Nexodon

Танцующие языки пламени гипнотизируют Чонгука, заставляя забыть о кошмаре реальности. Взгляд блуждает по лицам, выхваченным из тьмы огнём, и невольно цепляется за мужчину, который с отсутствующим взглядом жуёт шоколадный батончик. И тут же отзывается его собственный организм: желудок сжимается от боли и громко урчит, а во рту обильно собирается слюна. Чонгук гулко сглатывает, с внезапной ясностью осознав, что почти двое суток ничего не ел. Стресс и адреналин эффективно подавляли все потребности. Теперь же, когда первая волна паники немного отступает, и сознание со скрипом начинает принимать новые правила этого мира, на сцену выходит самый базовый инстинкт. Но проблема в том, что удовлетворить его нечем. Походный рюкзак полон бесполезного хлама. Ни крошки еды, ни глотка воды. Чонгук не подумал об этом, когда убегал из дома. Мысль о том, чтобы подойти к кому-то — даже к Джину — и попросить еды, вызывает у него прилив жгучего стыда. Несмотря на то, что его окружают знакомые люди, он чувствует себя чужим, лишним ртом. Это ощущение собственной бесполезности так же мучительно, как и голод. Его размышления прерывает приближение Минсу. Чонгук поднимает взгляд и замечает рядом с ним высокого парня с тёмными, слегка взъерошенными волосами и вежливой улыбкой на усталом лице. Незнакомец одет в яркую кислотно-салатовую мастерку, которая испачкана грязью. Короткие спортивные шорты открывают вид на крепкие, но исцарапанные ноги с разбитыми в кровь коленями и свежими ссадинами на бёдрах. — Что такое, Минсу? — спрашивает Джин, прерывая тягостное молчание. — Это Хосок, — без лишних эмоций представляет Минсу и тут же опускается рядом с Кэнди, словно его миссия выполнена. Хосок остаётся стоять, бросив на него короткий недоумённый взгляд. — А как же… — У тебя есть язык, скажи сам, — отрезает Минсу. Джин и Чонгук переводят взгляд на Хосока, который продолжает улыбаться, но в его улыбке появляется заметная напряжённость. — Вам чем-то помочь? — подталкивает его к разговору Джин. — Я хотел у вас кое-что спросить, — говорит Хосок, нервно переступая с ноги на ногу. — Вы же главный здесь? Джин разводит руками, словно открещиваясь от нежеланного статуса, хотя военная форма и автомат на плече красноречиво выделяют его на фоне перепуганных, растерянных студентов. — Допустим, — кивает он, его взгляд становится оценивающим. — Вы не против, если я присоединюсь к вашей команде? — спрашивает Хосок, его улыбка становится чуть более надеющейся, но от этого не менее напряжённой. — К нашей команде? — переспрашивает Джин, поднимая бровь. — Да. Здесь все уже поделились на маленькие группы, — объясняет тот, делая жест рукой в сторону лагеря. — А вы кажетесь более собранными и… с оружием. — Допустим, — снова кивает он. — А зачем ты нам? Наступает тишина. Чонгук невольно вспоминает недавние слова куратора о выживании и понимает, что ему очень повезло найти маленькую часть своей группы. Что не приходится быть среди незнакомцев и доказывать свою полезность, как этому парню. Он смотрит на Хосока, который явно ищет слова, и чувствует странную смесь жалости и облегчения, что не оказался на его месте. — Честно признать, я не ожидал такого… теста, — говорит Хосок, его натянутая улыбка исчезает, сменяясь лёгкой растерянностью. — У меня три студента, которые ничего не умеют, — без обиняков заявляет Джин, поднимаясь на ноги. Это простая констатация факта, на которую Минсу и Чонгук невольно кивают, чувствуя горькую правду этих слов. — А ты предлагаешь мне взять тебя под своё сломанное крыло, — он скрещивает руки на груди, его взгляд становится тяжёлым. — Либо от тебя будет польза, либо ищи кого-то другого. Здесь нет места за просто так. Хосок замирает на мгновение, его взгляд бегает по лицам, ища поддержки, но находит лишь настороженное ожидание. Минсу изучает его с холодным любопытством, а Чонгук отводит глаза с лёгкой нервозностью, чувствуя себя не в своей тарелке. — Я... — Хосок запинается, затем выпрямляет спину, в его глазах вспыхивает решимость. — Я работал спасателем до... всего этого. Знаю основы первой помощи, могу оказать помощь раненым. И... — он делает паузу, собираясь с духом, — я быстро бегаю. Очень быстро. Могу быть разведчиком, предупреждать об опасности. Джин молча изучает его, взвешивая каждое слово. Брать незнакомца к себе рискованно. Он не рассчитывал на это, даже мыслей не было, чтобы создавать собственную команду выживших. Наложить жгут, обработать рану он и сам может с закрытыми глазами — армия научила его куда более сложным вещам. Взгляд скользит по лагерю, по испуганным, беспомощным лицам. Но лишняя пара рук... лишняя пара глаз... это может быть полезно. Особенно если этот парень и правда такой быстрый. Однако тут же в сознании всплывает холодная, железная логика выживания: доверять? Так просто? В такие времена даже самые благие намерения могут в мгновение ока обернуться предательством. Ударом в спину. Кражу припасов. Панику. Джин видит, как Хосок непроизвольно сжимает кулаки, как по его шее скатывается капля пота. Видит в его глазах не только надежду, но и отголоски того же ужаса, что и у всех них. — Ладно, — вздыхает он. — Остаёшься. На испытательный срок. Первая же ошибка — уходишь. Понятно? Хосок выдыхает с облегчением, его плечи, до этого напряжённые, наконец, расслабляются. Широкая, открытая улыбка возвращается на лицо, на этот раз искренняя. — Понятно. Спасибо. Я не подведу, — говорит он твёрдо, с лёгким кивком, в котором читается благодарность. Чонгук наблюдает за этой сценой, внутри него происходит странное, противоречивое смешение чувств. С одной стороны — жалость к Хосоку, который вынужден буквально выставлять напоказ свои навыки, торговать ими ради крова и защиты. С другой — трезвое осознание, что таков новый порядок вещей. Выживание становится главной валютой, а доверие превращается в роскошь, которую не все могут себе позволить. — Это Чонгук, это Кэнди, я Джин, — коротко, по-деловому представляет всех куратор, указывая подбородком на каждого. Взгляд задерживается на неподвижной фигуре Кэнди, в его глазах мелькает тень чего-то тяжёлого, прежде чем он переводит взгляд на Минсу. — Минсу, я так понимаю, ты уже знаешь. — Он оказал мне помощь в починке велосипеда, когда мои собственные попытки не увенчались успехом, — поправляет очки и уточняет Минсу. — Пустяки, — отмахивается Хосок, но по его довольной, чуть смущённой улыбке видно, что ему приятно это упоминание и возможность быть полезным. Он опускается на бревно рядом с Минсу, потирая затёкшие ноги. — Ты и правда бежал из города на велике? — удивляется Чонгук, с трудом представляя себе эту нелепую и отчаянную картину: Минсу на велосипеде пробирается через хаос на улицах. — У меня нет водительских прав, а садиться за руль отцовской машины, обладая лишь теоретическими знаниями по вождению, почерпнутыми из учебников, было бы неоправданным риском, — отмечает тот с присущей ему логичностью. — Бежал на чём мог. Это был наиболее рациональный из доступных вариантов. — Тебе ещё повезло, — усмехается Хосок, и все переводят на него взгляд. Он проводит рукой по взъерошенным волосам, собираясь с мыслями. — Я был на пробежке, когда всё началось. Услышал крики, взрывы... Потом рванул домой, запрыгнул на свой байк и летел из города как угорелый, но военные подбили мне колёса. Я полетел через руль, прямо в асфальт. Ласточкой. Как я себе шею не свернул, даже не знаю. Потом бежал сюда на своих двоих. Без остановки. — Но путь от города сюда километров десять, не меньше, — говорит Чонгук, с трудом представляя себе этот отчаянный спринт по дороге, полной опасности. Хосок хрипло смеётся, но без веселья. В его глазах лишь горькая усталость и остатки дикого страха. — Ну, на четвёртом километре я чуть лёгкие не выплюнул, — признаётся он, растирая ладонью грудь, как будто до сих пор чувствует жгучую боль. — Но когда хочешь жить, ты удивишься, на что способен. Бежал, пока в глазах не стемнело, спотыкался, падал... но поднимался и бежал дальше. Страх — лучший в мире тренер на выносливость. На мгновение все замолкают, каждый погружается в воспоминания о своём собственном бегстве, о личном кошмаре и невероятном везении, что позволило им всё ещё дышать. Чонгук с особой остротой понимает, как ему повезло встретить Тэхёна. Он сомневается, что смог бы повторить марафон Хосока. Сомневается, что вообще остался бы в живых, если бы не помощь — его наверняка бы подстрелили или разорвали ещё раньше… Их мрачные размышления внезапно разрывает хриплый, раздражённый крик, донёсшийся с другого конца лагеря: — Отстань от меня, я сказал! Молодой парень в голубом бомбере, к которому обращён крик, стоит к ним спиной. Но они видят, как напряжены его плечи, а пальцы с такой силой сжимают пластиковую бутылку, что та угрожающе хрустит. — Дед, хватит упрямиться. Выпей таблетки, а то совсем развалишься, — сквозь стиснутые зубы говорит парень. — А тебе какое дело? Оставь мои кости здесь греться! — не унимается старик, в его сорванном голосе смешиваются ярость, обида и полная беспомощность. — Я не шучу. Выпей. Таблетку. Сейчас же, — голос парня становится твёрже, в нём появляются стальные нотки, не терпящие возражений. — Или я правда оставлю тебя здесь одного. Решай. — Вылитый отец! Ни капли почтения к старикам! — фыркает старик, его сморщенное лицо искажается горькой гримасой презрения. Но после секундного упрямства он с неохотой хватает таблетку и закидывает в рот, с шумом запивая водой из протянутой бутылки. После чего демонстративно отворачивается, выставляя всем видом свою обиженную спину. — Они семья? — тихо озвучивает свою мысль Чонгук, наблюдая за ними. — Да, — так же тихо отвечает Хосок, не отводя взгляда от пары. — Этого... милого парня зовут Юнги, а как деда — не знаю. Слышал, они бежали из Тэгу. Одни из немногих, кто сумел оттуда выбраться. Все смотрят на Хосока с нескрываемым удивлением и лёгким подозрением, но тот продолжает смотреть на Юнги, словно изучая каждое его движение, каждый жест. — Твой знакомый? — спрашивает Джин намеренно сохраняя нейтральность в голосе, но в глубине глаз читается привычная профессиональная осторожность. — Нет, — качает головой Хосок, наконец, отрывая взгляд. — Я здесь уже давно. Поэтому успел кое-что услышать, уловить обрывки разговоров о каждом из этих людей. Здесь все друг о друге всё знают. Или думают, что знают. — А они в чьей команде? — снова спрашивает Чонгук, наблюдая, как Юнги с обречённым видом опускается на землю рядом с дедом. — Они сами по себе, — отвечает он, слегка пожимая плечами. — Как и многие здесь. Не все готовы брать ответственность за других. Каждый сам за себя — новый девиз. — Старика никто не возьмёт в команду, — сухо констатирует Минсу. — Он будет значительным образом замедлять передвижение группы, потребует дополнительных ресурсов, воды, пищи и постоянного ухода. В текущих условиях это абсолютно нерационально и снижает общие шансы на выживание. — Но ведь он не один, — отмечает Чонгук. — С ним его внук. Они держатся вместе. — Что лишь подтверждает мою точку зрения, — немедленно парирует Минсу, его голос остаётся ровным. — Молодой человек вынужден тратить силы и внимание на заботу о старике вместо того, чтобы быть полноценным эффективным участником группы. Это не просто снижает его личную полезность для выживания в целом, но и потенциально ставит под угрозу всех, кто может на него рассчитывать. Чонгук поджимает губы. Ледяная логика Минсу безупречна, как математическая формула, но она вызывает тошноту. Он мысленно ставит себя на место Юнги и с болезненной ясностью понимает: будь его семья сейчас здесь, он, не раздумывая, выбрал бы их. В этой мысли нет ни капли сомнения. Сквозь призму этого осознания он проникается глубочайшим уважением к незнакомому парню, сделавшему этот немыслимо трудный выбор. — Не всё измеряется полезностью, Минсу, — вдруг раздаётся спокойный, но весомый голос Джина. Он не смотрит ни на кого конкретно, его взгляд устремлён в темноту. — Иногда люди остаются людьми даже в аду. Держаться за семью — это одна из немногих вещей, что отделяет нас от дикарей. Минсу не отвечает, но слегка поджимает губы. В его обычно бесстрастном взгляде мелькает тень несогласия. Однако он остаётся молчаливым. Для него Джин остаётся не просто куратором, а одним из последних столпов порядка в этом рушащемся мире, и оспаривать его авторитет сейчас будет верхом иррациональности. — Может… может, пригласим их к нам? — тихо предлагает Чонгук, в его голосе слышится неуверенная, но упрямая надежда. Повисает тяжёлая пауза. Джин и Минсу синхронно поворачиваются к нему с откровенно недоумевающими взглядами. Даже Хосок замирает, переставая тереть ссадины на ногах. — Я против, — первым нарушает молчание Минсу. — Я уже изложил все логические аргументы. Это нерационально. Хосок опускает глаза, делая вид, что изучает свои раны, но в глубине души невольно надеется, что это безумное предложение получит шанс. Джин тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу, и упирается ладонью в своё колено. Его лицо, освещённое неровным светом костра, выражает глубочайшую, вымотавшую усталость и груз ответственности. — Чонгук, — начинает он мягко, но с той твёрдостью, что не оставляет места для возражений, — у нас не такая сильная группа. И у нас нет ресурсов, чтобы содержать пожилого человека. Его взгляд непроизвольно скользит в сторону Кэнди, которая всё так же сидит сгорбленная, словно раздавленная невидимым грузом своих воспоминаний. — Посмотри на неё. Она едва справляется с собственными демонами. Мы не можем взвалить на себя ещё и чужие. Я не хочу чувствовать вину, если с ним что-то случится по нашей вине. Или если его потребности поставят под угрозу кого-то из нас. Особенно тех, кто и так на грани. — Но... — пытается возразить Чонгук, голос дрожит от нахлынувших эмоций. Джин мягко, но решительно поднимает руку, останавливая его. — Я понимаю твоё сострадание. И, чёрт возьми, — его голос на мгновение становится теплее, — я даже горжусь, что в этом аду ты не забыл, что значит быть человеком, — но следующая фраза снова обретает стальную твёрдость: — Но нет. Это исключено. Наша единственная задача сейчас — сохранить тех, кто уже с нами. Дать им шанс оправиться и выжить. Чонгук опускает голову, чувствуя горький привкус поражения. Он понимает безжалостную логику Джина, слышит холодный расчёт Минсу... но где-то глубоко в груди остаётся щемящее, упрямое чувство, что они поступают неправильно. Что в мире, где с каждым часом остаётся всё меньше человечности, они только что добровольно отказались от ещё одной её крупицы. Наступает гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев и чьими-то прерывистыми вздохами. Некоторые из выживших уже спят прямо на голой земле. Другие сидят, уставившись в пламя пустыми глазами, боясь сомкнуть веки. Джин делает глоток из своей фляги, его лицо в оранжевых отсветах огня кажется высеченным из камня. Минсу читает какую-то книгу, старательно скрывая от остальных её название длинными пальцами. Хосок залепляет свои раны пластырями, которые ему дал Джин. Чонгук переводит взгляд на Кэнди. Она за всё это время так и не пошевелилась, застыв в своей скорбной позе, словно превратившись в памятник собственному горю. Он не знает, стоит ли к ней подсесть, попытаться поддержать. Помогут ли его слова, такие неуклюжие и беспомощные перед лицом её потери? Ему хочется сказать, что он понимает её чувства. Что он тоже видел ужас, тоже столкнулся с невыносимым. А может, стоит ей просто дать время? Время всё переварить, собрать по кусочкам рассыпавшуюся реальность? Чонгук и сам не понимает, как ему удаётся держаться на ногах после того, как рухнул весь его мир. Почему он может относительно свободно разговаривать и дышать, а не застыть, как Кэнди, в немом оцепенении? Он чувствует ту же боль внутри, острую и живую. Но какой-то крохотный упрямый огонёк надежды продолжает гореть в груди, согревая и позволяя поддерживать слабую, но всё же веру в то, что всё может измениться к лучшему. — Вы слышите? — вдруг говорит Хосок, замирая с пластырем в руке. Джин опускает флягу и хмурится, тело мгновенно напрягается, как у хищника, уловившего опасность. — Заражённые? Все вмиг напрягаются, взгляды лихорадочно бросаются по сторонам, вглядываясь в тёмную опушку леса. Но Хосок качает головой, не отрывая взгляда от ночного неба. — Такой звук, будто вертолёт. Повисает секунда полной тишины, и тогда все сразу поднимают головы, замирая в неестественных позах, вслушиваясь в ночную тишину. И действительно, где-то вдалеке нарастает низкий, вибрирующий гул. Джин поднимается во весь рост, взгляд становится острым, профессиональным. Он поворачивает голову, как радар, пытаясь определить направление. И через мгновение их глаза видят тёмный силуэт, быстро приближающийся с юга. — Это ударник, — с тревогой произносит Джин. — Что это значит? — настораживается Чонгук, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, перекрывая дыхание. — Боевой вертолёт, — встревоженно отвечает Минсу, его глаза неотрывно следят за траекторией полёта. — Предназначен для поражения наземных и низколетящих воздушных целей. Вооружение... — И куда он летит? — перебивает его Хосок, тоже вскакивая на ноги. — В сторону Сеула, — без колебаний мрачно отвечает Джин. Все, как по команде, переводят взгляд в сторону города. Только теперь тьма на горизонте кажется им не просто отсутствием света, а чем-то тяжёлым, зловещим, полным неведомой угрозы. — Не говорите, что они собираются… — с ужасом выдыхает Чонгук, но слова застревают у него в горле. Ответом ему становится гнетущая тишина, в которой повисает невысказанный ужас от понимания. Те, кто должен их защищать, теперь видят лишь один способ справиться с заразой — стереть всё с лица земли. Спустя пару минут напряжённого ожидания они видят её — ослепительную вспышку, озарившую горизонт адским светом. Через несколько секунд до них докатывается отдалённый гул, и земля под ногами слегка дрожит, словно в страхе. Кэнди резко вздрагивает, закрывая голову руками. Её тело снова сковывает судорожная дрожь. Все остальные в немом ужасе смотрят на тёмный столб дыма, поднимающийся к небу. Затем взрывы повторяются. Снова и снова. Каждый огненный гриб заставляет сердца сжиматься. Лагерь мгновенно оживает — люди вскакивают, поднимается тревожный гул. — Они… они… — Чонгук не может вымолвить слова, его руки непроизвольно трясутся. — Они ликвидируют угрозу, — мрачно говорит Джин, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. — Но там могли остаться люди, — с неподдельным ужасом добавляет Хосок. — Выжившие… как мы… Джин медленно поворачивается к ним. В его глазах ледяная ясность, от которой кровь стынет в жилах. — Для них мы теперь тоже угроза. Неважно, заражены мы или нет. Последние слова повисают в воздухе, холодные и окончательные. В этот момент взрывная волна очередного удара доносится до них, заставляя всех рефлекторно пригнуться. Воздух наполняется едким запахом гари и чем-то химическим, горьким. — Думаю, нам надо уходить, — серьёзно говорит Хосок, его обычно расслабленная поза сменяется собранностью. — Сейчас же уходить и прятаться. — Куда нам идти? — растерянно спрашивает Чонгук, озираясь вокруг, словно впервые видя окружающий их лес, который из укрытия превращается в потенциальную ловушку. — Если они заметят нас, могут подумать, что мы толпа заражённых и сбросить бомбу. Поверь, — он смотрит прямо на Чонгука, — это был не коктейль Молотова. — Он прав, — подтверждает Минсу. — Интенсивность вспышек и характер звуковой волны указывают на применение авиационных бомб значительной мощности, вероятно, объёмного взрыва. Они уничтожают всё в радиусе поражения. Без разбора. — Я согласен, — говорит Джин, его взгляд скользит по охваченному паникой лагерю. — Лучше перестраховаться и найти другое укрытие. В лесу. Все кивают, лица бледные, но решительные. Он разворачивается к остальным выжившим и кричит, перекрывая нарастающий гул: — Уходите все отсюда! Город бомбят, и мы можем быть следующими, если они заметят! Лагерь взрывается хаотичным движением. Люди хватают свои жалкие пожитки, гасят костёр, засыпая его землёй. Чонгук быстро накидывает рюкзак и опускается перед Кэнди: — Эй, нам нужно уходить отсюда, — тихо говорит он, стараясь поймать её взгляд. Та не отвечает, её глаза пусты и неподвижны. — Кэнди, пожалуйста, ты должна пойти с нами. — Бери её, Чонгук, и пошли, — бросает Джин, проходя мимо со своим армейским рюкзаком. Чонгук смотрит на Хосока, который стоит наготове, без вещей, но с решимостью в глазах. — Поможешь мне посадить её на спину? — он сбрасывает рюкзак, и Минсу ловко подхватывает его, закидывая себе на плечо рядом со своим. — Быстрее, — торопит тот, прислушиваясь к нарастающему гулу. — Вертолёт возвращается. Хосок и Чонгук аккуратно поднимают Кэнди. Она безвольно обвисает в их руках. Чонгук сажает её себе на спину, придерживая под коленями. — Только держись, — шепчет он, хотя знает, что она его не слышит. Они уже готовы бежать, сделать первый шаг в неизвестность, когда их внимание приковывает отчаянный, прерывистый спор, раздающийся неподалёку: — Дед, вставай, говорю же! Здесь опасно! — кричит Юнги. — Я с места не сдвинусь! Помру здесь, какая мне разница! — упрямо ворчит старик, с силой отталкивая его руку. — Тогда я тоже останусь здесь, — твёрдо, без тени сомнения заявляет тот. — Помрём вместе. Как в старые времена. Хосок и Чонгук переглядываются. Никаких слов не нужно — один взгляд, и они понимают друг друга с полуслова. Хосок резко разворачивается и несколькими быстрыми шагами подбегает к ним. — Господин, нам действительно нужно уходить как можно скорее, — говорит он старику. На его лице появляется неуместно вежливая улыбка, словно он предлагает помочь перейти дорогу, а не спасает от верной смерти. — Пошёл отсюда, иуда! Предатель! — кричит дед, размахивая тростью. Но Хосок уже действует. Ловким движением он уклоняется от трости, подхватывает старика и закидывает себе на плечо, как мешок с картошкой. Тот повисает вниз головой, его крики и ругань мгновенно превращаются в невнятное бормотание. У внука глаза буквально на лоб лезут от шока и неожиданности. — Надо бежать. Сейчас, — коротко бросает Хосок ошеломлённому Юнги и бежит в сторону тёмного леса, неся на плече борющегося и ругающегося старика. Юнги на секунду замирает, мозг отказывается обрабатывать произошедшее. Затем он инстинктивно хватает свой рюкзак и вместе с Чонгуком бежит следом. За спиной всё ближе и громче нарастает зловещий гул вертолётных лопастей, напоминая, что смерть совсем рядом и у них нет права на ошибку. Они успевают отбежать на несколько десятков метров, когда мир взрывается за их спинами. Сначала ослепительная молочно-белая вспышка, на мгновение превращающая ночь в день и отбрасывающая их собственные тени далеко вперёд, вглубь леса. Затем звенящая тишина, длящаяся меньше секунды, но кажущаяся вечностью. И потом на них обрушивается ударная волна. Это не просто звук — это физическая сила, невидимая, сокрушительная стена сжатого воздуха и энергии. Она бьёт им в спины, подхватывает и отшвыривает, как ураган сухие листья. Чонгука отбрасывает в сторону. Кэнди выскальзывает из его ослабевших рук и отлетает, как пушинка, в густые папоротники неподалёку. Сам он кувыркается через колючие кусты, полностью теряя ориентацию в пространстве. Воздух вырывается из его лёгких с болезненным, хриплым стоном. Он с силой ударяется плечом о ствол старого дерева, и яркая, жгучая боль пронзает всё его тело, заставляя слёзы застилать глаза. Хосок со стариком на плече спотыкается о корень и летит вперёд, инстинктивно пригнув голову и пытаясь защитить свою бесценную ношу. Они оба, переплетённые, катятся по заросшему папоротником склону, быстро исчезая из вида в густых зарослях. Юнги отрывается от земли совсем, превращаясь в летящую фигуру с беспомощно раскинутыми руками. Он с размаху врезается в заросли колючего кустарника. Острые шипы впиваются в кожу, рвут ткань его голубого бомбера, но густые, упругие ветки смягчают падение, приняв его на себя, как живая амортизирующая сетка. Минсу успевает ухватиться за толстый корень дерева и плотно прижимается к земле, закрывая голову свободной рукой, пока вокруг него с громким треском ломаются ветки, срывается кора и сыплется дождь из листвы и хвои. Земля под ними дрожит и гудит, как живая. Воздух наполняется едким химическим запахом гари, расплавленного металла и чего-то невыразимо горького. Над лесом повисает тревожная тишина, нарушаемая лишь отдалённым, но яростным потрескиванием горящих деревьев — одна за другой взрываются и сгорают машины, оставленные в лагере. Чонгук первым приходит в себя. Он с трудом поднимает голову, отплёвываясь от земли и крови на губах. В ушах стоит звон, заглушающий все другие звуки. Тело ноет и протестует против каждого движения. — Все... все живы? — хрипит он. Но ему никто не отвечает. Только треск пожара где-то позади и лёгкий шелест опадающей листвы нарушают звенящую тишину. Он с усилием переворачивается на бок, боль пронзает плечо, и он замирает, прислушиваясь. Ни криков, ни стонов, ни даже дыхания — кроме своего собственного, прерывистого и хриплого. Чонгук словно остаётся совершенно один в этом внезапно опустевшем тёмном лесу. Холодная волна паники подкатывает к горлу, но он с силой сглатывает её, заставляя себя дышать глубже. Они должны быть здесь. Все должны быть здесь. Они просто оглушены, как и он. Они должны быть.