это после того, как я вернул твоего ценного студента целым и невредимым. Ну, относительно невредимым, — он бросает взгляд на царапины на руках Чонгука. — Неблагодарность цветёт пышным цветом, я смотрю. Он говорит это с ухмылкой, но в его глазах — стальное предупреждение. Он не отступит. Не извинится. И уж точно не подчинится приказам этого вымученного солдафона. Воздух между ними трещит от напряжения, густой и раскалённый, будто вот-вот вспыхнет пламя. Чонгук бросает взгляд на напряжённого куратора, только сейчас замечая, что на нём действительно форма военного и оружие на плече. Откуда? Мысли путаются, пытаясь совместить образ привычного строгого сонбэнима с этим чужим обликом — солдата, частицы той самой системы, что заперла их в бункере. Но эти вопросы сметает нарастающая волна паники. Некомфортная обстановка накаляется вокруг, сжимая горло, как предвестник серьёзного кровавого конфликта, который уже чувствуется на вкус металлическим и горьким. Чонгук резко выскакивает между ними, вклиниваясь в пространство, готовое взорваться. — Прекратите! — голос неожиданно для него самого звучит громко и резко. Он смотрит на обоих, чувствуя, как его вдруг охватывает жгучее, всё сметающее раздражение. — Вам действительно нужны сейчас эти ссоры? Именно сейчас? Здесь? — Они снова ведут себя, как два самца в дикой природе, демонстрируя доминантность, — констатирует Минсу, скрещивая руки на груди. — Предсказуемо и нерационально. Тэхён коротко усмехается и отталкивается от капота своего «Порше», разворачиваясь к ним спиной. Джин стоит неподвижно, лишь желваки слегка подрагивают от напряжения. Он сверлит Тэхёна взглядом, холодным и тяжёлым, словно пытаясь прожечь им спину. Наблюдает, как тот небрежным движением открывает дверь со стороны водителя, готовясь исчезнуть так же внезапно, как и появился. — Стой, — вдруг раздается голос Чонгука. Он делает несколько неуверенных шагов к Тэхёну. — Ты... уезжаешь? — Ну да, — тот оборачивается к нему, свешивая руку на открытую дверь. Прохладный ветерок шевелит его тёмные волосы. — Хочешь — поехали со мной. Прежде чем Чонгук успевает ответить, раздается твёрдый голос Джина: — Он останется здесь, — звучит это как приказ. Тэхён медленно поворачивает голову, его глаза сужаются. Он поднимает бровь, на его губах появляется вызывающая ухмылка. — Почему это ты решаешь за него? — он бросает вызов, его голос намеренно расслаблен, но в нём слышится сталь. — Он что, твоя собственность? Или уже успел присягу ему принести? — Он под моей ответственностью, — голос Джина низок и опасен. — И пока я её не снял, он никуда не поедет с первым встречным. — Ох, простите, мистер Ответственность, — Тэхён пафосно кланяется, но в его глазах лишь насмешка. — А я и не знал, что ты тут главный. Чонгук смотрит то на одного, то на другого, чувствуя, как его затягивает в эту воронку противостояния. Он не желает быть яблоком раздора, вещью, за которую спорят. — Я... — он начинает, но его перебивает Минсу. — Интересно, — раздаётся его невозмутимый голос. — Почему вы не спросите самого Чонгука, чего хочет он? Или его мнение не имеет значения? Наступает короткая пауза. Джин хмурится, Тэхён усмехается, но оба на мгновение теряются. В эту секунду нерешительности Чонгук набирается смелости. — Я остаюсь, — тихо, но чётко говорит он, глядя прямо на Тэхёна. — Спасибо. Но... я остаюсь здесь. — Я уважаю твой выбор, — кивает Тэхён, в его глазах мелькает нечто похожее на одобрение. — Самостоятельность — редкий товар в наши дни. Чонгук поджимает губы и забирает свой рюкзак, который Тэхён протягивает ему. Но прежде, чем тот садится в салон, он тихо спрашивает: — Почему ты не хочешь остаться здесь? Здесь люди. Мы можем помочь друг другу. Куда ты вообще поедешь один? Тэхён бросает взгляд на лагерь, на испуганных людей и на его лице появляется откровенное презрение. — Я не собираюсь сидеть с кучкой напуганных овец, — он пожимает плечами. — Они затопчут друг друга при первой же опасности. Извини, лапуль, я такие тусовки не люблю. Предпочитаю полагаться на себя. Но ведь всего пару часов назад Чонгук сам был той самой напуганной овцой, которую чуть не разорвали в клочья собственные страхи и внешняя угроза… Он чувствует странную щемящую грусть от того, что им действительно придётся расстаться. Но он не может поехать с Тэхёном теперь, когда нашёл знакомых людей, которым может полноценно доверять. — Будь осторожен, — шёпотом произносит он. Тэхён несколько секунд молча смотрит ему в глаза, его пронзительный взгляд будто пытается прочитать каждую мысль на его лице, просканировать душу. Потом резко наклоняется к уху Чонгука. Его дыхание тёплое и учащённое, а шёпот настолько тихий, что его чувствуешь кожей больше, чем слышишь: — Обещай дожить до нашей следующей встречи. От этих слов, от внезапной близости, от странной нежности по щекам Чонгука разливается яркий румянец. Он инстинктивно отшатывается, широко распахнув глаза, и встречает насмешливые глаза Тэхёна. — Тогда… ты тоже должен мне это пообещать, — выдыхает он, сам удивляясь своей смелости. Тэхён усмехается, коротко и тихо, и подмигивает ему. Лёгкое, быстрое движение, полное какого-то дикого обаяния. Затем он опускается на сиденье. Дверь «Порше» с глухим стуком захлопывается, отделяя их друг от друга стеклом. Двигатель рычит, оживая, и мощный автомобиль резко разворачивается на узкой дороге, поднимая облако пыли, и уезжает. Чонгук ещё долго стоит и провожает взглядом исчезающий красный силуэт, пока тот не превращается в маленькую точку и не растворяется в темноте. На щеке будто до сих пор горит призрачное тепло того шёпота, а в ушах звенит наступившая тишина, внезапно показавшаяся ему гораздо громче и значительнее, чем рёв уходящего двигателя. — Не стоит доверять ему, — голос Джина звучит резко, как щелчок затвора. Он оказывается рядом, скрестив руки на груди, и смотрит в ту сторону, где только что скрылся «Порше». Его поза выражает напряженную готовность, а в глазах — тень чего-то знакомого, будто он уже видел таких, как Тэхён, и знает, чем это обычно заканчивается. Чонгук вздрагивает, отрываясь от своих мыслей. Он поворачивается к куратору, всё ещё чувствуя на щеке призрачное тепло. — Он кажется... хорошим парнем, — говорит Чонгук, пытаясь защитить того, кто спас ему жизнь. — В своём роде. Джин поворачивает голову к нему. В его глазах нет гнева, лишь усталая, почти отеческая серьёзность, от которой на душе становится одновременно спокойнее и тревожнее. — Хорошие парни не находятся вне закона, Чонгук, — он произносит это тихо, но так, что каждое слово отпечатывается в сознании. — И не носят наручники. Не забывай, кто он такой. Его шутки и машина — всего лишь маска. Под ней обычно скрывается то, во что лучше не всматриваться. Тяжёлая, уверенная рука куратора опускается на плечо Чонгука, и он чувствует всю тяжесть ответственности в этом жесте — тепло, вес и незримую поддержку, смешанную с предостережением. — Он спас тебя сегодня. И за это я ему... признателен. Но это не делает его другом. Доверять можно только тем, кого ты знаешь. А его ты не знаешь. Чонгук поджимает губы, чувствуя, как по щекам снова разливается лёгкий жар. Взгляд его непроизвольно уплывает туда, где скрылся красный «Порше», в темнеющую даль дороги, словно надеясь увидеть там хоть отсвет фар. — Это правда, — тихо соглашается он, избегая взгляда Джина. — Я не знаю его. Но в глубине души, там, куда не добирается голос разума, шевелится что-то тёплое и непослушное. Мысль-вспышка: а хотелось бы узнать. Узнать, что скрывается за этой ухмылкой и колючей бронёй. Почему Тэхён хочет быть один. И почему его шёпот вызвал такую бурю, заставив сердце биться чаще, а дыхание перехватывать. Чонгук быстро отгоняет эти мысли, почувствовав себя неловко. Это неправильно. Опасно. Безумно. Он с силой сжимает веки, словно пытаясь физически стереть образ насмешливого взгляда и ощущение тёплого шёпота на щеке. — Я буду осторожен, — наконец выдыхает он, больше для себя, чем для Джина. — Хорошо, пойдём в наш скромный уголок. Чонгук кивает и разворачивается к поселению, которое больше похоже на раненого зверя, прижавшегося к скале. Лагерь небольшой, здесь человек двадцать, от силы. В основном взрослые люди — ни одного ребёнка, что кажется неестественным и оттого еще более зловещим. Недалеко сидит седой старик с морщинистым лицом. Он с раздражением отгоняет от себя молодого парня с бутылкой воды в руках, бормоча что-то несвязное под нос. Тот лишь устало закатывает глаза и опускается на землю рядом, не отходя далеко. Чонгук замечает и других — некоторых в рваной, испачканной кровью одежде. Они сидят отдельно, с пустыми взглядами, уставившись в одну точку перед собой. Их молчание громче любых криков. Как только они подходят к отгороженному от остальных уголку, его взгляд сразу же натыкается на знакомый силуэт. Улыбка сама по себе начинает рождаться на лице — Кэнди! — но тут же замирает и умирает, не успев расцвести. Кэнди сидит на поваленном бревне, сгорбившись, как будто пытаясь стать меньше. На ней пижама с причудливыми котиками, которая теперь испещрена тёмными ржавыми пятнами. Её босые ноги грязные, в ссадинах и кровоподтёках. Она обнимает себя за плечи, но это не объятие — это судорожная попытка сдержать непрекращающуюся дрожь, которая буквально трясёт всё её тело. Ярко-розовых прядей больше нет. Её волосы взъерошены и спутаны, будто она отчаянно дралась. — Что... что с ней? — шёпотом вырывается у Чонгука. Он чувствует, как внутри всё сжимается. Джин, не глядя на него, достаёт из-за пазухи походную флягу, откручивает крышку и делает два глубоких жгучих глотка. Резкий запах спирта, смешанный с дымом от костра, доносится до Чонгука. Он не осуждает. Сейчас, наверное, это единственный способ хоть как-то заглушить стресс, сваренный из ужаса и беспомощности. — Они с Каной были соседками по комнате в общежитии, — так же тихо, без эмоций, отвечает Джин, глядя в сторону тёмного леса. — Когда всё началось, они бежали вместе. Держались за руки. Он снова подносит флягу ко рту, но не пьёт, просто держит её, сжимая металл так, что пальцы белеют. — Кану разорвали на её глазах. Буквально. А саму Кэнди чуть не пристрелили военные, приняв за одну из... них. Я случайно нашёл её в подвале общежития. Она там пряталась. Забрал с собой. Чонгук молча смотрит на сгорбленную фигуру девушки, и ему кажется, что он видит не человека, а живую дышащую боль, обёрнутую в окровавленную пижаму с котиками. За этот день каждый человек столкнулся с ужасом на улицах, и каждый потерял не только кого-то близкого, но и часть себя. Он искренне сочувствует Кэнди, и очень жаль Кану. Они не общались в университете, но… его душа болит за них обеих. Тишина между ними тянется несколько минут, прерываемая лишь потрескиванием костра и приглушёнными разговорами других выживших. Наконец Чонгук нарушает молчание, садясь рядом с Джином на потрескавшееся бревно. — Больше никого нет из наших? — Нет, — качает головой Джин, не отрывая взгляда от огня. — Мы с Кэнди приехали сюда около десяти часов назад, позже приехал Минсу на велосипеде, — он поворачивается к нему. — Здесь люди из других городов, Чонгук. Понимаешь, что это значит? — Безопасного места нигде нет, — с ужасом понимает Чонгук, и холодная волна безнадёжности омывает его. — Есть, просто мы не знаем о нём, — поправляет Джин со странной уверенностью. — О чём вы? — настороженно спрашивает он. — Ты думаешь, правительство не знало об этом? — Джин понижает голос до шёпота, наклоняясь ближе. — Оно ушло первым, пока всё было относительно спокойным. Эти твари вырвались из бункеров, где их держали. Или их кто-то выпустил. Глаза Чонгука расширяются от ужаса и недоверия. — Откуда вы знаете? — Я рыл информацию об этом, когда мы вернулись в город, — отвечает Джин, его лицо становится мрачным. — Это всё началось не так быстро, как мы думали. Просто сейчас всё вышло из-под контроля, — он бросает осторожный взгляд вокруг, прежде чем продолжить: — Все военные силы направлены на ликвидацию заражённых. Есть и те, кто ещё не обратился. Поэтому военные убивают и людей, чтобы устранить потенциальную угрозу. Чонгук чувствует, как земля уходит из-под ног. Его представление о порядке и безопасности рушится окончательно, сменяясь леденящим душу осознанием — они не просто жертвы катастрофы. Они мишени. Затем он переводит взгляд на оружие куратора и чуть отодвигается в сторону, внезапно осознавая, что сидит рядом с вооруженным человеком в камуфляже. — Откуда у вас оружие? И почему на вас форма военного? — его голос звучит тише, с оттенком недоверия. Джин осматривает себя, как будто впервые замечая свою экипировку, и сухо усмехается. Звук получается горьким, лишённым веселья. — Это... это моё прошлое. До того, как я стал вашим куратором, — он проводит рукой по груди. — Под формой бронежилет, а оружие, — его пальцы слегка касаются приклада автомата, — это не атака. Это защита. Наша защита. Он смотрит прямо на Чонгука, в его глазах нет скрытых намерений. Только усталая решимость. — В той жизни я научился двум вещам: как убивать и как выживать. Сегодня пригодилось второе. Чонгук поджимает губы и смотрит на свои раненные ладони. Они кажутся ему чужими, неприспособленными к новой реальности. Эти руки, привыкшие держать ручки и листать страницы учебников, теперь должны научиться держать оружие и совершать немыслимое. Горькая правда сжимает горло. Бегство и укрытие не будут вечными защитниками. Когда ресурсы иссякнут, тогда истинной угрозой станут не безумные от голода твари, а такие же выжившие — хитрые, расчётливые и безжалостные. Люди, чей разум способен изобретать тысячи способов причинить боль, чья жестокость не знает границ. — Мне тоже придётся научиться выживать, — признаётся он, переводя взгляд на куратора. Голос тихий, но в нём нет прежней растерянности, только тяжёлое, выстраданное понимание. — Но я боюсь, что не смогу. Джин смотрит на него не как строгий наставник, а как равный — человек, познавший тот же страх. — Ты боишься, как и все мы, — отвечает он с усталой, но понимающей улыбкой. — Ещё вчера ты был отличным студентом, а сегодня уже выживший. Разница лишь в том, что теперь экзамены сдаются не на бумаге, а в реальности. И цена ошибки куда выше. Он делает паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Ты всё сможешь, когда адаптируешься к новому, более опасному миру. Не сразу. Возможно, не без срывов. Но сможешь, — Джин наклоняется чуть ближе, его голос становится тише, но твёрже. — Преврати свой страх в силу или найди альтернативу, чтобы стать сильнее. Иначе действительно не сможешь. Страх — это не враг. Это топливо. Пока ты его чувствуешь — ты жив. И значит, у тебя есть шанс. Взгляд Джина скользит к Кэнди, затем возвращается к Чонгуку. — Одни учатся стрелять. Другие — лечить. Третьи — договариваться. Выживание — это не только про силу. Это про то, что ты можешь дать другим, чтобы они захотели тебя защитить. Или чему можешь научиться, чтобы защитить себя самому. Он кладёт руку на плечо Чонгука, словно собирается передать этим жестом опыт, тяжёлый и нежеланный, но необходимый. — Начни с малого. Не с «убить», а с «не дать убить себя». Остальное придёт. Или не придёт. Но ты хотя бы будешь жив, чтобы делать этот выбор. Чонгук кивает, чувствуя странное облегчение от этих слов. Они не требуют от него немедленно стать кем-то другим, а позволяют оставаться собой — пока что. — Спасибо, сонбэним. — Брось эти формальности, — Джин слегка сжимает его плечо. — Можешь звать меня просто Джин. Статус теперь не имеет никакого значения. Чонгук опускает взгляд, смущённо проводя пальцами по джинсам, словно стряхивает грязь. Старые привычки и уважение, вбитые годами учёбы, не так просто отбросить. — Сначала мне нужно привыкнуть к этому новому миру, поэтому я… пока не смогу называть вас по имени. Извините… — Сразу видно хорошее воспитание, — в голосе Джина нет насмешки, лишь ностальгия по миру, где такие мелочи ещё имели значение. — Но как знаешь. Он отнимает руку, давая понять, что разговор окончен, но оставляет между ними незримую нить понимания. Чонгук переводит взгляд на яркий костёр. Пламя танцует перед его глазами, отбрасывая трепещущие тени на лица сидящих вокруг людей. В этом хаосе и отчаянии огонь кажется единственной постоянной вещью — тёплой, живой, древней. Он согревает не только тело, но и душу, напоминая о домашнем очаге, который, быть может, уже никогда не удастся обрести вновь. Взгляд непроизвольно устремляется к звёздному небу, раскинувшемуся над ними бескрайним бархатным полотном. В городе Чонгук никогда не видел такого количества звёзд. Их свет тонул в оранжевом свечении уличных фонарей. Теперь же они сияют с пугающей красотой, наблюдая за человеческой трагедией с холодным величием. Чонгук никогда не был верующим. Наука, факты, логика — вот что всегда было его ориентирами. Но сейчас, под этим бескрайним небосводом, в мире, где рухнули все прежние законы, он чувствует странное смирение. Если Бог и правда существует, пусть он сведёт его с отцом. Не в молитве, а в тихом отчаянном шёпоте, обращённом к холодным звёздам, он заключает эту сделку с Вселенной. Всего один раз. Чтобы сказать то, что не успел. Чтобы попросить прощения за все несказанные слова и непроявленные чувства. Чтобы хотя бы знать, что его отец не стал одним из тех, кто бродит по улицам с пустым взглядом и ненасытным голодом. И в этой тихой просьбе, обращённой к пустоте, есть не только отчаяние, но и первая робкая надежда. Та самая, что заставляет продолжать жить, даже когда кажется, что всё кончено.